Третий не лишний

      Тишину их квартиры нарушают только всхлипывания. Спустя минут двадцать непрекращающихся рыданий она наконец начала успокаиваться. Чонгук обнимает ее за талию и смотрит в одну точку на стене, пока Аюми, прижавшись головой к его груди, пытается перестать плакать. Он чувствует, как все еще подрагивают ее плечи, но не находит слов, которые мог бы ей сказать, чтобы хоть как-то помочь. Он сам осознать произошедшее не может. Кажется, будто это происходит вовсе не с ними. Наваждение какое-то. Словно не бывает так, что в один миг меняется все. Он и представить не мог, что окажется в подобной ситуации. Когда ты слышишь такие истории от своих знакомых, в голове всегда проносится что-то вроде: «О, наверное, эти ребята совсем бестолковые. Как можно было не подумать о последствиях?». Но когда это происходит с тобой, ты думаешь: «Как я мог так облажаться? Почему был настолько беспечным?». Но вернуть ничего уже нельзя. Чонгук накосячил, и накосячил сильно.       — Надо решать, что дальше делать, — тихо говорит он, возвращаясь из глубин своих тяжелых мыслей.       Аюми выбирается из его объятий и вытирает руками глаза и щеки, с которых давно стёрся макияж. Только лишь стойкая помада осталась по краям губ. Девушка выглядит подавленно, Чонгук видит в ее глазах страх и сомнение. Она обнимает себя за голые плечи и опускает голову, смотря в пол. Молчит.       — Я не готов сейчас становиться отцом, — признается Чонгук стыдливо. — Но если ты решишь, что... что его нужно оставить...       Чонгук не договаривает. Сглатывает. В его голове рисуются картинки, на которых они уже не вдвоем, а втроем: со свертком одеял, в которые завернут кто-то совсем мелкий, требующий внимания и кучу ответственности, в руках. У Чонгука сердце в пятки уходит. Он совершенно не желает этого. Когда-нибудь, через десять, через пятнадцать лет, но только не сейчас. Они оба студенты, половину дохода тратящие на аренду маленькой квартирки, а на оставшиеся деньги едят в кафе, покупают себе одежду и развлекаются. В их ритм жизни совершенно не вписывается никто третий.       Аюми качает головой, привлекая внимание парня.       — Я не хочу оставлять, — говорит она так же тихо, еле слышно. — У меня столько планов, а это... я не хочу. Моя учеба, карьера... Мы хотели посмотреть мир, когда закончим университет... У меня в голове столько проектов, которые я мечтаю осуществить. Может быть, я ужасная, но я не хочу всего лишаться из-за этой беременности.       — Ты не ужасная, Аюми, просто это все... не вовремя. Я тоже не хочу, чтобы все заканчивалось вот так. Выходит, мы оба не готовы и оба этого не хотим.       Аюми кивает.       Чонгук знает, что она вообще никогда не задумывалась о том, что однажды, возможно, станет матерью. Все эти разговоры и стереотипы о том, что главное предназначение женщины — выйти замуж и родить ребёнка, что так любят обсуждать в обществе, из которого ей удалось вырваться — она ненавидит все это. Аюми была счастлива, когда мама и папа поддержали ее в стремлении получить образование заграницей, построить карьеру, наплевав на мнение остальной родни, которая была уверена, что у нее ничего не выйдет. Но у нее получилось, и именно поэтому она здесь, в Сеуле. И так обидно было бы по собственной глупости терять то, что получено таким трудом.       — Давай сохраним это в тайне, ладно?.. — просит Чонгука Аюми. — Мы тихонько сделаем аборт и никому ничего не скажем. Совсем никому, ладно? Ни родителям, ни друзьям.       — Ты точно этого хочешь? — переспрашивает он, внимательно смотря на нее. Меньше всего ему хочется оказаться потом виновным в чем-то, поэтому он не давит, позволяя ей решить, чего хочет в первую очередь она.       — Да, — утвердительно кивает она.       — Значит, мы решили? Аборт?       Аюми снова кивает, твердо и уверенно. У Чонгука понемногу камень с груди сдвигается. Не все потеряно. Они могут с этим разобраться. Да, они допустили ошибку, они не были достаточно ответственными за свои действия, не были осторожными и не смотрели наперед. Что ж, сейчас время заплатить по счетам. Чонгук клянется сам себе, что больше никогда не будет настолько беспечным, ведь по большей части виноваты они оба, но большую цену заплатит Аюми. Это ей придется лечь на операционный стол. Или куда там ложатся для того, чтобы сделать аборт.       