Власть случая

В круговерти лекций и новых заказов потянулись дни. Сметвик слал подробные отчёты по динамике использования яда. Он также сообщил, как уговаривал маленького Невилла звать маму, рассказывать, как он по ней скучает, просить вернуться к нему и делиться тайнами, обидами, переживаниями. С тех пор малыш часто лежал на кровати женщины и шептал ей что-то на ухо, оплетая ее руку, словно панда бамбук. При этом весь персонал всеми способами отвлекал Августу. Но и та со временем смирилась. Переломный момент в этой истории произошёл на рождество. Мальчик явился один, держа за ручку трясущегося осиновым листом эльфа. Зареванный, испуганный, с покрасневшими носом и глазками, он пробрался в палату, залез на кровать, уткнулся в мягкий живот лбом и горько разрыдался — яростно, взахлёб, так, как умеют лишь дети. Потревоженный персонал сорвался с мест, но встал у дверей как вкопанный. По сигнальной сети пришло второе сообщение: пациент пришел в себя. Сметвик, санитар и две медсестры неверяще переглянулись. Дверь открывали очень-очень осторожно. Последнее время что-то изменилось в ее тьме. Раньше здесь была только боль. Боль была всем. Боль была везде. Боли было столько, что она перестала различать ее границы. Сколько это длилось, она не знала. Она уже даже не знала кто она и почему ей больно. Все стёрлось, смешалось, забылось. Была только боль. Недавно или совсем вот-вот, она не могла сказать наверняка, в ее тьме стали происходить изменения. В ней появились оттенки. Оттенки складывались в картинки, картинки в образы. От нечего делать она вглядывалась в них. Они что-то трогали, будили, порождали где-то очень глубоко что-то очень странное. Картины становились больше, полнее, чётче, пока не выхватили ее из тьмы, приглашая полностью. Когда мираж рассыпался белыми хлопьями, она обнаруживала себя на коленях, глубоко и тяжело дышащую, с бешено бьющимся сердцем. Что-то новое или хорошо забытое сжимало все ее естество. Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе, пытаясь дать имя, название этому… Слово нашлось через три образа — страх. В отличие от боли он не был постоянным. Образы накатывали приливной волной, вышибая из нее дух. После всегда было затишье. В чем-то оно было даже уютным. Покой. После страха приходил покой, стоило лишь пережить его, встретить с широко открытыми глазами. Где-то среди этих островков покоя она поняла, что это состояние очень похоже на то, прежнее. Но ведь это не боль? Страх не порождает боль. Откуда-то она это знала. Теперь она всматривались в покой так же, как и в страх. Пыталась ощутить его всем, что от нее осталось. Именно поэтому она услышала его. Голос. Далекий. Тихий. Еле различимый, это было так странно, что она двинулась за ним, как за путеводной нитью. Сквозь страх и покой. Сквозь тьму. Голос звал и просил. Тихо-тихо. Очень неуверенно. То опускаясь до восторженного шёпота, то срываясь на обиженный скулеж. Она не понимала, о чем он рассказывает. Она могла различить лишь единственное слово, повторяемое раз от раза, бесчисленное количество раз — мамочка. Мамочка… Мамочка. Мамочка? Мамочка! Озарение пришло когда однажды голос стал невыносимо громким. Он не произносил слов, он ими захлебывался, горько, отчаянно, безнадёжно. Мамочка. Перед глазами встал пухленький младенец, надрывно кричащий в колыбели, и мужской голос за плечом устало спросил: — Что с ним опять не так? Когда же все это прекратится? — Это просто зубки. Сейчас помажем и все пройдет. Да, Невилл? Невилл. Мамочка. Невилл… Плач… Ребёнок. Её ребёнок! Её сын! Её Невилл! Очередной надрывный всхлип резанул по сердцу. Она вспомнила! Вот это была боль. Не телесная, душевная. То, что было до этого, называлось пустотой. А там, за гранью тьмы и пустоты, надрывался в рыданиях её сын. Зацепившись за голос, она скользнула по острию боли, туда, где была нужнее всего. Она ничего не помнила, просто знала, где должна быть… Потолок был белый. Из незашторенного окна широким потоком лился лунный свет. Её тело было придавлено снизу чем-то тяжёлым и дрожащим, гулко и навязчиво ныло, как после нескольких недель в школьном больничном крыле, когда она умудрилась подцепить магическую лихорадку. Ощущение разбавляла острая боль от маленьких вцепившихся в бока кулачков. Их обладатель продолжал увлажнять ее пижаму слезами, отчего животу было сыро. Она не могла разглядеть лица. Только темную макушку. Ребёнок? Почему он плачет на ее животе? Ребенок… Плачет… Она ведь пришла его успокоить? Она не желала, чтобы её сын плакал… Сын… — Невилл… Слово сорвалось с губ невнятным шелестом. Неужели это ее голос? Неужели кто-то может его услышать? Услышали. Малыш замер, вскинул голову. Его глаза широко и неверяще распахнулись. Глаза, что подарили ей свой первый взгляд, тогда ещё мутный, младенческий. — Невилл, — уже