Боль в сердце с лаком для волос

Сейчас жить по требованиям Джейме на удивление легко. Мы все еще в туре, и прошло около шести недель с моей досадной ошибки. Видите, я говорю «мы», и хотя Джейме не участвует в этом туре, он все равно таскается за нами, как будто он часть группы. Он и раньше никогда не спускал с меня глаз, а теперь и подавно, и все из-за того, что я дала ему повод. Повезло, что когда он принял меня обратно — как будто мы вообще расставались — тур проходил через наш родной город. Он нанял грузчиков, которые собрали мои вещи и перевезли к нему. На следующее утро его довольная улыбка над миской с хлопьями привела к небольшому отсосу, пока он ел. Не смогла устоять. Я опустилась на колени просто чтобы напомнить ему, какое удовольствие я могу ему доставить, и какое он доставил мне несколько часов назад. И еще я хотела доказать, что Робби был не более, чем далеким воспоминанием, и при том хреновым. Стук керамической миски по столу, лязг металлической ложки, Джейме, стонущий мое имя — мне нужно было это услышать, чтобы понять, что теперь все снова как раньше. Его рука скользнула к моему лицу, пока я покачивалась над его пахом, и его голос был таким мягким, таким нежным. — Так хорошо, Серс. Блять. Возьми его, Солнышко. Он весь твой. До последней капли. Я нетерпеливо улыбаюсь и на секунду останавливаюсь, а он был так близко, когда смотрел на меня сверху вниз, что дрожал из-за того, что я убрала губы. Его рука от щеки переместилась к волосам, вплетаясь в них и притягивая меня к себе — мой рот ему нужен так же сильно, как кислород. Сработал рвотный рефлекс, когда я уткнулась носом в лобковую кость, и я попробовала отстраниться, а он уже закашлялся в последнем толчке. Горячие струи обожгли миндалины и грозили подняться в нос. Вот зрелище бы было — сперма, вытекающая из ноздрей, как сопли. Блять. Чего я ему только не позволяю... Никогда не забуду, как он повел себя после. Джейме медленно поднял меня с колен и уставился в мои слезящиеся глаза. Когда я потянулась, чтобы вытереть слюну, которая была повсюду, пока он трахал мое лицо, он резко отбросил мою руку, стянул футболку через голову и промокнул уголки рта. Я закрыла глаза, пока он вытирал слезы и нежно меня похвалил. — Какая хорошая девочка. Так глубоко. Для меня. Я болезненно сглатываю, прежде чем его поправить. — Нет. Это было «так глубоко», потому что я очень плохая девочка. Я вырываюсь из его рук и вижу, как горят его глаза, и уже знаю, что продолжения не будет. Я была до чертиков рада, что он успокоился на счет Робби, что он не собирается все усложнять, заставлять меня за ним бегать. Я сделала все, как он хотел, и позволила ему быть главным. Но Джейме — главный? Нет, это не про нас. Во всяком случае, не всегда. Нельзя, чтобы он думал, что я превращусь в какую-то вечно виноватую бесхарактерную женщину, которой он сможет управлять. Никто мной не управляет. Ни отец с деньгами и властью. Ни мой близнец со своим членом. В тот день я старалась вести себя максимально незаинтересованно. Джейме облизывал губы, наблюдая, как я заполняю его ванную своим барахлом. Не знаю, что его больше возбудило: мое постоянно меняющееся настроение или мои вещи, обживающие его дом. Он настолько территориален, что если увидит мою помаду на какой-нибудь мраморной поверхности, у него может запросто встать чл... Несмотря на все это, мой апатичный и безразличный вид служил тихим напоминанием о том, что мы не трахаемся, если я этого не захочу. И, поверьте мне, я столько всего хочу. Я хочу, чтобы он выкрикивал мое имя, когда он внутри меня. Я хочу, чтобы он так хотел меня, чтобы терял терпение и брал, не спрашивая. Джейме мной не владеет, никто не владеет, но изредка давать