Боль в сердце с лаком для волос

У каждой девушки есть вещь, которую она очень любит носить и которую давным-давно пора отправить на пенсию. Обычно большого размера, выцветшая, уже не совсем удобная, и почему-то сердце считает ее до сентиментального ценной. У меня это — старая футболка Джейме с группой Van Halen. Она с тех времен, когда они еще не одевались в костюмы, и у нее дырка в подмышке, которую я умышленно игнорирую. Когда мы в самый первый раз напились на вечеринке — нам было по четырнадцать — я сняла свой топ, до сих пор не помню, зачем, а Джейме снял свою футболку и прикрыл ей меня. Наверное, его собственничество распространялось на меня уже тогда. Через громкоговорители в офисе звучит музыка. Ты все знаешь, но я не найду понимания. Мое сердце неуправляемое — неуправляемое из-за тебя. Это песня из нашего второго альбома, и написана она для нашего менеджера, но с парой лирических поворотов, чтобы она звучала так, словно она для любовника, а не для отца-придурка. После той ночи прошло совсем немного времени, и мы с Джейме расстались с девственностью — друг с другом. Я танцевала по комнате в его футболке и микроскопических шортах, чтобы раздразнить. Я видела, как он смотрел на меня, и знала, что до него дошло. Я громко пела песни Van Halen и хватала какие-нибудь его вещи, чтобы ему пришлось преследовать меня и вырвать их из моих рук. Со стороны это выглядело невинно: просто сестра доводит брата до ручки. Конечно, никто не видел, что под поверхностью кипит вода. Пока все не дошло до апогея. К нам приходила эта девушка, репетитор — мы так нормально в школу и не походили — и как-то раз я услышала, как Джейме хвастается своим друзьям — как все подростки. Он утверждал, что собирается сорвать ее розочку. Что значило, конечно, что он собирается потерять невинность без меня. Мы же все делаем вместе. Само собой разумеется, это меня разозлило и немного напугало. Если он был увлечен ей, то что оставалось мне? Я ненавидела, когда меня оставляли за бортом, и заставила его увлечься мной. Я скакала в его футболке и в одной из его шляп и начала петь «Наш Джейме громко плачет», чтобы привлечь его внимание. Он попытался забрать шляпу обратно, и когда я подняла руки, край футболки поднялся достаточно высоко, чтобы продемонстрировать ему мой голый зад во всей красе. Так он ее розочку и не сорвал. Оглядываясь назад, наверное, можно сказать, что и я была собственницей. С тех пор эта футболка у меня, и когда я дома одна, я обычно лежу в ней, потому что, вопреки распространенному мнению обо мне, я люблю удобные шмотки. Но, как говорит папочка: «Это не наш бренд». Поэтому, чаще всего я в коже и цепях, такая же грубая и крутая, как мальчики. Я останавливаюсь перед папиным кабинетом; кожаные штаны скрипят, и хочется как никогда утонуть в любимой футболке. Я глубоко вздыхаю и игнорирую папиного ассистента, болтающего о том, как он меня ждал, потому что я прислушиваюсь к своей песне. Всегда все подчищаешь — в этом ты герой. Ты управляешь Мисс, а кто не управляет тобой? Этот вопрос я задаю себе по сей день каждый раз, когда мне приходится иметь с ним дело. Визиты к нашему управленцу всегда какое-то дерьмище — он вызывает в свой офис только тогда, когда собирается объявить о чем-то эдаком, что либо выбесит нас, либо еще больше унизит. Все ради нашего бренда. #отецгода — Привет, сестренка, — говорит Джейме с кожаного шезлонга, пресыщенный и сексуальный до пизды. Он после ебли еще пару дней ходит и светится. Я вдыхаю сквозь зубы и прячу ухмылку, напоминая себе, что это с ним сделала я. — Серсея, — сухо здоровается отец. Ой-ой, папочка снова меня осуждает. Как бы не заржать вслух. Люблю заставлять его ждать, когда он требует моего присутствия. Он об этом и знает, и возможно, даже планирует все исходя из этого, но его во мне разочарование — это танец, движения которого мы никогда не забудем. Ворчу нерешительное приветствие и топаю прямиком к бару, чтобы сделать встречу относительно выносимой. Пока я наливаю, тихий голос отца грохочет: — Сейчас девять тридцать утра. Янтарная жидкость плавно льется по кубикам льда, когда я поднимаю руку, чтобы показать фитнес-браслет вокруг запястья. Он черный, а на резинке черепа. — У меня есть часы, благодарю. Я делаю глоток в получившейся