Чонгук чувствует вину за это. Весь оставшийся вечер Аюми совсем тихая, погруженная в свои мысли. Чонгук помогает расстегнуть расположенную сзади молнию на ее платье, и она скидывает его на пол, отправляясь в ванную, чтобы привести в порядок лицо и принять душ. От безделья и чтобы занять руки, пока в голове рой мыслей, Чонгук принимается убирать все, что они раскидали. Он убирает в шкаф платье, ставит на полку туфли-лодочки и убирает свои ботинки. Выбрасывает пластиковые стаканчики из-под кофе, с которыми они вернулись днем из магазина, и поправляет подушки на диване. К тому моменту, как Аюми возвращается из ванной, завернутая в большое белое полотенце, квартира выглядит прибранной.       — Как ты думаешь, сколько будет стоить аборт? Вряд ли моя студенческая страховка распространяется на него. — Аюми присаживается на край дивана, пока Чонгук снимает с себя форму и вешает ее на тремпель.       — Не знаю. Но у меня есть немного отложенных денег, которые я получил за последний заказ. Если не хватит, я займу у Тэхёна. Не переживай об этом.       Чонгук подходит к Аюми и кладет ладонь на ее щёку, заставляя посмотреть на него. Он целует ее в уголок губ и грустно улыбается.       — Все будет хорошо, вот увидишь.

***

      Следующим утром, пока Чонгук бреется в ванной, Аюми ищет в интернете клинику, в которую можно было бы обратиться, и, когда находит подходящую, звонит туда, чтобы записаться на прием к гинекологу. У нее совершенно нет настроения ни наносить макияж, ни завтракать, поэтому она ждет Чонгука, сидя на диване и поджав под себя ноги. Поникшая и молчаливая. Она неважно себя чувствует. Проснувшись, она жаловалась, что ночью ей было сложно уснуть из-за роя мыслей, которые пугали, заставляли из раза в раз распахивать глаза. Чонгук тоже этой ночью спал мало. Он то и дело крутился в постели, не находя удобного положения, и слышал каждый вздох Аюми.       — Я записалась на двенадцать, — говорит она Чонгуку, когда он выходит из ванной, размазывая по подбородку крем после бритья.       — Хорошо, — кивает Чонгук. — Это далеко? Нам нужно уже выходить?       — Ты успеешь позавтракать.       — Не хочу, — отмахивается он и достает из шкафа чистую футболку.       Они доезжают до клиники на метро и оказываются там немного раньше назначенного им времени. Аюми оглядывается по сторонам и выглядит напуганной, из-за чего Чонгук сильнее сжимает ее ладонь в своей. Они сидят в зоне ожидания на мягком диване и поглядывают на висящие на стене часы. Аюми, пригладив на коленях платье, нервно дергает ногой.       — Мне зайти туда с тобой? — спрашивает Чонгук, пытаясь нарушить гнетущее молчание и хоть немного отвлечь.       — Я не знаю, — она качает головой и вздыхает. — Если хочешь, пойдем вместе.       Когда стрелки часов подбираются к двенадцати, их приглашают в кабинет. Чонгук следует за Аюми, держа ее за руку. Врач — женщина средних лет, вежливая и обходительная, подробно расспрашивает у Аюми, что привело ее сюда и что ее беспокоит. Чонгук их диалог слушает молча, все так же сжимая ладошку сидящей рядом Аюми в своих руках. У нее спрашивают о менструациях, о партнерах и способах предохранения, и она, смущаясь, отвечает на все вопросы врача. Доктор делает себе пометки после каждого ее ответа и постоянно кивает.       — Предварительно могу предположить, что вы на одиннадцатой или двенадцатой неделе беременности, но из-за вашего нерегулярного цикла это не точно, — говорит врач после их беседы. — Необходимо сделать узи и сдать некоторые анализы, чтобы узнать наверняка. А пока нужно пройти на осмотр. Молодой человек может подождать здесь.       Доктор показывает в сторону двери из матового непрозрачного стекла.       — Я бы хотела сделать аборт, — тише говорит Аюми, поднимая взгляд на доктора.       Та смотрит на свои записи и пометки и недолго обдумывает что-то, по очереди взглянув на ребят.       — Не хочу вас заранее разочаровывать, но если срок двенадцать недель и больше, то аборт будет невозможен, — говорит она, снова обратив все свое внимание на пациентку.       