ему порулить — это облегчение. Я не должна быть крутой девчонкой, которая борется с миром, когда он берет в наших отношениях некоторую власть — с моего разрешения. Совсем немножечко, ничего по-настоящему существенного, и почти сразу после этого мне начинает казаться, что я должна ему напомнить, что на постоянной основе у нас так никогда не будет, ни за что. Биполярненько, я в курсе. По крайней мере, так сказал мне врач давным-давно. Я перестала к нему ходить, когда поняла, что ублюдок с крысиным лицом все рассказывал отцу, который не говорил со мной о этих визитах, потому что на тот момент его ничего не беспокоило. Я знала, что это время придет, и я столкнусь с мастером манипуляции с множеством боеприпасов. Нахуй эту чушь. Итак, я перестала посещать врача и признала, что я — нестабильная, и что должна бороться за все, что у меня есть, даже за короткие моменты безмятежности на члене своего брата. К счастью, Джейме привык, что я постоянно мечусь от «Я контролирую ситуацию» до «Я возьму перерыв, ты за главного следующие несколько часов». Это танец, в котором он знает все движения, и он никогда не устает. Я дразнила его достаточно, и примерно через десять часов в ванной на остановке для фур произошел довольно «глубокий» прецедент. Я небрежно провела задом по его паху, пока обходила автобус, и он не выдержал: последовал за мной в ванную, закрыв за собой тяжелую металлическую дверь. Звук замка был бы намного более дурным предзнаменованием, если бы я не с нетерпением ждала, как он нагнет меня над грязной раковиной. Он был такой резкий и жесткий, что мне пришлось схватить грязный диспенсер для полотенец, чтобы не упасть, пока он раздирал меня, мокрую и очень сильно этого желающую. Я этого хотела, потому что лучше всего я чувствую себя, когда я растягиваюсь вокруг его члена, а прохладный воздух щекочет мои голые бедра. А он этого хотел, потому что мы весь день проторчали в автобусах с группой — и с Робби. У Джейме хватает мозгов не устраивать сцен, так что «пошли выйдем» не прозвучало, но он все равно собирался заявлять свои права при каждом удобном случае. При каждом. И как бы мне ни нравился его напор, пока мы заперты в тесных рамках тура, следовать правилу Джейме «никакого Робби» довольно непросто. Робби вечно ошивается поблизости и смотрит на меня так, как будто у него есть шанс залезть мне в трусы. Раньше мне нравился его флирт глазами, а теперь он мне противен. Он выглядит искренне растерянным и раздраженным каждый раз, когда видит, как я прохожу мимо на безразличных щах. Любые переживания, которые я испытываю по поводу его чувств, просто испаряются, когда я вижу, как он тешит свое израненное эго на разных куколках в туре. Тоже мне. Мне должно быть все равно. Не то чтобы я его хочу, мне просто не нравится, что он так быстро от меня оправился. Хватит, говорю я себе и потираю затылок. Все еще заживающая ранка в форме запретного поцелуя напоминает мне, что в этом мире есть кое-кто, кто без меня не может. Робби трахнет кого угодно, у кого есть пульс, потому что он никогда не чувствовал биения чьего-то сердца в своей ладони. Там мы с Джейме и живем — в руках друг друга. Даже если мы пока вместе не живем. Мне это сходит с рук из-за тура, и потому что все мои вещи все равно там, даже если меня там нет. К счастью, нам не сойдет с рук, если мы каждую ночь будем пробираться к друг другу в постель, и он без конца сетует на наши обстоятельства. Но это не значит, что у него нет способов убедиться, что я не изменю ему снова. Джейме ложится спать последним, а просыпается первым, чтобы проследить, что я иду спать одна — если не с ним — и что я буду развлекаться в одиночестве. Что тут скажешь? Его постоянная неуверенность — лучшая смазка из всех, что у меня были. Плохой мальчик Джейме Ланнистер, ведущий певец Rampant, сам Золотой Бог Рока, вынужден играть в сопровождающего в чужом туре. Черт, от одной только мысли внизу покалывает. К сожалению, радары Робби настолько примитивны, что они улавливают мои сигналы «трахни меня до потери сознания», которые я посылаю Джейме, и ему хватает тупости думать, что если я не отказываю ему открыто, то значит, я его хочу. Как будто я играю в «горячо-холодно» с ним одним. Нет. Я ненавижу его и хочу Джейме. Хочется закричать: «Не тот член, тупица!», но я не стану, потому что до конца тура у нас еще есть шесть концертов, а я — профессионал. Робби похож на герпес — просто так не свалит. Хорошо, что я запаслась вальтрексом в виде взглядов «Не заинтересована, уебок». Всего пару дней назад он прижал меня к кухонному уголку, дыша выпивкой мне в лицо. — Ты же не все еще злишься из-за того, что произошло в Королевской Гавани? — Чтобы о чем-то злиться, на это должно быть не наплевать, — прошипела я в ответ, поглядывая по обе стороны. Я не хотела, чтобы Джейме нас увидел и неправильно все интерпретировал. Робби усмехнулся и вжался в меня стояком. Миллионы женщин в мире хотели бы оказаться на моем месте. Все, кроме меня. — Да ладно, Серсея. Я знаю, что ты хочешь прокатиться еще разок. Я не боюсь твоего брата-членотормоза. — Как, блять, это понимать? Он наклоняется ко мне, скользя губами в дюйме от моего уха. Я стояла на своем и отказывалась съеживаться. Естественно, он воспользовался своим новым положением и провел языком по моей щеке. Наверное, действие подразумевалось как соблазнительное, но имело противоположный эффект. — Он охраняет тебя, как вратарь — ворота, но ты не женщина, которой можно владеть... а таким, как я, не отказывают. Очень правдивое заявление. Не повезло ему, что я на голову выше всех тех сук, с которыми он привык иметь дело. Уворачиваюсь от его губ и ржу. — Жалко, что меня зовут не Лианна. Он замер, а краски мгновенно ушли с его лица, как будто сзади меня стоял призрак. Но уже через пять секунд волна красной ярости затопила его лицо и он оттолкнулся от столешницы. — Фригидная блядь. — Какие-то проблемы? Челюсти Робби сжались от голоса Джейме. — Нет, — пробурчал он, прежде чем развернуться и смотаться. Джейме смотрел с любопытством, а я только пожала плечами. — Принимать отказ всегда тяжело. — Вот как? — он прикусил щеку, чтобы сдержать одобрительную улыбку. Да, вот как. Последние несколько дней Робби, наконец, дуется издалека. Я держусь от него подальше везде, кроме выступлений, где играю на камеру, как от меня этого хотят. Из-за кулис Джейме присматривает за тем, чтобы моя игра не становилась слишком натуральной. Я бы сказала, что неприятно, когда за тобой так присматривают, но это не так. Я имею в виду, мы же уже знаем, что разок я облажалась, поэтому нечего удивляться, что мой брат охраняет мою киску от иных посягательств. Каждый раз, когда он «играет в вратаря», как выразился Робби, меня пронзают молнии, и хочется пойти подрочить ему, чтобы просто слизать его со своей ладони. Очки за излишнюю откровенность, знаю. Несмотря на это, мне удалось сбалансировать свою личную и профессиональную жизнь. Пусть Робби думает, что я все еще бешусь из-за его оговорочки, и пусть Джейме знает, что зеленые пастбища из чужих членов меня не интересуют, потому что я иду спать одна. Где-то посередине я посылаю воздушные поцелуи миллионам поклонников, чтобы они продолжали покупать наши альбомы, и набрасываю куплеты в записную книжку, потому что вдохновение повсюду. В том, как Джейме мягко проводит пальцами по моим волосам. В презрительном взгляде Робби, обращенном ко мне. В роуди, которые настраивают