Боль в сердце с лаком для волос

Я совсем не помню, как ехала к Джейме. Не помню, как садилась в машину, как мчалась по шоссе, как набирала у его ворот пароль, который могу набрать с закрытыми глазами. Я вырываюсь из тумана только когда открывается дверь, а за ней он, в одних только джинсах... с расстегнутой ширинкой... с помадой на губах... За ним стоит та тупая рыжая с вечеринки: тоже лишь наполовину одетая и такая же растрепанная. Я этого не ожидала. Не от Джейме. Мой брат — олицетворение верности. До сегодняшнего вечера он, наверное, думал так же обо мне. Выходит, мы оба полны сюрпризов. Отлично. Просто восхи-блять-тительно. — Джейме, малыш, кто там? — У нее сексуальный голос, как у автоответчика, и слишком, слишком довольный. Стараюсь на нее не смотреть (как будто она каким-то образом исчезнет, ​​если я не посмотрю ей в лицо) и вместо этого нахожу его глаза. Две пары изумрудов — чистые и полные несовершенства — проникают друг в друга со всей силой, которой может обладать только любовь. Они растрескиваются и разрушаются под давлением такой воли и решимости. Я моргаю и стискиваю зубы. — Ты ее уже трахнул? Он сильнее сжимает дверь, а на руках играют мышцы, которые прижимали меня к нему больше чем раз или два. Он хмурится — всегда так делает, когда злится, но все равно пытается сохранять спокойствие. На шее пульсирует вена, и он раздумывает, отвечать мне или нет. Или, может, пытается решить, лгать мне или нет. Вы, наверное, думаете, что я этого заслужила — если он соврет. Возможно, так и есть. Но блять. Одна отвратительная ошибка не отменяет того факта, что я — его сестра, что я — его все, что он меня любит. Почуяв мою отчаянную потребность, он решает положить конец моим страданиям. — Нет. Спасибо, блять. Еще не поздно спасти его от совершения ошибок, которые совершила я. Если, конечно, он не лжет. Хотя, и за это спасибо. Если он лжет, то не хочет делать мне больно. Он все еще меня любит, был его член в этой суке или нет. — Пусть она уйдет. — Это звучит как приказ, как будто я имею право предъявлять ему подобные требования после того, что сделала. Он знает, где я была. Эта рыжая шкура здесь поэтому. Только поэтому она и ей подобные могли бы пройти через ворота. Охраны нет, и из своих когтей она его ни за что не выпустит. У нее сейчас, к сожалению ,есть преимущество. Она не сделала ему больно, как я. Я стою на месте, благоухая несвежими сожалениями, и жду, пока он накажет меня отказом. Он умеет читать по глазам и поэтому отводит свои. Они осознанно медленно движутся по моему телу, стыдя каждый квадратный дюйм за то, что позволили прикоснуться другому. Он всегда хотел меня — и тело, и разум — всегда. И те колебания и сомнения, которые я вижу на его лице сейчас, разрушают мои внутренности по щелчку пальцев. — Пошла, — кричит он через плечо, и я наконец снова могу начать дышать. Джейме выбирает меня даже когда я его оскорбила. Это потому что он нуждается во мне — что прямо сейчас чрезвычайно полезно для меня. Он примет меня обратно, я его заставлю, если будет нужно. Я не хочу думать о том, что ему больно настолько, что ему теперь на меня наплевать. Я отказываюсь об этом думать. — Чего? Я вытягиваю шею, чтобы взглянуть за него. У нее хватает наглости делать вид, что она чего-то не понимает. О, я тебе сейчас все объясню. Ты сейчас все поймешь с первого раза. Откинув плечи назад, я сжимаю кулаки и лаю: — Ты, блять, глухая? Она смотрит то на него, то на меня, а Джейме не отводит от меня глаз. Он не двигается и не говорит ни слова, полностью игнорируя ее присутствие. Она выдыхает и топает ногой — реально, я не шучу, топает ногой. Нарочно не придумаешь. Пожимаю плечами, как будто говоря: Правильно, сучка, проваливай нахер. К счастью, она начинает собирать монатки. Подхватив свои вещи, она