тишине, прежде чем заставляю себя обернуться. Когда я поворачиваюсь, у папы такое сосредоточенное и раздраженное выражение лица, как будто у него запор. Я, кстати говоря, всерьез подумывала о том, чтобы бросить слабительное ему в кофе, чтобы посмотреть, не появится ли у него новый взгляд на жизнь. Но Джейме мне не разрешает. Я смотрю папе в глаза, потому что мне нравится напоминать, что я не увядающий цветочек, а затем снова медленно поднимаю бокал к губам. Девять тридцать могут отсосать. — Итак, папа только что рассказал мне о нашем следующем шаге, — говорит Джейме, пытаясь снять напряжение. Я провожу языком по зубам, поглощая каждую капельку алкоголя, пока решаю, что на это отвечать. — Похоже, он рассказывал тебе о твоем следующем шаге. Если бы это имело какое-то отношение ко мне, я уверена — он бы дождался моего прихода. — Ты вечно опаздываешь, — утверждает Джейме, и мне хочется щелкнуть его по мочке. У отца дергается щека — это его максимально близкая пародия на улыбку. Он игнорирует Джейме и обращается ко мне: — Ты всегда была проницательной, Серсея. Я делаю еще один глоток и игнорирую теплый трепет, разливающийся в животе, потому что если надо, я напьюсь — все, чтобы показать, как мало у него власти надо мной. Тонкие губы добавляют. — И вздорной. — Пап, — встревает Джейме. Я смеюсь и не спускаю глаз с отца. — Все нормально, Джейме. Мы с отцом просто разговариваем, успокой своего внутреннего миротворца. Джейме вздыхает и встает со стула. Краем глаза я вижу, как он проводит рукой по волосам и перебрасывает их через плечо. Он, кажется, совсем расстраивается. Уже и не светится. Папочке только дай испортить хороший секс. Джейме прочищает горло и переводит взгляд на отца. Погодите-ка минутку. Что-то не так. На самом деле, теперь, когда я об этом думаю, я была слишком взволнована, когда зашла. Джейме со мной поздоровался, да, но тон у него был такой себе. Даже тогда внутри этого свечения был какой-то оттенок дискомфорта. Что отец сказал ему, пока меня не было? Почему теперь я чувствую, что это ловушка? — Выкладывай давай, — с некоторых ран пластырь лучше сорвать сразу. Отец смотрит на меня сверху вниз и вообще не собирается ничего говорить. Позади меня открывается дверь, и из вестибюля звучит хор. М? Кто? Кто не управляет тобой? Я оборачиваюсь, чтобы сказать вошедшему отъебаться, кто бы он там ни был, пока не понимаю, что это Тирион — маленький убийца собственной персоной. — Тебе-то чего? — рычу я. Он не прячется и не обесцвечивается от моего яда. Дверь за ним закрывается, и песня затихает. Если он думает, что он смелый, он не такой умный, каким папочка его считает. Тирион засовывает свои маленькие руки в карманы и прогуливается, самодовольный донельзя. — Судя по твоему поведению, я могу предположить, что отец тебе уже сказал. — Она опоздала, — говорит отец, как будто это все объясняет. Тирион смотрит на Джейме и утверждает: — Но ты знаешь. Тогда я наконец отвожу глаза от отца и смотрю на Джейме. Его золотая кожа побледнела, а глаза в глазах плескается сожаление. — Что ты знаешь? — спрашиваю я, потому что что бы это ни было, мне это не понравится. Джейме сглатывает и делает осторожный шаг вперед. Его голос нежный, и мне хочется ненавидеть его за то. Он же выше этого — выше обращения со мной, как с какой-то истеричкой — но все равно нежничает и говорит: — Папа хочет, чтобы я записал сольный альбом. Кто бы сомневался. — Папа хочет? — передразниваю я. Сама формулировка кричит о том, что он так и сделает. Может мы и не могли противостоять отцу, когда были детьми, но нам же двадцать. А Джейме еще и в том положении, чтобы говорить «нет», но он не будет. Я с отвращением скручиваю губу. — А хребет твой где? Его взгляд падает на пол между нами, и он медленно кивает головой. — Ты злишься, я понимаю. Не опекай меня. Не понимай меня. Не извиняй меня. — Дай угадаю, — говорю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Тириона. — Это была твоя идея. — Он может быть здесь только поэтому. Отца он выводит так же, как меня. У маленького монстра по лбу бегут полосы. Почти похоже на раскаяние — если он может в такую эмоцию. А может он просто видел ее столько раз, что научился повторять. — Это всего лишь один альбом, — говорит он, как будто это что-то