мою гитару и спрашивают — с надеждой — так ли мне надо. В холодных распоряжениях отца, лишенных каких-либо чувств. В том, что мы с Джейме можем все это пережить только вместе. Вот откуда берется музыка. Из всего этого. Оттуда и «Папочкино разочарование» — она играет в моей голове, когда я присоединяюсь к отцу за обедом. Я храню секреты от него, а он от меня, и когда я подхожу к его столу, на ум приходят первые строчки. Если поделюсь секретом, Сохранишь его, малыш? Или растрезвонишь тут же С улиц и городских крыш? Только если за обнародование хорошо заплатят. Бля. А может, и стоит. Заработала бы собственные деньги. Я зашла за черту инцеста столько раз, что практически в классики играю. Интересно, сколько Маргери заплатит, чтобы я пришла к ней на шоу? Отец все равно все приберет. Честно говоря, я не знаю, зачем мы так усердно все это от него скрываем. Я уверена, что старик пропустит этот небольшой «промах» ради своей империи. Он найдет виновников: алкоголь, наркотики, усталость, неконтролируемое либидо и плохое освещение в тесных туристических автобусах — все что угодно, только не признает, что мы хотим друг друга. Он использовал бы любое оправдание, чтобы объяснить, почему его близнецы кувыркаются друг с другом — лишь бы сохранить денежный поток. То, то мы съехались — что-то вроде эксклюзива, и это гораздо труднее объяснить, но я уверена, что он найдет способ. С другой стороны, Боже упаси поставить папу в неудобное положение. Блин, я собиралась проигнорировать его запрос на встречу просто чтобы не обсуждать с ним все это. Но отказ все равно выльется в такую головную боль в последствии, так что какая уже разница. Я мило улыбаюсь, И все мне по плечу. Но ты — дурак, потому что думаешь Лишь о том, о чем я хочу. Если бы это было правдой для мужчины на другом конце стола. Я удивлена отсутствием Джейме, и спрашиваю, где он. Отец любит устраивать с ним встречи один на один, но меня так не балует — давая мне понять, насколько зависит моя карьера от мужчины. Вот же кретин. Он режет свой стейк, ничего не отвечая. Я даже не получаю приветствия в виде неодобрительного стона. Он дает мне знать, что стейк значит для него больше, чем я, и отказывает мне даже в зрительном контакте. Хочется уронить его бокал вина и смеяться, когда он запачкает его рубашку. Это глупый ход, но он по крайней мере меня заметит — пусть и мельком. Я подавляю вздох, потому что я прошла долгий путь. Он рассматривает мои чувства только как признак незрелости, поэтому лучше придерживаться деловых отношений — это единственный язык, на котором он свободно говорит. Он молчал несколько минут, прежде чем наконец соизволил объяснить, зачем я здесь. — Менеджер Робби Би угрожает выйти из тура. Смешно. — Брешет. Отец подносит вилку к губам и, не колеблясь, кусает, не чувствуя необходимости отвечать. — Брешет, — повторяю я, потому что это так. — Робби не стал бы выходить так близко к концу. — Я знаю — получше, чем большинство — что он так не делает. Он не уйдет, пока работа не будет сделана, и ты уже не сможешь притвориться, что этого не было. — Мы на финишной прямой, — добавляю я, выдергивая себя из ужасных воспоминаний о нашей ошибке. Осталось шесть концертов. Шесть. И все. Не может такого быть. Робби дебил, но не тупой. Количество денег, которых нам это будет стоить, абсурдно и непростительно. Отец тянется к своему вину, пока жует. Он проглатывает кусок, прежде чем поднести бокал к губам. Как только он делает глоток, он гримасничает и ставит свой напиток на край стола. Я смотрю, как он бросает свою салфетку поверх двухсотдолларовой говядины, которая ему нравилась. До последней секунды. — Он выходит, — подтверждает он, щелкая пальцами. — И называет тебя