скулит: — Кто отказывается от секса в пользу сестры? — Она как раздражающая муха, жужжащая в ушах, и привлекает примерно столько же внимания. Джейме, наконец, нарушает тишину легким изгибом губ. — Семья прежде всего. — Улыбка не подходит к его взгляду, поэтому эта его шуточка только для нее. Он же хороший артист, может показать все, что захочешь. Мои щеки пылают плохо скрываемыми эмоциями, когда мы стоим друг против друга. Но мы не противники, ни в коем случае. Он и я — больше, чем брат и сестра. Мы — один человек в двух телах. Только когда он во мне, я чувствую себя целой. Шлюшка наконец-то уходит, проскальзывая мимо него. Я внимательно смотрю на нее, когда она проходит мимо. Ее ноздри красные от кокаина, который она нюхнула до этого, и от нее разит дешевой парфюмерией, как от всех поклонниц. Ее каблуки стучат по дорожке, и она кричит: — Неудивительно, что у тебя не встал! Я поворачиваю голову назад, чтобы посмотреть на Джейме и понять, правду ли она говорит. То, как он поджимает губы, прежде чем отойти в сторону и подержать дверь для меня, говорит о том, что так все и было. Он смущен, а я наконец-то выдыхаю с облегчением. Джейме молод и энергичен, и если его член не захотел сотрудничать, значит, дело в голове. Он думал обо мне? Я делаю гордый шаг внутрь, оглядываясь вокруг. Позвольте мне объяснить, я не горжусь тем, что я сегодня сделала, ни разу, но вышвыривание этой мочалки придает мне немного уверенности, в которой я нуждаюсь, чтобы войти в логово этого льва. Как только я вхожу, я понимаю, что самое время напялить свое храброе лицо, потому что несмотря на то, что с того момента, как я была здесь в последний раз — семь часов назад — интерьер не поменялся, но его место внезапно кажется мне очень чуждым. Не знаю, почему именно: то ли потому, что он осквернил дом присутствием другой девушки, или потому, что я принесла на себе запах другого мужчины. Я только чувствую, что мне больше не рады, и что после того, как я посидела на коленях у Робби, я стала посторонней, а не гостем. Молчание, опять же, висит между нами, и он не застегивает ширинку и не вытирает рот. Он хочет, чтобы я представила ее на нем, потому что ясно же, как день, что он представляет Робби на мне. Мой живот сжимается, а ладони потеют. Тревога пронзает меня, и я вытираю руки о бедра, прежде чем пытаюсь поправить волосы пальцем. Это тщетная попытка поправить себя, и он видит все насквозь. — Тебе чего, Серсея? — У него резкий тон, а его вопрос такой острый, что если бы это был нож, он бы меня уже проткнул. Тебя, висит на кончике моего языка, но вслух не произношу. Придет время и для честности. Он и так видит, что я волнуюсь, а мне этого сейчас совсем не нужно. Я задираю подбородок повыше: — Может, музыку включим? Он поднимает бровь. Это молчаливый вопрос. Ты че, угараешь? Я знаю, что он думает, что я больная, если сейчас меня заботит музыка, но мне все равно. Это молчание ужасно, и я собираюсь наполнить его чем-то нашим. Я хочу, чтобы он послушал нас и то, что мы создали вместе, а затем попытался сказать мне уйти. Он не сможет. Я все деньги на это готова поставить. Я смотрю, как он поворачивается и подходит к столу в холле, и его длинные золотые волосы опускаются на лопатки. Даже в мягком желтом свете Джейме выглядит просто великолепно из-за загара. Он берет пульт и щелкает один раз, а затем бросает обратно на стол и поворачивается ко мне. Мое сердце учащается, когда я вижу выражение его лица. Ушел тот пустой взгляд, которым он смотрел на меня при входе; теперь его заменил голый гнев, который он не выпускал наружу, пока рядом ошивалась его кукла. Он собрался и готов наброситься, идет ко мне, и я так рада, до безумия. Его реакции дают мне еще какую-то надежду. Мой мозг не распознает песню, пока он не встает в нескольких