меняет. — Для ведущих певцов стандартно выпустить хотя бы один сольный проект. Джейме пытается дотянуться до меня, и я стряхиваю его руку, смотря на папу. — Почему ты его слушаешь? Что он знает? Отец вздыхает и садится на свое место, закатывая глаза. — Потому что он разбирается в цифрах, по крайней мере. — Спасибо за комплимент, отец. — Затем Тирион понижает голос и шепчет под нос: — Хотя и сомнительный. — Как будто кому-то не насрать. Пусть радуется, что ногой ступил в этот кабинет, не говоря уже о том, чтобы влияет на мнение отца во всех направлениях. Я чувствую, как пальцы Джейме переплетаются с моими, когда он тянет меня за руку. — Папа сказал, что в дополнение ко всему, что мы заработаем на самом сольнике, он сгенерирует денежный поток и для Rampant, потому что новые фанаты будут искать, чем я еще занимался, и начнут откапывать наши старые альбомы. Сгенерирует денежный поток? Господи Иисусе, он совсем как отец. — Это правда? Отец тянется к чему-то на своем столе и не удосуживается поднять голову: — Спроси своего брата. Я смотрю на Тириона и грублю: — Лучше не буду. По крайней мере, у него хватает порядочности не делать вид, будто бы он обижен. Правильно, маленький монстр, покажи мне, какой ты ужасный. Никто о тебе не плачет — особенно после того, как ты забрал мою маму. Джейме вздыхает над моим плечом. Он уже смирился. — Да ладно, Серс. Только один альбом. А как же я? — А остальная часть группы? — Так бескорыстно с твоей стороны. — Хватит, — вмешивается отец, и Тирион прикусывает язык. Я делаю еще один глоток, как и собиралась, и чтобы показать, что мне никуда не уперлись его команды. Если он и замечает мой приглушенный акт неповиновения, то не признает его. Вместо этого он объявляет: — Группа продолжит играть. Ты, Серсея, продолжишь играть. Теперь голову поворачивает уже Джейме. Видимо, это для него новость. Он не додумался спросить? Или уже воображал свой успех, и просто забыл? — Я не могу работать над двумя альбомами одновременно, — возражает он. А, так он может противостоять папочке — когда ему это надо. Что ж, приятно знать, насколько переоценена наша «особая» связь близнецов. Отец устало смотрит на него. — Ты и не будешь. Я хочу, чтобы ты сосредоточился на сольном. Джейме снова выглядит растерянным: никак не может разобраться, как Rampant может продолжать играть без солиста. На самом деле, все довольно просто. Для папы все мы винтики. Он не задумываясь обменял Аддама на нашего кузена Ланселя — потому что считал, что Аддам нам не подходит. Лансель тоже не подходит, но им управлять легче. Если Джейме уйдет из Rampant, то у папы просто образуется временное отверстие для новой звезды. — Уже кого-то присмотрел? — я хочу знать, с кем я буду жить на сцене в течение следующих нескольких месяцев, пока Джейме будет сверкать в одиночестве. — «Штормовой Предел», говорят, распался, и вокалист Робби Би ищет новый дом, — объясняет Тирион, как будто я его спросила. Джейме качает головой. — Робби Би? Ты,блять, шутишь? Тирион не смотрит на Джейме и отвечает: — Последний альбом «Штормового Предела» собрал более 400 миллионов. Джейме ухмыляется в ответ, в нем сейчас говорит только гордость. — У нас больше. — И никто больше даже близко не подошел, — огрызается отец. Он склоняет голову обратно в работу. — Если Rampant должна продолжать играть — а она должна, то есть смысл взять следующего в рейтинге вокалиста. И сейчас это Робби Би. — Что скажут фанаты, когда вместо меня петь с Серсеей будет этот темноволосый ублюдок? Петь с Серсеей. Не «играть с группой». Значит я все-таки где-то в списке, чуть пониже его эго, правда. Мудила. И тут я понимаю — меня-таки с ног сшибает этой мыслью. Я знаю, как он за это поплатится. — Сделаем это, — говорю я. — Изменения пойдет нам на пользу. Джейме поворачивается ко мне с отвисшей челюстью, а его глаза говорят все, что он не смеет сказать вслух. Думать о сольном альбоме было приятно и классно, да? А быть заменяемым — не очень? От отца это — оскорбление. От меня — предательство. Его шок от моего внезапного сотрудничества превращается в гнев. Ну что ж. Я тоже не хочу, чтобы мной швырялись, пока он там играет в звезду. — Уже говоришь за всю группу? — его оскал это совершенство, а энергия, которую он излучает, даже немножко