главной причиной. — Меня? — Если Робби сошел с ума и решил, что ему не нужны ведра с наличными, то не надо, блять, впутывать в это меня. — Что-то случилось, сэр? — Бледненький официант вырастает рядом с отцовским бокалом. Он хмурится на тарелку с салфеткой. Отец указывает на свою еду. — Подача. Официант выглядит так, как будто сейчас расплачется. Да сто процентов. Это будет стоить ему работы. Я ищу на его груди бейдж и вспоминаю, что если это то место, которое уволит парня за то, что он обошелся им в стейк в двести долларов, то бейджи тут не носят. — Как Вас зовут? — спрашиваю я из любопытства. Он смотрит на меня, а лоб у него покрывается испариной. — Под. — Под? Отец вздыхает и переводит взгляд на меня, чтобы дать мне понять, что это небольшое отвлечение злит его больше. Я не намерена усугублять ситуацию этому официантику, но приятно быть наконец замеченной. — Подрик, — уточняет он. Я пожимаю плечами и смотрю на отца. — Ну, Подрик, постарайтесь не принимать это близко к сердцу. Мой отец редко бывает доволен. Так много вещей ниже его статуса. Я уверена, что большинство посетителей этот стейк с именно этим вином удовлетворил. Отец выбирает блиц. — Я плачу за «превосходно», а не «удовлетворительно». — Да, сэр, — голос Подрика стал глухим, и я вынуждена напомнить себе, что мне все равно, что случится с этим человеком. Я отбиваю другую пешку. — Оставьте нас. Спасибо. Отец откидывается на спинку стула, как будто он наконец готов уделить мне свое пристальное внимание, но я-то лучше знаю. Это будет недолго, как всегда. Спрашиваю, пользуясь возможностью поговорить с ним на равных, которая выпадает мне крайне редко. — Я уверена, что для предотвращения подобных ситуаций в его контракте есть мелкий шрифт. Он поднимает на меня бровь, как бы говоря ну дык. Но вслух он так не скажет, это слишком по-мещански для его элитарного воспитания. Я ударяю пальцем по столу для акцента. — Даже если ты не подашь в суд, — а я знаю, что не подаст — его менеджер этого не знает. Пригрози. Пусть Джон его приструнит. Губы отца складываются в тонкую линию, и я понимаю, что действую ему на нервы. У него всегда была некоторая конкуренция с Джоном Арреном, хотя он этого не признавал. — Льва не заботит мнение овец, — сказал он однажды, когда Тирион осмелился указать на очевидное между ними. Такой, сука, гордый. Такой слепой и гордый, блять. — У Джона, — грохочет он через стол, — отсутствует способность контролировать своих клиентов. Как и у любого убогого менеджера. Если железная хватка, которой он держит нас, является показателем хороших управленческих навыков, то он, должно быть, величайший из всех времен. — Я не стану подключать адвокатов в ситуацию, с которой может справиться моя дочь. Взгляни на меня, давай. Я — папочкин позор! Ничто не сотрет тот стыд, Который приносит мой вздор. О, вау, теперь «моя дочь»? Скрещиваю руки на груди. — И что мне делать? Подмигивать и улыбаться? — А что, это так сложно? — говорит голос под моим локтем. Стараюсь не удивляться его приходу. Его появление было вопросом времени. Я же говорила, отец не может проводить со мной время наедине. Однажды милая нянечка сказала мне, что это потому, что я напоминаю ему маму, и это меня немного успокоило. К сожалению, когда я увидела, как он трахал эту милую няню в нашей игровой комнате, я поняла, что ее слова были просто красивой ложью. Тирион присоединяется к нам за столом и достает сигару из кармана. Так и раздирает сказать, что здесь нельзя курить, потому что мне нравится отказывать ему даже в самых простых удовольствиях, но я знаю, что для сына Тайвина Ланнистера они сделают исключение. Как бы он ни был ужасен. — Да, сложно, — отвечаю я, пытаясь найти нить нашего