дюймах от меня, а его глаза сверкают диким огнем. А ты мой любимый грех. Отправь меня в ад! Я отвожу взгляд, когда песня, под которую я его предала, играет на заднем плане. Я надеюсь, что это случайно. Но какая-то часть меня боится, что, возможно, нет. Джейме всегда следит за мной. Смешно полагать, что он на самом деле знает, но... Сглатывая желчь, ползущую по горлу, я высоко поднимаю голову и отказываюсь подтверждать, как я навсегда испортила эту песню. Прослушивание текстов, когда мы стоим друг перед другом, — это только начало моего тайного добровольного покаяния. Отправь меня в ад! Лучше так, чем без твоих прикосновений. Без твоего вкуса. Без твоего запаха. Под моей кожей и в моих венах. О Боже. Если бы он только знал. Война бушует на его лице, и жалость накатывает там, где до этого безраздельно властвовал один лишь гнев. Его лицо смягчается, и он тянется ко мне, сильно притягивая к себе. Его руки крепко обнимают меня, и он вдыхает мою шею. Он ничего не говорит, только прижимает меня к себе, как будто воссоединения в объятиях достаточно, чтобы унять всю боль, которую мы оба чувствуем. Может и достаточно. Малыш, и ни одна Аве Мария Не искупит мой путь к твоему сердцу. Я проложил его от твоих ног, Надеясь, что все дойдет наверх. Отдай мне свой грех. Дай мне свой грех. А нет, недостаточно. Позволь мне собрать все языком. Недостаточно — вообще. И когда все сказано и сделано— Он вдыхает рядом с ухом и перебрасывает мои волосы через плечо, чтобы его губы могли коснуться моей кожи беспрепятственно, и я впервые вижу слезы, катящиеся по его щекам. Я удивлена, хотя не следовало бы — Джейме никогда не заставит меня чувствовать себя одинокой. Его поцелуй в голову такой неаккуратный и такой чертовски реальный, что я даже не могу этого вынести, но я хочу больше. Нет, мне нужно больше, как будто это целительная мазь, необходимая, чтобы пережить эту ужасную ночь — да всю эту жизнь. Джейме не спрашивает, трахались мы с Робби или нет — он и так знает, что да. Вместо этого его голос звучит хрипло, его собственные эмоции застревают в горле. — Ты этого хотела? Я качаю головой рядом с его, моргая от слез. — Даже близко нет. Отправь меня в ад! Я ненавижу себя за то, что так открылась кому-то, кроме Джейме, и я отказываюсь делать это снова. Джейме мой, и я его не потеряю. Я не буду жить в поисках жизни и утешения — которых никогда не найду — в незнакомцах, таких как Робби. Мы стоим так несколько минут, и мне все равно: я не буду двигаться, пока все уродливое не исчезнет. Везде, где наши тела соприкасаются, мне хорошо, и если бы только наша связь могла проникнуть в нашу плоть и спасти то, что от нас осталось. Джейме, должно быть, чувствует то же самое, потому что даже не шелохнется. — Больше никогда. Хриплое требование посылает дрожь по всему телу. Его рука поднимается и нежно сжимает мою шею. — Никогда, — повторяет он. Я откидываюсь назад, борясь с его хваткой, чтобы посмотреть ему в глаза. Это не те острые уколы, которые я ожидаю, готовые разорвать меня на части. Вместо этого они большие и наполнены больше любовью, чем ненавистью — даже сейчас. Он примет меня обратно. Я знаю, что примет. Я не настолько глупая, чтобы принять это за прощение. Это так, уступка. Ему очень больно, но он не хочет жить без меня. Это и есть любовь. Настоящая чертова любовь. Это не «жили долго и счастливо», радуга и пони. Это — месть, невозможные решения и настоящая, жизненная необходимость. А у пиков эйфории есть крутой ценник, и расплата за них — огромные порезы на сердце, многократно сделанные и зашитые вновь, чтобы не истечь кровью. Каждый миг этой сердечной боли длится всегда чуть дольше, чем предыдущий. И знаете, что? Да будет так. Если наша общая потребность не терять друг друга — это все, что нас объединяет, то пусть