Шаман императора

Их казнили на рассвете. Они не были первыми: удушливая вонь горящей плоти и истошные крики сжигаемых заживо доносились сверху, становясь все отчетливее по мере того, как Мирон и Слава со своими конвоирами поднимались выше по этажам: третий, второй, первый. Снаружи подземелья оказался квадратный двор-колодец, со всех сторон окруженный высокими глухими стенами. Это был тот самый внутренний двор монастыря Святого Ромула, о котором ходило столько зловещих слухов. То самое место, из которого никто не возвращался. Высоченные стены, казалось, сходились далеко вверху, замыкая в себе крошечный клочок розовато-сиреневого рассветного неба, словно и его тоже заключили в тюрьму. Кремационная яма находилась в центре двора, огороженная с трех сторон дополнительной оградой из почерневших, закопченных кирпичей. Из ямы валил ядовитый дым, было слышно потрескивание пламени и его глухой, свирепый рокот. Крики к тому времени уже стихли. Снаружи невозможно было заглянуть внутрь ямы, и Мирон подумал, что это к лучшему. Он повернул голову и посмотрел на Славу, которого, как и самого Мирона, крепко держали за локти и плечи двое здоровенных монахов. Слава не вернул ему взгляд. Он не отрываясь смотрел на яму и безостановочно шевелил губами. Кляпа во рту у него в этот раз не было. Анатолий уже понял, на что Слава способен, а на что нет. Слава не способен защитить себя, проклясть своего врага или вызвать из астрального мира демона себе на помощь. И также он не способен воскрешать мертвых. Когда Анатолий это понял, он не взъярился, как боялся Мирон, и не потащил их снова в пыточную камеру, не стал дробить их кости и рвать им жилы. Вернувшись с последнего допроса, Слава тихим, тусклым голосом сказал, что Анатолий попросил у него прощения. За свою ошибку, за то, что возлагал на него слишком большие надежды. И за то, что должен сделать теперь. Слава был прав: их с Мироном не могли отпустить, они знали слишком много. Все, что мог им подарить Анатолий — быструю смерть. То есть относительно быструю, и уж точно не легкую. Если бы он был хоть немного способен к состраданию, то дал бы им оружие для самоубийства или просто приказал тюремщику свернуть им шеи. Но он так не мог. В конце концов, он обвинил их обоих в ереси, и подозрительная смерть узников в камере могла вызвать лишние вопросы. Поэтому их судили стремительным судом инквизиции при закрытых дверях. Анатолий был судьей, защитником и обвинителем в одном лице. Это допускалось уставом ромульцев и входило в их полномочия: монах ордена мог вершить суд единолично, выносить приговор и приводить его в исполнение в полной тайне, если это отвечало интересам Святого Престола. На суде, кроме инквизитора, обвиняемых и охраны, присутствовал лишь секретарь. Он скрупулезно внес в протокол, что подсудимые полностью признали вину, поэтому избавляются от наказания искупительными пытками и приговариваются к быстрому очищению огнем. Другим узникам монастыря, тем, кого судили тогда же или днем раньше, повезло меньше. Судя по крикам, с которыми их тащили на место казни, искупительных пыток они, в отличие от Мирона со Славой, не избежали. Слава неотрывно смотрел вперед и шептал. Анатолий стоял с противоположной стороны ямы, там, где не было ограды, сложив руки на поясе и глядя вниз, в гудящую пасть костра. Когда он поднял голову, его глаза наполняла печаль. Мирон ответил ему взглядом, полным самой искренней, незамутненной, кристально чистой ненависти. Что бы он ни отдал, чтобы спихнуть этого ублюдка в яму вместо себя! Или хотя бы утащить с собой. Но это было невозможно, у них со Славой по-прежнему были скованы руки. Им не вырваться, не избежать этого. Не избежать своей участи. «Ну давай, — яростно думал Мирон. — Ебаный бехелит, чего тебе еще надо?! Слава же сказал, что это и есть условие. Я хочу избежать своей участи. Сука, блядь, нахуй, я хочу ее избежать! Любой ценой! Любой ценой, сука, слышишь меня?! Где ты?!» Он готов был заорать все это вслух, но в горле стоял ком. Слава шептал. Он вышел из камеры на казнь спокойно, сохраняя достоинство, но сейчас Мирон опасался, что он все-таки