разговора, который был отравлен его появлением. Тирион невозмутим. — А вы вроде неплохо ладили. — До недавнего времени. — Мне не нравится это «двое против одного». Теперь я определенно хочу знать, где Джейме. Он знает, что они замышляют? Он всегда молчал на этих семейных встречах, балансируя между мной и угодами отцу. Теперь все по-другому, держу пари, он пошел бы на все, если бы потребовалось. Может ли отец каким-то образом почувствовать это изменение в нем — в нас? Это объяснило бы, почему Джейме здесь нет. — До...? — спрашивает Тирион у отца, который уже почти готов уйти. Нужно быть грубой, чтобы они обалдели, чтобы отец смотрел на меня. — До того, как я его трахнула, — ухмыляюсь я. Держись крепче, малыш. Я съем все, Что ты за ширинкой прячешь. Не упуская ни секунды, Тирион спешит с подколом. — Разово? Прямо еще раз ни-ни? — Отъебись. — Это же куча денег. Отец встает со своего места, явно сытый по горло. Я жду, что он сейчас уйдет, но он не уходит. Не раньше, чем нанесет последний удар. — Если эта тропинка для тебя не нова, думаю, тебе не составит труда пройтись по ней еще раз. — Или под, — ржет Тирион. Я стискиваю челюсть, чтобы не всхлипнуть. Слезы подбираются к глазам. Я правильно все расслышала? Я моргаю несколько раз, чтобы соленая вода вкатилась обратно, и смотрю на Тириона. Он больше не улыбается, когда понимает, насколько мне больно — как было бы любой дочери. Хотя он не выглядит таким шокированным, как я, он определенно отступил. Очевидно, что даже у маленького монстра есть мораль, где-то глубоко внутри его обезображенного я. Свою ярость я уже сдержать не могу. — Делать из дочери шлюху ради быстрых денег? Отец не попадается на приманку и бросает несколько сотен на стол — хотя, вероятно, уже слишком поздно спасать задницу бедного Пода. Папа не умрет, не оплатив счет. «Ланнистеры всегда платят свои долги», — вот что мой отец вложил нам в головы с тех пор, как мы могли встать в своих кроватках. Конечно, он будет заботиться о своей репутации больше, чем о своем ребенке. Тайвин Ланнистер — ужасный человек, хуже, чем Робби Би раз в триста. Он поворачивается, чтобы уйти, и я испытываю отчаянную потребность снова его ужалить. Ударю по гордости, потому что знаю, что это единственное, что может причинить ему боль. — Мы так низко пали? Отец делает паузу, и Тирион смотрит на меня с понятным страхом в глазах. Он жополиз от макушки до пяток, потому что знает, что может означать плохое отношение отца. Его губы сжимаются в тихой просьбе, он просит уже заткнуться и оставить отца в покое. Жаль, что мне похер на последствия. Особенно после того, как отец велел мне прокладывать свой путь передом. Да никогда. — Серсея, — начинает отец твердо. Хорошо. Почувствуй что-нибудь, кусок дерьма. Он не оборачивается, не смотрит на меня. Хорошо. Все равно я его задела. Или, по крайней мере, думаю, что задела. Это пока он не закончит фразу. — Ты говоришь так, как будто действительно взлетала. Это не так. Потому что ты никогда не хотела этого по-настоящему. Потому что смотри: Я — папочкино разочарование. Берет, кого хочет, И потакает своим желаниям. В животе что-то скручивается, и я чувствую, как будто меня только что ударили по лицу. Мои щеки горят от стыда и смущения за собственные стихи. Это было тайное восстание, а не сценарий для отцов-идиотов. Они не для того, чтобы считать меня шлюхой и относиться ко мне соответственно. Что за мудак. Конченный. Он отсутствующий отец, который эмоционально недоступен. Насколько неполноценным надо быть, чтобы ожидать, что его дочь раздвинет ноги для того, кого он назовет? Почему я сижу здесь, блять, и чувствую себя самой недостойной, просто хуже всех? Как будто это моя вина, что я гордый