будет так. Пусть только он уже зашьет мне сердце, пожалуйста. Я не могу больше быть в неведении. Я киваю в знак молчаливого согласия, и его губы растекаются в грустной улыбке. Он держит мою руку в своей, и голос у него все еще грубый. — Пошли. Я начинаю подниматься за ним по лестнице, облегчение сваливает меня с ног, и только тогда я понимаю. Наверху — его спальня. Там, где мы трахаемся, занимаемся любовью и ненавидим всех, кто не мы, — все это наверху этих мраморных ступеней. Кончики его пальцев впиваются в ремни на моем плече, медленно раздевая. Его рот открывается, чтобы задать вопрос, и это не тот вопрос, которого я ждала — не тот, который я тысячу раз видела во всех этих книжках про любовников с чувством вины. Вы знаете, о каком вопросе я говорю, слишком очевидном — «Где он тебя трогал?» ​​Вместо этого он только спрашивает: — Ты заставила его надеть презерватив? Смешно с его стороны спрашивать, потому что мы-то всегда используем, так что очевидно, что прецедент был. Если бы Робби не придерживался таких правил, я бы определенно настояла. Может быть, это проверка, чтобы понять, насколько сильно он мне понравился. Джейме хочет знать, считала ли я Робби настолько горячим, что с легкостью отказалась от всех своих правил. Вообще нет. Кроме того, мы все можем согласиться с тем, что каким бы привлекательным этот человек ни был, он все испортил своими эгоистичными выходками — и своей ленью. Джейме очень ждет мой ответ, поэтому я киваю. — Да. Его лоб падает на мой, и я смотрю на его нос, наблюдая, как трепещут его ресницы, и он, затаив дыхание, одобряет. — Хорошо. Я поднимаю руку и убираю его волосы за ухо. Я не спрашиваю о рыжей, потому что ее сейчас здесь нет. Она не имеет значения, он не перешагивал ту же черту, что и я, и я знаю, что ее никогда больше здесь не будет. Не пока у него есть я. А я у него есть. Сейчас я его больше, чем когда-либо. Трава на чужой лужайке оказалась далеко не такой зеленой, как глаза, которые растопили мои внутренности еще очень, очень давно. Я не знаю, все ли мужчины похожи на Робби, но я знаю, что таких, как Джейме, больше нет. Только Джейме. Его губы скользят по моему ошейнику, и я слышу, как рвется верх моего топа и падает мне на талию. Мне все равно, что он его уничтожил, и что мне не во что будет переодеться, когда придет время уходить. Я не хочу уходить. Я прогибаюсь в него, когда он расстегивает мой лифчик, и чувствую, как материал царапает мои соски, когда он тянет его между нами и отбрасывает в сторону. Мы оба стоим, обнаженные сверху талии, и я наслаждаюсь ощущением его рук на моей спине, как он властно пробегает пальцами по всей длине позвоночника. Я прижимаюсь ближе, с удовольствием подчиняясь, желая, чтобы он владел мной. Его инициатива даст все необходимые мне гарантии, что с нами все будет хорошо. Мне нужны наши ощущения. Он целует меня, и хотя Солнышком он называет меня, именно он несет в себе все тепло и свет. Его губы отрываются от моих, он держит мое лицо и признается: — Я ненавижу тот факт, что он тебя трахнул. Нет. Не Робби меня трахнул, а я его. Я не поправляю Джейме, потому что знаю, что он хочет видеть все наоборот. Он хочет, чтобы я была невиннее, чем я есть, чтобы он мог простить меня позже, когда он будет готов. Я пытаюсь вытащить голову из его рук и отвести взгляд, но он меня не отпускает. Я глотаю комок в горле и говорю то, что он хочет услышать. — Я тоже. — Покажи. Он тянет меня дальше в свою спальню, и мы идем в ванную, а не к кровати, как я подумала. Мне неловко стоять одной, отделенной от него. Прохладный ветерок щипает соски, пока я не скрещиваю на груди руки — чтобы унять мурашки, а не прикрыться. Если Джейме это и замечает, ему все равно. Он идет прямо в душ и настраивает его. — Снимай штаны. Я не успеваю подумать, только