тронулся мозгами. Раз даже теперь продолжает заклинать свою долбанную тварь. Даже теперь. Она не придет, много раз могла прийти. Анатолий даже позволил Славе покурить его травы, которыми он углублял транс для лучшего контакта с астральным миром — и все без толку. Ее нет. Может, ее не было вообще никогда. А у Мирона со Славой просто общее сумасшествие, один психоз на двоих. И общие галлюцинации. Так же бывает, когда люди слишком сильно любят друг друга? Наверное, бывает. Их обвели вокруг ямы. Мирона затошнило от вони, ударившей в лицо, он закашлялся, давясь и боясь сблевануть. Валивший снизу дым был таким густым, что ел глаза. Было трудно рассмотреть монахов, двумя рядами стоящих по бокам от Анатолия. Конвоиры остановились. Анатолий шагнул к осужденным, в его руке мелькнул ключ от наручников. Он освободил руки Славе, а потом и Мирону. — Мне жаль, — сказал он так тихо, что Мирон скорее угадал его слова по движению губ, чем услышал. И отступил в сторону, уходя с расстояний вытянутой руки. Конвоиры все еще держали Мирона за плечи, он не мог сбросить их, не мог вырваться и вцепиться этому ублюдку в горло. — Ты и сам когда-нибудь сгоришь. В этом же самом дерьме, — хрипло сказал он, но Анатолий уже отвернулся от него. И кивнул стоящему рядом палачу. Мирон на секунду закрыл глаза. Его рука дернулась, чтобы схватить и сжать висящий на шее бехелит — в последней отчаянной попытке. Но он не успел. Славины пальцы обвилb его руку, и Мирон невольно поморщился, когда они задели запястье, изодранное о стальные браслеты наручников. Мирон со Славой стояли, судорожно сжав руки, вдыхая дым и пепел, обжигаемые исходящим из ямы нестерпимым жаром. — Во имя Господа Всемогущего, — начал Анатолий, — именем Понтифика, властью, данной мне Святым Престолом… Он еще говорил, но Мирон его уже не слышал. У него вдруг загудело в ушах. Гул нарастал, и когда через несколько секунд Анатолий замолчал, а остальные монахи беспокойно зашевелились, Мирон понял, что не только он слышит этот гул. Славины пальцы на его руке сжались еще крепче. Его черные волосы, присыпанные поднимавшимся из ямы пеплом, резко рванул ветер. Откуда ветер в каменном колодце, подпирающем небо? Мирон внезапно понял, что Слава читает речитатив. Теперь вслух. С той бешеной скоростью, чужеродной отстраненностью, абсолютной сосредоточенностью, как делал это в ту первую ночь в лесу, когда Мирон узнал, что он такое. Только узнал ли на самом деле? Понял ли? Анатолий сказал, что Мирон на самом деле ничего не знает о Славе. И так оно и есть. Каждый из них слишком зациклен на своем собственном безумии, своей личной твари. Это объединяет их — или напротив, разделяет? Особенно здесь, на пороге конца? Слава сжимал руку Мирона, стискивал с такой силой, что чуть не ломал ему кости. Но, Господи Боже, как же он был сейчас далеко. И не с ним. Едкий дым перед ними стал меняться. Мирон теперь понимал, что гул доносится именно оттуда — из дыма, из ямы, наполненной свежими, еще тлеющими черными телами мертвецов. На миг ему показалось, что один из трупов восстал и поднялся на поверхность. В дыму проступила фигура. Она была не черной, а серой, как будто покрытая пеплом или странным растрескавшимся панцирем, или серой корой… это невозможно было описать. Фигура имела форму человека, но у нее не было лица. Она медленно поднималась из ямы в чернеющих клубах дыма — выше и выше, пока не взмыла над головами людей, заполнивших двор. Мирон краем глаза заметил, как монахи один за другим опускаются на колени, услышал их потрясенное бормотание. Они решили, будто им явилось… нечто. Вскоре только Слава, Мирон и Анатолий остались стоять на ногах. Но потом Анатолий преклонил колени тоже, широко распахнутыми, огромными глазами глядя на гудящее серое нечто, обвитое клубами черного дыма, на глазах вырастающее, и в конце концов заслонившее собой клочок неба — заслонившее весь мир… Монахи-ромульцы, упав на колени, благоговейно смотрели на Славину тварь. Слава протянул вперед правую руку. Жест был робким, неуверенным, умоляющим. На секунду его речь стала абсолютно внятной, и Мирон отчетливо разобрал