член клуба «У меня есть вагина»... Я едва слышу дальнейшее, как будто он может читать мои мысли. — Ты думаешь, что к тебе не относятся справедливо, потому что ты женщина. Это не так. Но у тебя, как у женщины, есть разные инструменты, и ты ими не пользуешься. Если бы ты жаждала величия так, как это делают остальные, ты использовала бы все, что у тебя есть, и ничего бы тебя не остановило. Типа, любовь? Типа, обычная порядочность? Да, он прав. Я бы не позволила этому меня остановить. Я бы продала свою семью, и глазом бы не моргнула. Или, как делает Тайвин Ланнистер, засыпала бы каждую ночь на куче денег, заработанных на спинах собственных детей. Моя анатомия не инструмент. Нахуй. Я отказываюсь это чувствовать. Он застегивает свой пиджак, и, пока он не ушел, я заставляю себя неестественно засмеяться. Тирион выглядит так, будто хочет уйти под стол. Пусть. Может быть, он найдет там свои крошечные яйца. — Что я могу сказать, папочка? Член у него не очень, — практически кричу я ему в спину. И тогда он уходит. На этот раз он не утруждает себя ни реакцией, ни вздохом, ни отвращением, ни даже разочарованием. Он просто закончил. Закончил сцену, которую я устраиваю, и покончил с тем, что я не буду решать проблему за всех. — Ну, это было безрассудно. — Почему ты здесь? — спрашиваю я и затем перевожу взгляд на Тириона. — Стоп, не отвечай. Мне насрать. Он затягивается, и никто не приходит, чтобы ему помешать. — Я здесь для планирования на случай непредвиденных обстоятельств. А ты только что знатно разозлила человека, который держит все твое будущее на своей ладони. Я скажу это снова — безрассудно. Я издеваюсь. — Отец не злится. Он не поддается воздействию. — Он поэтому рано ушел? Он ушел в свое время, как всегда. Тайвин Ланнистер никогда не приходит рано и не опаздывает, так как ничего не начинается и не заканчивается без него. Я собираюсь сказать это вслух, когда краем глаза увижу Джейме и встаю навстречу. У него заносчивая улыбка с намеком на подозрение. — Семейное воссоединение, о котором кто-то забыл рассказать? — Он имеет право на вопрос. Кивает головой на пустое место, которое могло быть только для отца. — Где папа? — Вы разминулись, — говорю я, пытаясь скрыть свои эмоции. Джейме знает, что когда я тихая, что-то точно не так, и будьте уверены, не так здесь все. Его рука тянется к моей, не заботясь о том, что здесь Тирион. Нам всегда говорили, что в своей близнецовой связи мы чересчур нежны. Ну за руки держаться — не преступление. У Джейме мягкие движения, его бархатный голос уговаривает меня, ласкает меня. — И что мы обсуждали? Тирион встает, хотя вы вряд ли заметите разницу. Он еще раз затягивается, прежде чем признать. — Робби Би выходит из тура. — Скатертью дорога, — смеется Джейме, как будто никаких последствий нет и быть не может. — Нам-то что? Я просто выступлю и спасу последние шесть дат. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, потому что не хочу продолжать этот разговор. К моему удивлению, Тирион идет рядом с нами, по два шага на наш один — надо бы ускориться. — Наша сестра, — говорит он снизу, заставляя меня ненавидеть наше родство, — отказывается совершить еще одну поездочку с Робби в трахоград. Улыбка Джейме становится ядовитой, он сверкает клыками. Он пристально смотрит на нашего младшего брата, и тон его резко предупредительный. — И что с того? Ее тело, ее выбор. Да? Я замираю, и мое сердце болит от внезапного вздутия в груди. Джейме переносит маленького монстра лучше, чем остальные, и если он может вести себя так с ним... Я замалчиваю это чувство, и напоминаю себе, что у Джейме есть свои мотивы защищать меня. И главный из них — чтобы я принадлежала только ему. — Выбирать надо деньги, — рычит