начинаю раздеваться. Когда я заканчиваю, он тоже уже раздет. Я смотрю в зеркало: хочу увидеть всю нашу красоту, пока пар не перекроет нашу наготу. Мы идеально выглядим вместе. Мы никогда не найдем другого, который бы подошел так же совершенно, как мы подходим друг другу. Два золотых адониса, созданные вместе и предназначенные друг для друга. — Я не хочу, чтобы ты с ним виделась, — говорит он, когда я захожу в душ. Это не просьба или даже требование. Это эдикт, и я не буду спорить. Не тогда, когда я могу потерять это — нас, здесь и сейчас, когда он направляет мою голову под струи, намачивая волосы. — Мм? — Спрашивает он, тянется мимо меня за шампунем. Он унисекс, потому что в его ванной не должны быть мои вещи, а я отказываюсь пахнуть весь день, как мужик. Мы остановились на этом варианте для всех тех разов, когда я к нему приходила, и сейчас я этому рада. Он выдавливает гораздо больше, чем нужно, и втирает в мочалку. Никогда раньше не видела, чтобы он приносил ее в душ. — Ты меня слышишь? Да. Слышу, конечно. Я не отвечаю, потому что мне трудно кому-то уступить. Но Джейме — другое дело. И так было всегда. Он касается мочалкой живота, но делает паузу и смотрит мне в глаза. Сначала я думаю, что он молча просит разрешения помыть меня, но теперь, когда вижу проблеск негодования, понимаю, что ссать он хотел на мое разрешение. Внутри него усиливается боль, и гнев, пузырящийся под поверхностью, снова начинает подниматься. Он хочет получить от меня ответ, какое-то подтверждение. Я не уверена, насколько возможно дистанцироваться от Робби, потому что мы отыграли только четверть тура, для которого мы его позвали, но я снова говорю то, что он хочет услышать. — Да. — И я правда в это верю, потому что я действительно попытаюсь попробовать. Он опускает голову, наполовину соглашаясь, наполовину концентрируясь, сильнее вдавливает мочалку, приближаясь к груди. Он кружит вокруг них, иногда задевая, и я готова к соблазну, который не наступает. Его движения строго гигиеничны и направлены только на то, чтобы меня помыть. Он грубо водит мочалкой, как будто если будет тереть сильнее, то сможет соскоблить прикосновения Робби с моей плоти. Как бы он ни хотел, он не может отменить то, что произошло час назад. Но он все равно пытается — изо всех сил. Пусть делает, раз это ему нужно. Может, и мне нужно, просто я об этом еще не знаю. От груди он движется к шее, а затем через плечо и вниз по спине. Я стою и принимаю все, кусая щеку изнутри, пока кожа становится красной от высокой температуры и его резкого обращения. Он намыливает задницу и слова произносит мне в плечо. — Ты переезжаешь ко мне. Мои глаза расширяются, и я чувствую вкус крови. Видимо, слишком сильно прикусила щеку. Мы никогда не съезжались, потому что это было бы слишком подозрительно. Взрослые братья и сестры никогда не живут вместе — если только это не временные меры, причиной которых недостаток средств. Это просто не «нормально», поэтому все глаза будут прикованы к нам. Мочалка подходит к моему бедру. — Мне плевать, что скажут, — говорит он, двигаясь к моей лобковой кости. — Мы выдумаем историю, если понадобится. Я глубоко вдыхаю через ноздри, и в моем животе начинается фейерверк. Жить вместе с Джейме — это сказка наяву. Мочалка опускается ниже, мои бедра дергаются, и я закрываю глаза, желая успокоиться. Но моему телу похер на мои желания. Оно хочет того, чего хочет, а именно — его внутри. Джейме приближает свое лицо к моему, когда его рука втискивается между моими ногами, и он водит взад и вперед, пока не образуется пена. Ревность берет над ним верх. Он и есть ревность. Но собственничество, с которым я внезапно сталкиваюсь, когда я смотрю ему в глаза, захватывает меня целиком. — С этого момента, ты в моей кровати, — его приказ заставляет меня