слова — как будто не ушами, а внутри своей головы: — Пожалуйста, пожалуйста, я передумал, теперь я согласен, прошу тебя, возьми меня к себе, возьми… Он тянул руку к твари, а его пальцы, сжимающие кисть Мирона, медленно, безотчетно разжимались — и в конце концов соскользнули. Слава этого не заметил. Она шагнул к краю ямы, вскинул голову, подняв бледное, странно сияющее, словно светящееся внутренним светом лицо навстречу огромной серой тени, надвинувшейся на них. Тварь никогда еще не была такой огромной. И сильной, да. Славино отчаяние, дошедшее до предела, никогда еще не было так огромно. И тварь ощущала это. Она была его зеркалом. Страстное желание во что бы то ни стало избежать своей участи. Тварь протянула к Славе гигантскую ладонь. Каждый ее палец был толщиной с мужское бедро. Слава жадно потянулся вперед и ухватился за один из этих огромных пальцев, как младенец хватается за руку отца… или матери. Что она такое? Прошло время, когда об этом можно было размышлять. Это уже не важно. Чем бы они ни была, она забирала Славу. Забирала себе. Она наконец получила то, чего так долго добивалась. — Нет! — закричал Мирон, но не услышал свой голос из-за все заглушавшего, страшного, потустороннего гула. В гигантской ладони разверзлась черная дыра. Слава завороженно потянулся к этому омуту — и скользнул в него головой вниз. Мирон в последний момент успел схватить его за лодыжку. Сжал обеими руками изо всех сил. Их обоих всосало в черную дыру, мир вокруг схлопнулся и исчез. * * * Мирон всегда знал, что время — понятие относительное. Куда более относительное, чем расстояние, сила и даже рассудок. Время летит, как пуля, когда ты на вершине власти, триумфа, силы. Время бесконечно перемножается само на себя, когда сидишь прикованный к деревянному стулу с «железными сапогами» на ногах. Да, Мирон знал и понимал относительность времени. Так он думал до тех пор, пока не оказался в месте, где времени не существует. Чего еще там не существует? Множества вещей, которые люди привыкли считать привычными, даже заурядными. Например, твердая почва под ногами. Там, где оказался Мирон, ее не было. Что-то под ним все-таки находилось, потому что он не падал, нечто его поддерживало. Но это была не земля, и даже не вода, на которой можно было бы удержаться вплавь. Это была какая-то густая, вязкая, колышущаяся слизь, липкая и пузырящаяся. Ноги проваливались в нее, очень медленно, но неотвратимо. Можно было просто стоять и смотреть, как их засасывает сперва по щиколотку, потом глубже, потом опомниться, вырвать ступню из этой жуткой слизи, поставить на поверхность — и тут же увидеть, как нога начинает погружаться снова. Еще там не было неба. Слизь заполняла все обозримое пространство — внизу, вверху, справа, слева, спереди и сзади. Как будто Мирон попал в куб или шар, смазанный изнутри пузырящейся липкой массой. Бежать некуда, стремиться некуда — не было никакого ориентира, никакого представления о направлении. Еще не было света. Но и темноты тоже. Это место пульсировало цветом, для которого нет названия в человеческом языке. Поэтому Мирон мог видеть, но понимал, что это не совсем зрение — нечто вроде инфракрасного или ультрафиолетового спектра, к которому его глаза внезапно стали чувствительны… Нечто вроде — и не более, потому что для того, как видел Мирон в этом месте, не было слов в человеческом языке, как и для того, что именно он видел. Еще не было звуков. Но не было и тишины. Не было движения и не было покоя. Не было воздуха, и Мирон не понимал, как дышит, почему все еще жив — и жив ли. Слава был абсолютно прав, когда говорил о месте, из которого пришла его тварь. Оно не доброе и не злое. Оно просто иное. Создано не для нас. Человеку в нем места нет. Славу Мирон увидел чуть впереди. Сначала он стоял на четвереньках — наверное, упал в этой позе, и тоже не сразу осознал, что руки и ноги тонут в слизи, а теперь не мог подняться. Мирон хотел рвануться к нему, но ноги уже увязли по колено, и он упал, погрузив руки по запястья в то, что здесь заменяло землю, воду, воздух и саму сущность бытия. — Слава… — прохрипел он. — Слава… Славина