увереннее повторила она и попыталась приподнять руку, превозмогая немощь и слабость. — Мамочка, мамочка, мамочка… — затараторил малыш, ещё сильнее заливая слезами пижаму. Непокорные пальцы наконец добрались до его головки и закрылись в короткие мягкие волоски, чуть поглаживая. Женщина устало прикрыла глаза. — Кхм, — в изножии стояли люди. В темноте было не различить, но она была уверена, что мантии на них лимонного цвета. — Постарайтесь не закрывать глаза и удержаться в сознании. Её пальцы на мгновение замерли, а глаза внимательно вглядывались в высокого кряжистого мужчину, чем-то смутно знакомого. — С возвращением, Алиса. Сейчас мы снимем некоторые показатели, а на неделе вами займётся наш менталист. Невилл, слезь с мамы, ей тяжело. Лучше постой рядом с кроватью и подержи ее за руку. Потом снова ляжешь. Только сбоку. Она ещё слишком слаба для такого богатыря, как ты. Мерлин, сколько же надо проваляться в кровати, чтобы чувствовать себя не сильнее новорожденного книззла, а твой карапуз успел вырасти раз в десять. Именно этот вопрос слетел шипением с губ. — Что? — не понял колдомедик. — Сколько? — выдавила она. — Четыре года. Сегодня сочельник восемьдесят пятого. — Мерлин! — выдохнула она, прикрывая глаза. Лишь большой палец, поглаживающий пальчики сына, свидетельствовал, что пациентка в сознании. На следующий день ее перевели в отдельную палату в общем отделении. Из окружающих женщина признавала лишь сына и смутно помнила Сметвика. Леди Лонгботтом, явившаяся под утро за внуком, была огорошена новостями. Правда никаких положительных откликов не вызвала, только внимательную настороженность. Северус, срочно вызванный из Европы тем же утром, невыспавшийся после заключительного этапа сложного зелья, послал леди темным лесом, даже не удосужившись выслушать ее претензии. — Вы мне не платите, чтобы я перед вами отчитывался! — Я не давала разрешение на лечение! — Идите в темный лес и расскажите об этом верфольфам, они посмеются, а мне некогда. Северус имел на это право. Сметвик, ещё когда они готовили документы к представлению комиссии, нашел интересную бумажку, подписанную Августой в порыве отчаяния в первые месяцы. В ней женщина давала разрешение на любые виды лечения, имеющие вероятность положительного исхода больше пяти процентов, одобренные лечащим врачом ее сына и невестки. То, что с того момента врачи сменился, не имело значения, разрешение давалось должностному лицу, а не конкретному человеку. Так что все эти танцы с уговорами были для вида. Женщина осталась посреди коридора глотать воздух и поджимать губы. Этим мальчишкам было чихать на весь ее авторитет и былые заслуги. Северус влетел в палату, напугав ребенка. Невилл пискнул и спрятался за книжкой. По обложке мужчина узнал справочник по английским магическим растениям для малышей. — Добрый день. Невилл, хорошая книга, у моего крестника тоже есть такая, он хвастается, что выучил все растения из неё, а ты? — Д-да. Это просто, они все есть в саду. — Спорим, самое сложное было все их найти? — Ага, — кивнул малыш, плотнее прижимая книгу. — Ну что ж. В коридоре стоит твоя бабушка. Мы не сошлись с ней во мнениях и ей стоит попить водички. Сможешь отвести ее в буфет? А я пока займусь твоей мамой. Малыш растерянно и просительно уставился на Алису. Женщина кивнула. — Иди, потом вернёшься, — поторопил Северус. Невилл с неохотой покинул палату. — Мое имя Северус Принц. Вы меня можете помнить по фамилии Снейп. Я являюсь вашим однокурсником в прошлом и мастером зелий в настоящем. А также тем человеком, благодаря мастерству которого вы очнулись. Если вы понимаете меня, осознаёте мои слова и согласны, кивните. Не стоит перенапрягать связки. Алиса помедлила, но все же кивнула. — Отлично. Сейчас я применю к вам чары разума, чтобы проверить его целостность и постараться дать толчок вашим воспоминаниям. Вы согласны? — дождавшись кивка, он поднял палочку и произнес: — Ле… Больше он ничего не успел. Глаза женщины расширились от страха и ее всю затрясло. Северус тут же спрятал орудие мага и прижал раскрытую ладонь к груди женщины, второй придерживая за плечо. Его магия плотным коконом окутывала и успокаивала, внушая чувство защищённости и безопасности, снимая паническую атаку. Когда дыхание выровнялось, он отстранился и достал маленький пузырек из кармана. — Пейте. Что вас так напугало, Алиса? Палочка или заклинание? Женщина могла лишь мелко и часто кивать. — Оба? — Сделал вывод мужчина. Сметвик предупреждал о такой реакции на чары начинающиеся с «к», похоже к ним добавится ещё и «л». Вчера им пришлось ее усыпить. — Как теперь? — послышался шепот. — Грубее и вконтакт. Меньше контроля. Я могу провалиться слишком далеко. Но это не страшно. Просто смотрите мне в глаза и все будет хорошо. Вы мне доверяете? Алиса вскинула глаза и утонула во тьме.