дрожать, когда он сильнее прижимает ко мне руку. Я извиваюсь в его хватке от полученного толчка. — Каждую, — припечатывает он. — Каждую, я повторяю, — он делает шаг вперед, его бедро вклинивается между моими. Он прижимается ко мне, вжимая меня в плитку — и не убирает руку. — Блядскую, — его глаза широко открыты и смотрят на меня, удерживая меня в заложниках, и я слышу его рычание. — Ночь. Я больше не могу сдерживать себя, я насаживаюсь на его руку и разбиваю свои губы о его. Сначала он не двигается, и я начинаю переживать, что он в самом деле откажется, но затем его губы раскрываются, и он принимает меня. Я его целую, и он отвечает так же страстно, но зачем-то убирает руку и мочалка падает на пол душа. Я хнычу, поднимаю одну ногу ему на бедро, пытаясь найти его руку, член, хоть что-нибудь. Пожалуйста, малыш. Я только начала. Не бросай меня сейчас. Внезапно между нами возникает горячая струя воды, и я понимаю, что он смывает пену. Я отрываюсь от его губ, и в следующую секунду задыхаюсь от ощущения ритмичного нажатия на мой клитор. Мои глаза снова встречаются с ним, и я вижу не просто голод, а зверский голод. — Да. Слово эхом отходит от плитки и сердца замирают. Это слово — согласие. Согласие на все. Никогда больше не видеться с Робби, переехать к Джейме, быть исключительно с братом, и разрешать ему быть во мне глубже любого мужчины. Звук воды, льющейся на плитку, вырывает нас из этого многозначительного молчания. Он качается, разбрызгивая горячую воду повсюду, когда мой брат сильно прижимает меня к стене. Руки Джейме находятся под моими бедрами, он поднимает и раздвигает их, зажимая между нами член. Я качаю бедрами, чтобы скользить по нижней части его ствола. Мы оба стонем от ощущения, и прежде чем я могу сделать это снова, он поднимает меня так высоко, что головка его члена находится на уровне моего входа. Нет шансов подумать, нет времени обдумать или решить. Он пронзает меня, и мы оба кричим от этого долгожданного ощущения. Ничто не сравнится с этим, и мы оба это знаем. Я сжимаю его ногами, каждая частичкой своего тела желая большего. Он замирает, стоя на месте, пока я извиваюсь на нем. Его глаза встречаются с моими, и он щурится, молча напоминая, что главная здесь не я. Да неужели, Шерлок. Я потеряла всякий контроль над всем, и я полностью в его власти. Ради моей гордости, я молюсь, чтобы это было временно — пока мой клитор не начинает пульсировать, и я не начинаю молиться, чтобы не было. Если он хочет продлить это конкретное положение вещей, я в деле. Пока мы оба получаем то, что нам нужно. — Джейме, — задыхаюсь я, умоляя его пошевелиться, чтобы произошло необходимое трение. Необходимый мне секс. Его ноздри раздуваются, и я чувствую, как все его тело дрожит, когда он начинает двигаться. Он медленно скользит из меня, заставляет меня поднять бедра, преследуя его, безмолвно умоляя его вернуться, когда вдруг он резко врезается в меня. Мурашки бегут по плоти и груди, пока я задыхаюсь от нападения. У меня в животе тупая боль, которой я никогда раньше не чувствовала. Она глубоко внутри, где только мужчина — настоящий мужчина — может коснуться женщины. Он, похоже, знает, что сделал, потому что наклоняется и прикрывает мой рот своим. Поцелуй — это не извинение, которого я ждала, а инструкция. Он говорит мне все принять. Поглотить эту боль, точно так же, как он должен проглотить боль от моего предательства. Я знаю, что в любой момент я могу оттолкнуть его и уйти. Подчиняться вовсе не обязательно. Но еще я знаю, что я этого хочу. Так что пусть. Пусть он трахнет меня жестко, пока боль не отступит. Мое тело, кажется, приветствует его дома с распростертыми объятиями, а моя киска — чертовым водопадом. Звук тяжелого удара его тела о мое идет сразу после громкого удара моей задницы о стену душа. На