тварь, разумеется, тоже была здесь. В своем истинном облике. Здесь, в своем мире, где не было ничего понятного человеку, она не имела осязаемой формы или цвета. Она была сгустком все той же вязкой липкой субстанции — и Мирон подумал, что, возможно, весь этот мир не просто является домом для твари, а буквально соткан из нее самой. Тут не было ничего, кроме нее. Ее ноги — если это были ноги — утопали в слизи и сливались с ней, ее тело — если это было тело — вытянулось и склонилось над сжавшимся Славой, ее руки — если это были руки — накрыли его трясущуюся голову. Она… да, это была именно она. У нее не было пола, не могло быть, но все-таки она была именно женщиной. В ней звучало и вибрировало женское начало. Забота, тревога, стремление защитить, стремление быть защищенной, жажда обладать безраздельно. Слава был абсолютно прав, она не была злом, не желала причинить ему боль или вред. И когда он достиг последней грани отчаяния, она пересилила свой собственный страх перед Мироном — перед его бехелитом — и пришла. И спасла Славу. Их обоих. Слава поднял голову. Его лицо было белым, а волосы и глаза черными: только эти два цвета глаза Мирона еще могли различать среди окружающего ада. Потому что это был именно ад. Или, возможно, то, что Святой Престол называет «лимбом» — промежуток между адом и раем, куда попадают заблудившиеся души. Место без начала и конца, место между, абсолютная пустота, тоска и… отсутствие. Концентрат отсутствия во вселенной. Тут не было места для человека. Любого человека. Слава посмотрел Мирону в лицо. Из его глаз текли слезы. Черные слезы. — Боже, — простонал он. — Как ты… зачем… Руки твари скользнули ему на лицо, он подавился и умолк. Его рот, нос, глаза пропали за бесцветной массой, закрывшей их целиком. Руки дернулись и безвольно упали вдоль тела. Тварь забирала его себе. — Нет… пусти его… — прохрипел Мирон, судорожно пытаясь вырвать руку, все глубже погружающуюся в ничто. Тварь повернула к нему голову. Здесь, в своем мире, она намного меньше боялась бехелита, если вообще боялась. Ее место — ее правила, тут нельзя нарисовать белый круг, нельзя прочесть защитное заклинание. Можно лишь слиться с этой чудовищной сущностью, раствориться в ней и… умереть? Если бы. Мирон отчетливо помнил Славины слова: «Она не хочет меня убить. То, чего она хочет, гораздо хуже». Хуже, чем перспектива заживо сгореть в кремационной яме. Гораздо хуже. «Пусти его, пусти его, пусти его! Возьми меня!» — кричал Мирон — уже не ртом, — но он знал, что не нужен твари, никогда не был ей нужен. Она хотела только Славу, и вот она получила Славу. Ее плоть покрыла уже всю его голову целиком, облепила шею и плечи и спускалась все ниже. Как тогда с Креппом, залитым черной смолой, только еще ужаснее. «Ты останешься с нами, — сказала тварь в голове Мирона. — Он любит тебя. Я не хочу делать ему плохо. Ты ему нужен, так что оставайся. Я разрешаю. Еще немного, и вы будете вместе». Еще немного… но здесь не существовало времени. Какая разница, лимб это или ад, если нет никаких отличий от ада? Мирон из последних сил потянул правую руку, погрузившуюся в слизь по самое плечо. Тварь была слишком занята, поглощая Славу, и неожиданно это усилие далось легко, почти без сопротивления. Не думая, что делает, Мирон накрыл и сжал ладонью камешек на своей шее. Красный бехелит. Тот не сразу лег в ладонь, сперва чуть не выскользнул — рука Мирона была выпачкана в крови, сочившейся с расцарапанного запястья. Он не звал. Ни о чем не думал. Просто взялся за бехелит окровавленной рукой. Со страстным, все затмевающим желанием избежать своей участи. И тогда вернулось небо. Это не было голубое небо Гимеда или розовато-сиреневое небо над монастырем святого Ромула. Небо было красным. Посреди него висело огромное черное солнце. Мирон мгновенно понял, что оно мертво, и очень давно, если вообще было когда-то живо. Вязкая слизь из-под ног пропала. Теперь он лежал на чем-то твердом, как камень, сухом и скользком одновременно. Оно тоже было красным, как небо, и покатым, со множеством непонятным выпуклостей. Мирон завалился навзничь, все еще сжимая