возбуждает. Это может быть потому, что он обратил свое возмущение от отца ко мне. Что я могу сказать? Люблю внимание. Тирион наливает себе напиток и голосом, призванным успокоить злого льва, напоминает нам: — Они ничем не владеют: Бронн — напрокат, а Лансель просто благодарен за возможность играть на сцене. Тирион, вообще-то, прав. Отец серьезно относится к нашему бренду; он принадлежит только Ланнистерам. Остальная часть группы получает зарплату, но они ни на что не влияют. Даже у Джейме и меня минимальные проценты. Джейме переводит взгляд с Тириона на меня, выражение его лица меняется от обиженного до злого и обратно. — Вот так, значит? — Похоже на то. — Тогда почему вы все еще здесь? — Отец с трудом отрывает взгляд от своей работы, чтобы нас выпроводить. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, прислушиваясь к братьям. — Тирион, останься. Надо отчеты Бейлиша просмотреть. Не хочу оглядываться на маленького монстра. Не хочу видеть самодовольную улыбку на его лице. Он думает, что отец его любит, потому что они работают вместе, но это просто бизнес, и иначе думать — глупо. Я открываю дверь и вылетаю из кабинета. Думаешь, что знаешь все, но и половина не твоя. Я хочу, я требую — не-уп-рав-ляемая! — Выключи уже это дерьмо! — лаю я на робкую ассистентку, проходя мимо. — Но мистер Ланнистер... Я поднимаю руку, чтобы не слышать ее оправданий. Она уже позади, в прошлом. Звон лифта передо мной — единственное спасение, и я заставляю себя не бежать к нему. Я слышу, как Джейме несется за мной по пятам, а если пойду быстрее, то получится, будто я убегаю. Я не настолько слабая — даже тогда, когда хотелось бы. Из лифта выходят лупоглазые мальчики из почтового отделения или другого сравнимого по скуке места — и что-то мямлят. Я одариваю их кошачьей усмешкой, потому что флирт — это вторая я, и я уверена, что именно этот маленький жест от кого-то вроде меня будет в главной роли в их влажных снах. Слышу низкое рычание позади себя и знаю, что Джейме ненавидит их за то, что они таращатся. Я захожу в лифт и поворачиваюсь к нему лицом. Его глаза сверкают изумрудами, и хотя я стою далеко, я чувствую тепло, исходящее от него. Он нападает сразу же, как только за ним закрываются двери лифта. Он прижимает меня к задней стене лифта, обнимает так, что я не могу пошевелиться, а от его дыхания лицу горячо. — Тебе не понравится работать с этим толстым ублюдком. Толстым? Робби не толстый. Больше, да, но не толстый. Ну комплекция у него такая. Он мускулистый, но не такой рельефный, как Джейме. Не то, чтобы я замечаю такое... Я, очевидно, неравнодушна к зеленым глазам, но если бы любила голубые, глаза Робби были бы самыми красивыми на свете. Не то, чтобы я замечаю такое, просто... Все же девушки так делают. Итак, он достаточно красив — уж точно не горбун из Нотр-Дама. Мне все равно придется делить с кем-то сцену, и это далеко не самый плохой вариант. Я прижимаю лоб ко лбу Джейме и толкаю назад, напоминая, как трудно меня сдержать. Я давлю на его череп своим, хлопаю ресницами и использую самый болезненно сладкий голос. — Я постараюсь извлечь максимум из нашего времяпрепровождения. — Хер тебе, — рычит он, и звук пронзает все мои нервные окончания, плавит мои электросхемы, пока внутри не зарождается огонь. Сейчас бы его пожарный шланг был бы весьма кстати... — Хер? Ммм, — я мучаю его его же словами, и пусть похоть довершит остальное. — Я вовсе не против. — Лучше не надо. Его предупреждение звучит почти смертельно. Будь я парнем, я бы уже поджала хвост и бежала в противоположном направлении. Но я — женщина, и между ног могу зажать кое-что получше. Я провожу ладонями по его твердой груди и провожу кончиком языка по его губам, как настоящая чертовка. — А то что? Он отрывает меня от стены только для того, чтобы толкнуть к другой. Я не успеваю понять, к чему эти телодвижения, а он уже тянется к кнопкам рядом с нами и останавливает лифт. Касается лица обеими руками, а его губы на моих в зашкаливающем поцелуе. Его тело падает на меня, и я не могу ни двигаться, ни дышать, только чувствую, как он трахает мое лицо своим. Я пытаюсь сдвинуться, но накатывает следующая волна горячего предвкушения, и я понимаю, что мои волосы обвиты вокруг его кулака; он удерживает меня на месте