этот раз нет музыки, которая бы отвлекала или приглушала эти звуки, под которые он заявляет права на каждый квадратный дюйм меня. Это непристойно и не оставляет места для вопросов. Я невольно дрожу каждый раз, когда его таз прижимается к моему клитору, и каждый раз, когда я впиваюсь ногтями в его спину, он крепче сжимает мои бедра. Мы оба жертвы собственной потребности друг в друге — больше никто не контролирует ситуацию. Я не говорю ему «быстрее» или «сильнее», он просто делает все сам. Он точно знает, что мне нужно до того, как я сама знаю, потому что ему это нужно тоже. Все внутри меня собирается и накапливается, пока пузырь не лопается и меня не накрывает оргазм. Я чувствую его везде, от заостренных кончиков пальцев до корней волос. Не хочу излишне драматизировать, но я как будто бы вне тела. Оно движется по собственной воле, дико дергаясь на члене Джейме. Мой мозг отодвинут в сторону, беспомощно сидит сложа руки и смотрит, как моя киска сходит с ума, как будто вся моя жизнь зависит от его причастности к моему блаженству. Он тоже скоро кончает. В отличие от моего продолжительного безумия, Джейме это делает рыча и всего одним точком, который бьет мне прямо в шейку матки. Затем он останавливается. Его лоб прижимается к моему, когда он тихо вздрагивает, освобождаясь. Я принимаю все, потому что мне нужен каждый его кусочек, и хмурюсь, когда чувствую его сперму — вытекающую по его члену из меня. Тогда я осознаю, что мы не использовали презерватив. Сука. Блять. Сука. Джейме поднимает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, и я задерживаю дыхание. Я не знаю, что сейчас делать. Он не подумал о последствиях, а я — всего лишь желеобразная посткоитальная слизь, которая едва ли в состоянии беспокоиться о сперме, которая находится там, где никогда не должна была оказаться. Он тоже волнуется? Затем его глаза закрываются, и он нежно целует меня в губы. Это подавляет панику, которая поднималась в моем горле, и я сдаюсь, когда он выходит из меня. Я думала, что буду чувствовать себя пустой, но мне странно хорошо. Это потому, что он все еще целует меня — не отпускает меня, не совсем. Он трогает мои пальцы, прежде чем отстраниться и дотянуться до насадки для душа. Теплая вода успокаивает взбудораженную плоть, и я просто стою, позволяя брату меня ополоснуть. Он моет меня второй раз за вечер, хотя сейчас куда более нежно. За такое короткое время многое изменилось. Сердца еще не зажили, но теперь они хотя бы знают, как это сделать. — Давай, — он прочищает горло, пытаясь найти свой голос. — Пошли в постель. Киваю и вытираюсь полотенцем, которое он мне вручает, что трудно сделать одной рукой. Вторую он так и не отпускает. Как будто боится, что я сбегу после того, что мы сделали. Я позволяю ему подвести меня к кровати, чтобы доказать, что не сбегу, и наслаждаюсь тем, как он осторожно прижимает меня к себе. Он целует меня в макушку и шепчет: — За твоими вещами утром кого-нибудь пошлем. Вес нового обязательства заставляет меня замолчать, и мне хочется расслабиться в его объятиях. Это неизведанная территория — мы не только этого никогда не делали, но даже не рассматривали саму возможность. То, о чем мы боялись заговорить, стало условием, по которому брат примет меня обратно. Он засыпает, обнимая меня. Когда я пытаюсь вырваться из-под его веса, он пугается настолько, что ужесточает хватку. — Хватит убегать, — мурлыкает он мне на ухо, и тогда я понимаю, что это именно то, чем я занимаюсь всю свою жизнь. Каждый раз, когда я трахаю брата, я убегаю от своего отца, а каждый раз, когда я отталкиваю Джейме, я убегаю от своей любви. Когда я на сцене, я убегаю от одиночества, потому что я женщина в мире мужчин, а когда я пишу песни, я убегаю от славы, которая меня окружает. И при всем этом еще стараюсь