бехелит в ладони. Посмотрел вперед — и увидел Славу, лежащего ничком на земле. Неподвижно. Мирон выпустил камень и бросился к Славе. Схватил его, перевернул на спину. Вязкая дрянь с его лица и плеч бесследно исчезла. Казалось, что он не дышит, но его веки и губы дрожали. И что-то еще дрожало… да, бехелит. Камень на шее Мирона дергался и вибрировал, ударяясь о его грудь, как будто требовал внимания. Мирон одним движением сорвал его с шеи. Разжал кулак. И увидел лицо на красном камне. Высеченные глаза, нос и губы, раньше хаотично разбросанные, переместились и объединились в лицо. И это лицо кричало. Ярко-голубые глаза вылезали из орбит, зубастый рот широко раскрылся, испуская истошный вой. Бехелит кричал, и кровавые слезы струились из его глаз. Он призывал Длань Господа. Мирон оглянулся и понял, что земля вокруг него — да, теперь это снова была земля, точнее, камень, красный и гладкий, как бехелит… что вся земля, насколько хватает взгляда — это лица. Гигантские человеческие лица с острыми носами, сомкнутыми веками и губами, они покрывали собой весь мир до горизонта, как перед этим слизь. И над этой чудовищной долиной мертвых лиц горело черное солнце посреди кровавого неба. А потом явились они. Те, кого призвал бехелит… нет, не бехелит — Мирон. Он сам их призвал, потребовал, чтобы они пришли, и теперь смотрел на дело своих собственных рук. — Пришло время великого празднества! Узри пришествие пяти ангелов-хранителей! Голос звучал торжественно и победоносно, грохотал под кровавыми небесами. И явились пятеро ангелов. Голая женщина с зелеными волосами и огромными черными крыльями. Хихикающий толстяк размером с гору. Длинное, похожее на червя существо в круглых черных очках и со звериным оскалом на крошечном личике. Высокий худой человек с выступающим поверх черепа мозгом. Рыцарь в лиловых доспехах со шлемом в виде головы сокола, в прорезях которого виднелись прекрасные ярко-васильковые глаза. Этот последний показался Мирону смутно знакомым. Он смотрел на чудовищную пятерку, выросшую перед ним посреди долины мертвых лиц — гиганты, заслоняющие собой черное солнце. Слава в его руках зашевелился, открыл глаза и тоже увидел их. Мирону показалось, что он издал тихий звук — то ли стон, то ли плач. И он без слов знал, что Слава вложил в этот отчаянный, бессильный скулеж. «Ты все-таки сделал это. Все-таки пробудил бехелит». А что оставалось? Слава? Что оставалось? Синеглазый рыцарь в лиловых доспехах ступил вперед. Он выглядел наименее пугающим из пятерых «ангелов», был по-своему даже прекрасен, но его красота выглядела отвратительной — это была красота зла. Васильковые глаза смотрели на Мирона из прорезей шлема одновременно холодно и ласково. Когда он заговорил, его голос был высоким, мелодичным и мягким. Завораживающим. — Настало время благословения. Вы вступаете в последнюю главу. Это конец пути. Ты — избранник судьбы. Наш апостол. Длань Господа указала на тебя. Мы — твоя кровная родня. Мирон медленно поднялся на ноги. Славина рука соскользнула с его запястья, но он этого даже не заметил. Он смотрел в васильковые глаза. Где же он их видел раньше? Во сне? — Моя родня? — переспросил он, и тонкие розовые губы под лиловым металлом шлема тронула легкая улыбка. — Да. Один из нас. Шестой за пять тысяч лет. Бехелит избрал тебя, и ты призвал нас, чтобы мы приняли тебя в наши объятия и поделились с тобой нашей силой. — Она говорила об этом, — прошептал Мирон. — Именно об этом… Ты… ты — император Гриффит? — В мире людей меня звали так. Здесь я Фемто. Здесь и ты тоже узнаешь свое истинное имя. Как только пройдешь церемонию посвящения. Рыцарь протянул руку, залитую гибким лиловым металлом. Мирон дотронулся до его ладони. Она была ледяной. Он вдруг ощутил неистовое возбуждение, член в штанах набух и задрожал, готовый кончить в любую секунду. Мирон забыл обо всем. Этот мужчина перед ним, этот яркий васильковый взгляд — лед, металл и мерзкая красота — вызвали у него такое жгучее желание, какого он даже вообразить не мог. — Это получишь тоже, — тихо сказал тот, кто был Гриффитом и Фемто. — Ты получишь все. Для апостола Длани