Тирион. Джейме отбросил все притворства и готов зарычать. Тирион видит это и начинает тараторить. — Я хотел сказать... ну что значит один плохонький перепихон в куче других, когда на карту поставлены миллионы? За исключением того, что у меня не было «кучи». Это всегда была игра в притворство, и так странно понимать, что мой кокетливый сценический образ ввел в заблуждение даже мою семью. Джейме сейчас кого-нибудь убьет, и я не могу понять, почему. Это из-за предположений Тириона о моих многочисленных похождениях или из-за воспоминания о том, что я на самом деле сделала? — Завали. Ты не понимаешь. Я этого не хотела, — выплевываю я. Я смотрю на Джейме, которого мой ответ вроде бы успокоил, и на Тириона, чьи глаза горят от какого-то непонятного возбуждения. Он задает вопрос голосом голума. — Ты намекаешь на изнасилование? Нет. Просто сожаление — с середины действия. — Тебя с этого что, штырит? Джейме крепче сжимает меня, и я начинаю думать, что могла подобрать не те слова. Джейме знал, что я пошла к Робби сама, и знал, что я была раскаявшимся покупателем, но сейчас я сказала это так — вполне возможно, что он начинает думать, что Робби меня принудил. Я слегка качаю головой в его сторону, без слов уверяя, что это не вопрос силы или изнасилования. Его пальцы немного расслабляются, его хватка все еще крепкая и защищающая, как будто он мог вырвать меня из любой скрытой опасности. — Вот оно! — восклицает Тирион, как будто он решил все головоломки в мире. — Что — оно? Не теряя времени на то, чтобы вынашивать свой пиар-план, Тирион говорит: — Мы можем «ятожеться» из этого нахер! Движение Я-тоже. Я никогда не слышала, чтобы это использовали, как глагол, как будто это действенная стратегия. Мужчине — пусть даже крошечному — только дайте обесценить подобное. Рассматривает изнасилование как уловку. — У тебя совсем стыда нет? Удивительно, как свирепо звучит его маленький рык. — Не тогда, когда я вытаскиваю тебя из дерьма. Глаза Джейме смягчаются, и он знает, что я плачу по счетам. Удовлетворение его требований обходится дорого — как в финансовом плане, так и с нашей семьей. Ясно, что он чувствует некоторую степень вины за то, что поставил меня в такое положение. Надо ему сказать, что я бы в любом случае отказалась трахаться с Робби, он тут не причем. Хотя, не скажу, если в конечном итоге его плохое самочувствие приведет к тому, что я что-то получу. Я еще не выяснила, что именно, да и он кровью не истекает, так что не смотрите на меня так. — Начнется война, — спорю я, пока мои внутренности скручивает. Начнется. Робби не смирится, и Джон Аррен никогда не вылезет суда, никогда не допустит, чтобы его звездный талант оказался сексуальным хищником. Если отец решит пойти по этому пути, то тоже не отступит. В современном обществе за «ложную тревогу» тоже отхватывают. Меня бы заклеймили шлюхой, разрушающей карьеры. Отец бы не стал так рисковать, и стоял бы на своем до последнего. И мы бы не выиграли — потому что, к сожалению, все было по обоюдному согласию. Нет абсолютно никаких доказательств изнасилования. Я чувствую, как желчь ползет по горлу, когда Джейме шутит. Неудачно. — Война за лоно Серсеи. Тирион улыбается, и пока я чувствую горький сарказм Джейме, Тирион надеется, что эта маленькая схема, его идеальный план Б, не вытащит меня из этой задницы. В комнате сейчас неясная атмосфера, и мне трудно даже просто проглотить излишки слюны. Я делаю шаг из объятий Джейме. Его брови морщатся от беспокойства. — Все хорошо? Его слышно как будто сквозь толщу воды, я точно тону. Забавно, не помню плавания. Я внезапно чувствую кислотный ожог «отвертки», которая у меня была на завтрак, и чувствую, что мне немедленно нужно в ванную.