выглядеть, как самая крутая сучка из всех, что вы встречали. Правда в том, что мне нигде не хорошо — даже здесь. Но еще хуже здесь не быть, так что это должно что-то значить, верно? Возможно, в этой жизни для меня места нет, но если есть, то это, наверное, оно. Мои глаза начинают слезиться от осознания того, насколько я, оказывается, сломленная как человек. Слишком мягкая. Это не я. Я злюсь, и я мщу. Чего я не понимаю, так эти гребаные эмоциональные воспоминания. Отвечаю в темноту, надевая улыбку (хотя я не хочу улыбаться), которую он все равно не увидит. — Заставь меня перестать. Его грудь давит мне на спину глубоким вздохом, и я задаюсь вопросом, он устал от меня или просто устал. Сначала он ничего не говорит, и я начинаю нервничать. Он разрешит мне позерничать, если это мне нужно? Или воспользуется властью, которую я дала ему сегодня вечером? Он медленно откидывается назад, и это чувство разъединения — ужасно. Я начинаю сожалеть, что вообще заговорила. Когда звуковая система у подножия кровати мигает, я понимаю, что он потянулся к пульту. Возможно, планирует заставить меня замолчать музыкой, потому что это легче, чем со мной разговаривать, пока заживают его раны. Кретин. Начало мелодии заставляет меня закрыть глаза и мысленно ругаться. Через динамики звучит ровный голос Джейме. Меня предупреждали о тебе: к ней лучше вообще не подходить. Конечно, он бы выбрал эту песню. А я еще сомневалась, включил ли он «Отправь меня в ад» случайно, когда я приехала. Джейме знает, что делает, когда выбирает песню. Она — все равно, что солнце. Ты хочешь Икаром быть? Но мне наплевать. Он использует мою же прежнюю тактику против меня — разговаривает со мной на языке, на котором мы оба свободно говорим. Нашу музыку. Джейме использует наши песни, чтобы все мне объяснить. Твоя защита — это свечение, И мое отречение. Но мне наплевать. Песня называется «Мне наплевать». Продюсеры изначально думали, что это будет песня про расставание, потому что мы таких еще не выпускали. Писать о том, каково бросать или быть брошенным — не наша сильная сторона, потому что никто из нас разрыва отношений не переживал. Это разозлило отца и других мужиков, потому что у каждой великой группы есть песни для всего — любви, страсти, бунта и боли в сердце. Излишне говорить, что они подрасстроились, когда поняли, что «Мне наплевать» не о том, что певец освобождается от дерьмовых отношений и двигается дальше, а о том, что ему поебать, что все думают о девушке, которой он одержим — то есть обо мне. Открывай глаза, Солнышко. И забери мои. Давай ослеплять. Может, я и дурак, Но мне наплевать. Я глубоко вздыхаю и позволяю тексту проникнуть внутрь меня. Я не верю ни в путешествия во времени, ни в судьбу, ни в какую-либо другую таинственную силу во вселенной — хотя, возможно, мне следует немного перестраховаться, на всякий случай. Но похоже, что эта песня, которую мы написали вместе на гастролях пару лет назад, была создана именно для этого момента. Никто из нас не мог знать, как все пойдет. И я не против слепоты, Пока меня будешь вести ты. Его рука двигается к моим волосам, собирает их и перекладывает, чтобы обнажить заднюю часть моей шеи. Я кусаю внутреннюю часть щеки, гадая, что он будет делать дальше, не желая смутить его нечаянным движением. Он мягко целует меня в позвоночник и шепчет: — Я пытаюсь. Именно в этот момент я понимаю, что моей следующей татуировкой станут его губы на этом месте. Я хочу запомнить этот момент навсегда. Я хочу, чтобы все увидели, что такое любовь, и увидели, что она у меня есть, даже если я не совсем знаю, что с ней делать. Джейме всегда принимал свои чувства. Вот почему он может простить меня, и вот почему он может выдвигать такие требования и обещать. Вот так мой брат-солист обходится с общественным мнением.