Господа нет границ. Все дороги для него открыты. Твоя ведет к замку. Как когда-то вела моя. — К замку? — К империи всего. Они читали его мысли. Знали его чувства. Понимали его мечты. Осознавали цель, которая вела его всю жизнь. И привела… сюда? Кто-то позвал его снизу, из тьмы и пустоты. Из мира, который больше не имел никакого значения. Ведь цель достигнута. Все, что помогало к ней идти, осталось позади. Теперь осталось просто через это переступить. — Да. Ты все понял правильно. Для крещения нового ангела нужно жертвенное подношение. Им становится тот, кто оказался с тобой рядом в миг пробуждения бехелита. Это предопределено. Ваши пути пересеклись, ваши судьбы были связаны именно для этого — чтобы вы оказались здесь вместе. Ты избран апостолом, он избран твоей благословенной жертвой. Он? Кто… Земля под ногами Мирона задрожала. В том самом месте, где он стоял, стал расти столб, и за несколько секунд Мирон вознесся на непостижимую высоту, оказавшись на уровне лиц пяти ангелов — или демонов, — окруживших его. Они все улыбались ему. Они все ждали его. Принимали его. Вознесли вровень с собой, в прямом и переносном смысле. А где-то бесконечно далеко внизу остался тот, кого придется им отдать. — Тот, кто идет к замку, должен переступить через тех, кто упал на дороге, — сказал император Гриффит. — Он — крылья, которые несли тебя по твоему пути. Он жил ради твоей мечты. Конечно, он простит тебя. Слава. Конечно, он простит… Слава. Мирон посмотрел вниз. Увидел его. Такого крошечного, сжавшегося в комок, обхватившего плечи руками. Не живого и не мертвого. Уже потерянного. Конечно, он тебя простит. Только зачем? Зачем мне его прощение? Зачем мне империя всего, если в этом «всем» его больше не будет? Мирон был готов приносить жертвы. Готов переступать через чужие тела и жизни. Любые. Только не эту. — Нет, — сказал он, глядя в пять лиц Длани Господа. — Я отказываюсь! — Ты не можешь, — прогудело существо с телом червя, мерзко скалясь. — Ты пробудил бехелит. Выбор сделан. — Ну так давай, сука, заставь меня! Зубастая челюсть недоуменно отвисла. Зеленоволосая женщина засмеялась, но в этом леденящем душу смехе сквозило недоумение. — Отказываешься от чести стать вровень с богами? В самом деле? — Это оскорбительно, — пропыхтел гигантский толстяк. — Ты не посмеешь! Они говорили что-то еще — насмехались над ним, угрожали ему, — но Мирон внезапно понял, что они ничего ему не сделают. В васильковых глазах Гриффита мелькнуло презрение и разочарование. Возможно, сейчас они его убьют. Но заставить принести жертву и стать одним из них — не смогут. Просто не знают, как это сделать, потому что никто до Мирона прежде от этого не отказывался. Столб под ним задрожал и стал оседать вниз, как плавящаяся свеча. Мирон присел и сгруппировался, готовясь упасть, но через несколько секунд оказался на земле, рядом со Славой. Мирон присел перед ним, схватил за плечи, притянул к себе и обнял, ткнув лицом в свою грудь. — Все хорошо, — прошептал он. — Прости. Я бы никогда не… Небо над их головами стало стремительно чернеть — мертвое солнце разливалось по нему, как кровоточащая рана. Миллионы лиц на земле вокруг открыли глаза и рты, как прежде бехелит, заговорили все разом, заорали, запричитали. Мирон прижал к себе Славу крепче. Все-таки они умрут здесь вместе… Он совершенно забыл про Славину тварь. Мирон не видел ее, но слышал и ощущал. Она опять выросла. Стала такой огромной, что пятеро апостолов на ее фоне казались букашками. Вязкая бесцветная слизь хлынула по орущим красным лицам на земле. «Мой мир! Мой человек! Мое! Мое! Мое! ПРОЧЬ!» Мирон не мог этого слушать и не мог смотреть на то, что произошло потом. Два астральных мира, две преисподние столкнулись и схлестнулись в смертельной схватке. Она не предназначалась для человеческих глаз. Мирон поцеловал Славу в лоб и сказал: — Если б ты только мог забрать нас отсюда… Славик… Слава вздохнул в его руках. Пошевелил губами. Сжал пальцами отворот окровавленной рубашки Мирона. Под ними открылась черная дыра, и они упали в нее вместе, пока далеко вверху вершилось то, чего еще никогда не знал мир.