Чонгук распахивает глаза, чувствуя, как леденеет все внутри. Вся его надежда на то, что все закончится для них лучшим образом, трескается и осыпается.       Аюми со вновь влажными глазами и дрожащими губами уводят за соседнюю дверь, пока Чонгук остается сидеть в кабинете один. Он упирается локтями в свои бедра и запускает пальцы в волосы, сжимая их у корней. Поверить невозможно, что все это действительно происходит сейчас с ним. Где он успел нагрешить, что приходится так расплачиваться?       Аюми и врача нет долго. Он успевает искусать свои губы, нервно наматывая круги по кабинету и тяжело вздыхая каждый раз, когда натыкается на висящие листовки о беременности и детях. Какой-то дурной сон.       Дверь из соседнего кабинета, за которой скрылась Аюми в сопровождении врача, открывается минут через двадцать, и Чонгук оборачивается.       — Хотите взглянуть на узи? — спрашивает женщина и открывает дверь пошире, приглашая его войти.       Чонгук идет туда на своих непослушных, словно ватных, ногах. Идет скорее по инерции, чем из желания посмотреть. Кабинет, в который его пригласили, выглядит совсем иначе. Здесь нет стола и диванчика. В одной половине стоит гинекологическое кресло с другими нужными предметами вокруг, вроде передвижного столика с двумя полками. В другой половине находится узи-аппаратура с расположенной рядом кушеткой, на которой Чонгук и видит Аюми. Она переодета в тонкую рубашку для медицинского осмотра, которая сейчас поднята до самых рёбер, обнажая живот, на котором поблескивает гель. Подняв взгляд выше, Чонгук видит, что лицо Аюми заплакано. Ее глаза покраснели, а на щеках подсыхают мокрые дорожки. Чонгук сглатывает застрявший в глотке ком. Если Аюми плачет — это значит только одно.       — Тринадцать недель, — сообщает врач Чонгуку, и он опускается на стоящий рядом с кушеткой стул. В висках начинает пульсировать.       Она усаживается в кресло, беря в руки зонд, и приставляет его к низу живота Аюми, размазывая по нему гель. На мониторе появляется изображение, какие-то очертания, пока непонятные Чонгуку. Потом картинка настраивается и он видит его. Ребенка. Чонгука словно обухом по голове ударили. Он неверяще смотрит в экран, на котором кто-то совсем крохотный дергает ножками и ручками.       — Пальчик сосет, — говорит доктор, слегка улыбнувшись. — В тринадцать недель уже идет второй триместр беременности. Вам повезло, токсикоз обошел вас стороной. У малыша к этой неделе уже почти все сформировано, работают все органы. Уже могу даже сказать вам вероятный пол. Если хотите, конечно. Малыш очень удачно повернут — все хорошо видно.       Чонгук ошеломленно отрывает взгляд от монитора и переводит его на врача. Еще час назад он думал, что они покончат с этим как можно быстрее. Пройдут осмотр, запишутся на аборт, а потом забудут все как страшный сон. А теперь он видит их ребенка, который совершенно не выглядит как то, от чего можно вот так просто взять и избавиться. Он выглядит как ребенок. У него есть пальчики на ручках, которые Чонгук прямо сейчас видит на мониторе. Он думал, что беременность Аюми — это набор каких-то еще не поделившихся клеток, ведь у нее нет даже живота. По крайней мере, он был настолько незаметным, что Чонгук его не замечал. Оказалось, у их ребенка уже даже есть пол. Их ребенок уже умеет сосать свой пальчик, в то время как они даже не подозревали о его существовании.       — Хотите? — переспрашивает врач, будто не замечая замешательство и страх на их лицах.       Чонгук заторможенно кивает, сам не зная, зачем. Какая им разница, кто это? Он ничего не понимает.       — Это мальчик. У вас будет сын.       Аюми отворачивается от монитора, вытирая ладонью слезы с лица. Чонгук же от него взгляда оторвать не может, все так же ошарашено разглядывая, как бултыхается в своём пузыре кто-то, кто собирается назвать его отцом. Уму непостижимо.       Закончив с узи и убедившись, что с ребенком действительно все в порядке, врач сообщает им, что малыш развивается прекрасно, и дает Аюми салфетку, чтобы вытереть гель. Когда она это делает, Чонгук смотрит на ее живот. Ему кажется, что он стал более округлым внизу. Он поклясться может, что еще вчера тот был совершенно плоским. Ему хочется истерично смеяться. Пока Аюми переодевается в свою одежду, доктор вручает Чонгуку снимок узи. По очертаниям на карточке можно разглядеть, как малыш держит большой пальчик во рту.       — Сейчас вам нужно будет пойти в лабораторию и сдать анализы. Я напишу в направлении, какие. Они бесплатные, входят в стоимость приема. Так же я вам дам брошюры с рекомендациями, там есть ответы на многие вопросы. На следующий прием вам нужно будет прийти через месяц. И... не расстраивайтесь. Все, что происходит — к лучшему.       Из клиники они выходят молча. Аюми продолжает вытирать лицо от слез, из-за которых ее щеки раскраснелись. Чонгук держит папку со всем, что им надавали в клинике. На улице словно стало прохладнее за то время, что они провели на приеме. Аюми съеживается и обхватывает себя руками. Чонгук, сняв с себя рубашку, надетую поверх футболки, накидывает на ее плечи и берет за руку.       — Поехали домой.       По пути до дома они почти не разговаривают, обдумывая каждый свое. Аюми прописали витамины, и они заходят в аптеку рядом с домом. Все словно на автомате. Зайти в аптеку, зайти в супермаркет, потому что дома закончилась питьевая вода. Дойти до подъезда.       Поднявшись в квартиру, Аюми уходит наверх и ложится на постель, отворачиваясь в противоположную сторону. Чонгук ее не трогает, решая, что ей нужно время побыть одной. Он остается внизу, усаживается на пол и откидывается спиной на подлокотник дивана.       Сначала кажется, что в голове пустота, звенящая и темная. Он сидит так долго, думая ни о чем и обо всем сразу. Он трет виски руками, смотрит в стену и пытается хоть что-то осознать. Оказалось, что не так уж просто принять то, что весь твой мир, вся твоя жизнь изменились за одно несчастное утро. Он пока совершенно не представляет, как они будут жить дальше. Что они будут делать через полгода, когда появится ребенок и перевернет своим рождением весь привычный уклад их спокойной жизни. Аюми придется взять академический отпуск в университете, чтобы ухаживать за младенцем. Как она будет сидеть дома, оставив позади все свои мечты и планы, он не знает. Ей порой и дня просидеть дома без дела сложно, а тут ребенок...       Ближе к вечеру Аюми засыпает. Он поднимется наверх и слышит, как девушка тихонько сопит. Осторожно, чтобы не разбудить, укрывает ее одеялом и снова спускается вниз, накидывая поверх футболки ту же клетчатую рубашку, в которой был утром. Она слегка помялась в области спины, но Чонгук не обращает внимания. Он надевает кроссовки, гасит свет и так же тихо выходит из квартиры. Хочется немного подышать. А лучше выпить чего-нибудь, что хоть немного поможет перестать думать обо всех этих вещах, которые происходят. Зайдя в ближайший конбини, останавливается перед стеллажом с соджу и долго его изучает. Он размышляет, куда пойдет, купив бутылку, но ничего не придумывает. Выйдя из магазина с пустыми руками, он достает из кармана мобильный и набирает единственного человека, которого хотел бы сейчас увидеть.       — Да, Гук, — отвечает Тэхён почти сразу.       — Занят? Где ты?       — Дома, статью заканчиваю. Есть предложения?       — Надо встретиться, — говорит Чонгук и тихо вздыхает.       — Случилось что-то?       — Помнишь недалеко от кампуса место, где готовят курицу? Там тебя буду ждать.       Чонгук отключается и убирает мобильный обратно в карман. Местечко рядом с кампусом он выбрал специально, чтобы немного проветриться, пока идет до него. Или, может, ему просто нужно было собраться с мыслями. Он не знает, осудит его Тэхён или поддержит, но знает, что сказать это будет нелегко.       До кафе он доходит первым, Тэхёна еще нет. Помещение небольшое, внутри лишь шесть деревянных столов и стойка самообслуживания, где можно сделать заказ. Он сразу просит пару бутылок соджу и две рюмки и уже с ними идет к самому дальнему столику, расположенному у стены. Он не ждет друга, вскрывает первую бутылку сразу же и выпивает первую стопку классического соджу. Жидкость обжигает все внутри, и он вспоминает, что так и не поел за сегодня ни разу. Решив, что слишком быстро напьется таким образом, он возвращается к стойке и добавляет к заказу большую порцию курицы в соусе для него и Тэхёна.