и не собирается отпускать. При этом небольшом откровении мои поцелуи ожесточаются, и руками я пытаюсь ухватиться за все, до чего могу достать, вонзая ногти в его рубашку. Я слишком отвлеклась и не услышала звук молнии, и что у него была свободная рука я понимаю только когда она в моих штанах. Он отрывается от моих губ только чтобы заявить: «Мое». И возвращается к поцелую прежде, чем я могу ответить. Затыкает меня одним единственным способом. Он не даст мне шанса спорить ради спора. Когда его руки у меня в трусах, я обычно и не спорю, но он знает, что я в настроении сражаться, так что могу сраться просто так. Тем более, что я сейчас использую против него Робби Би. Он пихает руку дальше, его пальцы прощупывают отверстие, а большой палец скользит между моих складок. Я уже мокрая, и он это знает — слышит, как я задыхаюсь, чувствует, как мои руки отчаянно пытаются дотронуться до каждого квадратного дюйма его тела. Дикий стон разъединяет наши губы, когда два пальца погружаются внутрь. Он усмехается и прислоняет лоб к моей щеке. — Правильно. — Хрипит так же, как и я. — Помни, кто делает это для тебя. — Он целует мою челюсть. — Кто о тебе заботится. Меня прямо подмывает демонстративно не подчиняться; я продолжаю насаживаться на его руку и шиплю: — Кто делает то, что папочка велит? Он стонет и кусает за шею, толкая пальцы резче. Я на цыпочках, пытаясь одновременно уклониться и придвинуться к его руке. Боже, он умеет это делать. Его большой палец наматывает яростные круги вокруг моего клитора, и мое дыхание продолжает прерываться, и я уже чувствую эту сладость, которая всегда приходит перед падением. Твердая выпуклость упирается мне в бедро, и я не могу не начать тянуть за пояс, чтобы освободить его член. Я беру его в руку, крепко сжимаю и медленно двигаю от кончика к основанию. Это такой контраст по отношению к тому, как нетерпеливо он давит на мою кнопку, но все равно конец будет одинаков. Он может издеваться надо мной, как хочет, но мы оба знаем, кто здесь главный. Он тяжело выдыхает сквозь зубы, а я осторожно скребу ногтями по его яйцам. — Черт, Серс, — он стонет и отпускает мои волосы. Его ладонь ложится на мою грудь — на сердце. Да иди ты нахер. Как он смеет превращать это в занятие любовью? Я продолжаю поглаживать его, но поднимаю бедра и начинаю трахать его руку быстрее, чтобы у него не осталось сомнений в том, чем мы здесь занимаемся. Он не убирает руку, и это похоже на противостояние. Я откидываю голову назад и тяжело дышу, позволяя инстинктам взять свое. Мысли и чувства — хорошая прелюдия, но чтобы кончить, нужно давление и повторение. Я дрожу на кончиках его пальцев в тихом, но не менее приятном оргазме, а он откидывается назад, чтобы осветить меня улыбкой триумфатора. Его послушать, так каждый мой оргазм — это его мне подарок. Как будто я без него кончить не могу. Как будто у меня рук нет. Как бы то ни было, я слишком пресыщена, чтобы поднимать шум. Наконец он отпускает меня и прижимает ладонь к стене позади. У него тяжелые веки, и он наслаждается моей рукой, как я только что наслаждалась его. За исключением того, что я все еще в ярости из-за этой сольной херни. Я улыбаюсь, когда он врезается мне в кулак. — Спасибо. Он нежно целует меня в лоб. — В любое время, Солнышко. Тогда я отпускаю его и отхожу в сторону — из-под него. Смущенный взгляд на его лице говорит о том, что он этого не ожидал. Я застегиваю свою молнию, а он стоит там, такой смешной и милый, а его стояк качается в воздухе. — Серс? Я беру одну из его рук и подношу к его члену, нажимая кнопку на лифте. Когда лифт запускается, он делает маленький шаг — потерял равновесие. — Что за хуйня? — спрашивает он, когда над головами начинают вспыхивать номера этажей. Я ухмыляюсь, когда лифт звенит. — Наслаждайся своим сольным проектом. Двери открываются, и он оборачивается, чтобы скрыться от группы невинных свидетелей. Люди забиваются в лифт, а я пользуюсь возможностью, чтобы выйти. Мне так приятно слышать, как он матерится, пока борется со своим стояком в штанах. Слишком много людей, он не успеет выйти, поэтому пусть остается на месте и думает о том, что сделал. На ходу достаю из кармана телефон — хочу узнать больше о парне, который — к лучшему или к худшему — станет нашим новым лидером.