***

      Тэхён приезжает, когда Чонгук уже опустошил половину бутылки и, судя по всему, съел пару кусочков курицы.       — В честь чего пьем? — спрашивает он, скидывая с себя легкую куртку и бросая ее на сиденье рядом с Чонгуком.       — Садись, — кивает тот, и, пока Тэхён усаживается напротив, наливает соджу во вторую стопку. Уже наполненную он придвигает к нему.       — Рассказывай давай, — кивает, опрокинув в себя стопку и закинув в рот кусочек курицы.       Чонгук медлит немного, тянет, словно набираясь мужества, после чего все-таки открывает рот.       — Аюми беременна, — понизив голос отвечает он, смотря Тэхёну прямо в глаза.       Он перестает жевать. Его глаза расширяются. Он пытается понять, послышалось ему или нет. Проходит минута, а Чонгук все так же на него смотрит, больше ничего не говоря. Тэхён начинает часто моргать, глаза начинают слезиться как от слишком острой курицы, после чего он отводит взгляд.       Чонгук не нарушает повисшее молчание. Ждет, наверное, пока Тэхён скажет хоть что-нибудь. А у Тэхёна в голове каша. Проходит по меньшей мере еще минута, прежде чем он проглатывает, наконец, курицу, что была у него во рту, прочищает горло и поворачивается к Чонгуку.       — Это точно? — бесцветным голосом интересуется Тэхён, и его взгляд тяжелеет, когда Чонгук начинает кивать. А внутри... внутри все как пламенем выжигает.       — Нам сказали даже пол... — выдавливает Чонгук. — Это мальчик. Сын...       — Какой срок?       — Тринадцать недель. — Чонгук выдыхает и наполняет рюмки снова, прежде чем продолжить говорить. — Мы узнали только вчера. Решили, что пойдем на аборт... а там... у него ручки, ножки... в общем, поздно уже.       Он запускает руку в задний карман джинсов и достает оттуда небольшую помятую квадратную карточку. Он смотрит на нее несколько секунд, потом кладет на стол и двигает к Тэхёну. Снимок узи.       У Тэхёна заметно подрагивают пальцы, когда он тянется к нему, чтобы взять в руки. Он тоже, как и Чонгук, видит ножки, видит ручку, которую малыш сжал в кулачок и поднес ко рту. Видит голову, пока еще непропорционально большую. Тэхён видит, но не верит. Как вообще в такое можно поверить, когда это сваливается как снег на голову?       Чонгук молчит и дает ему время переварить новость. Если это вообще можно переварить за такой маленький период времени. Проходит минут пять, прежде чем Чонгук заговаривает снова, выпив перед этим еще одну стопку.       — Мы думали, что по-быстрому уладим это, никто и не узнает, а он там... он палец свой сосет уже, ты представляешь? Он человек. Маленький человек. — Чонгук горько усмехается и вытирает горящее лицо ладонями. В его глазах стоят невыплаканные слезы.       Тэхён снова смотрит на снимок. И правда. Он сосет свой пальчик, как многие дети. Его младшие брат и сестра так делали, когда были совсем маленькими.       Безумие какое-то. Ему так хочется, чтобы Чонгук прямо сейчас рассмеялся, сказал, что это тупой розыгрыш, на который Тэхён повелся, но Чонгук выглядит так, будто сейчас разревется. У Тэхёна в очередной раз все внутри кровью обливается и начинает ныть.       — Что вы делать будете? — спрашивает Тэхён немного осипшим голосом и наливает себе еще соджу, чтобы хоть немного прочистить горло. Голос словно не слушается.       — У нас не особо много вариантов. Вернее, их вообще нет. Аборт делать уже поздно, ты сам видишь. — Чонгук кивает на снимок, который Тэхён продолжает держать в руках. — Аюми рожать будет. Нам некуда деваться. У нас там... человек.       — А ее учеба?       — Видимо, придется пойти в академ. Я не знаю, нам столько всего нужно решить, а мы даже не знаем, с чего начать...       — А где Аюми сейчас?       — Дома.       — Ты оставил ее одну дома и ушел? — теряется Тэхён.       — Она уснула. Мы как вчера узнали, так все сутки на нервах, почти не спали этой ночью. Не думаю, что она проснется до самого утра.       — Родителям сказали?       Чонгук отрицательно качает головой.       — Ты первый, кто узнал, Тэ.       Наверное, Тэхёну должно быть в какой-то степени приятно, что Чонгук сообщил ему самому первому, но все, что он чувствует — это опустошение и какую-то зияющую дыру в груди. Ему бы побыть одному, обдумать все, потому что вот так просто в голове всё уложить невозможно, но он все еще сидит здесь, перед Чонгуком, потому что тому он сейчас нужнее. С самим собой и своими чувствами он разберется позже, когда вернется в свою пустую квартиру и останется в ней один.       — Роды стоят бешеных денег, Гук, — говорит Тэхён, разливая остатки уже второй бутылки соджу по рюмкам.       Чонгук, обреченно опустив голову, кивает.       — Анализы, витамины, осмотры у врача... до родов еще столько трат. Буду брать больше заказов, иначе мы не потянем.       — Можно получить субсидию от государства на пятьсот тысяч вон, на медицинские расходы по беременности, — вспоминает вдруг Тэхён. — Это покроет какую-то часть затрат.       — Правда?       — Да, я узнаю об этом получше и сообщу тебе потом, — кивает Тэхён. — Но на роды придется копить.       — А студенческая страховка Аюми ничем не поможет?       — Даже если поможет, то все равно не особо. Готовься, что два-три миллиона вон нужно будет заплатить.       Чонгук хватается за голову, пропуская волосы между пальцев. Ему придется брать втрое больше заказов, чтобы накопить за полгода на роды.       — Это конец, Тэ. Моя жизнь превращается в ад, — шепчет Чонгук, закрывая ладонями лицо.       Тэхён смотрит на Чонгука и не знает, кого ему жаль больше — себя или друга. Несмотря на небольшую разницу в возрасте – чуть больше года, Чонгук гораздо больший ребенок, нежели он сам. Он представить себе не может его отцом. Каким образом Чонгук собирается справляться с этим? Как он собирается растить ребенка? Ведь это не на день, и даже не на месяц. Это нельзя будет прекратить, когда вдруг подумается, что дело не идет. Ребёнок — это живой человек, которому нужна забота, должное воспитание. Ему нужно посвящать все свое время и всю свою любовь. Чонгук и Аюми сами еще сущие дети, живущие ради собственного удовольствия. Они оба не готовы понести ответственность, не готовы стать родителями и посвятить себя кому-то, кому это так необходимо. Даже сейчас Чонгук здесь, обнажает перед ним душу, ища поддержки, вместо того, чтобы стать поддержкой и опорой для девушки, которая ждет от него ребенка и напугана не меньше, а скорее всего даже больше. Тэхён не озвучивает этого вслух. Да, Чонгук, откровенно говоря, вляпался, и ему придется это расхлебывать. А Тэхёну придется быть рядом, наплевав на собственные чувства, которые из раза в раз он в себе давит и гасит, не давая им прорасти и завладеть его разумом полностью. Даже сейчас от вида Чонгука у него внутри все горит, обжигая горечью, заставляя ком застрять в горле, но изо всех сил он пытается ничем себя не выдать. Ему нельзя.       — Ты со всем справишься, Чонгук, — негромко говорит ему Тэхён, снова взяв в руки снимок узи, на котором кто-то, кто собирается перевернуть вверх дном все их жизни. — Я буду рядом. Я помогу.