Из грязи в князи

Max Richter — Infra 5. В глазах её пляшут маленькие озорные чертята. Он гулко сглатывает, завороженный, потерявший дар речи. Она улыбается тепло и широко, так, что даже ее глаза улыбаются — искренне. И он улыбается ей в ответ. В этот раз вместо букета свежих роз её ожидали чудные полевые ромашки. Кажется, Лиза рада им много больше, чем напыщенным горделивым созданиям. Они валяются на пледе в Парке Горького: Миша решил устроить пикник на воздухе, благо погода позволяла. — Расскажи мне про себя… Какой ты была в детстве? — произнес Миша, откидываясь на спину и подложив руки под голову. Наблюдая за неестественно голубым небом, он на минуту прикрыл глаза. Лиза, сочно куснув яблоко за упругий зеленый бок, задумалась на мгновение. Прожевав, она начала свою историю. — Я была очень активным ребенком. Нет, я знаю, почти все дети гиперактивны, но я никогда не сидела на месте. Мама записала меня в художественную школу, которую я посещала по вторникам и пятницам, а в воскресенье у меня был бассейн… Еще тогда я часто подпевала песни, которые слышала по радио, и мама решила направить меня еще и на вокал… Училась я примерно и прилежно, по вечерам понедельника ко мне приходил репетитор, и он мне помогал с математикой. Так продолжалось до тринадцати лет. Там начались мальчики, алкоголь. Мне, примерной девочке, было уже не до красок, не до холста, не до пения. Хорошо, что на тот момент я бросила бассейн, иначе бы совсем свихнулась… Но художку и вокал я прогуливала, а репетитора переносила каждый раз. — Ого… но ведь однажды родители узнали обо всем этом? — Конечно! — Лиза невесело усмехнулась, переводя взгляд куда-то левее. Вновь откусила кусочек яблока. Прожевала неспешно. — Они не кричали на меня. Представляешь. Да им вообще было плевать… Они сказали, что это мой выбор — ходить в художку и петь или нет, — девушка как-то нервно дернула плечом; ей явно было не комфортно, — они только поддерживали иллюзию хорошей семьи. Умница-дочка, отличница, гордость школы… нужны деньги, милая? На мороженое, на новую юбку, может в кино или на маникюр? Держи, дорогая! Вот только они пропустили тот момент, когда я начала сдавать. Ввязалась в дряную компанию, меня подсадили на химию… Все карманные деньги уходили на нее и на травку. Мне тогда пятнадцать было… ой, — Лиза замолчала, спохватившись, — ты ведь просил про детство, да? Миша приподнялся на локтях, выуживая из корзинки коробочку с мытой клубникой, и подал лакомство девушке. — Ешь. И ничего. Мне интересно. Рассказывай дальше. Лиз задумалась. В её планы не входило выкладывать парню всю свою подноготную, что она с успехом делала сейчас. Кто он такой, чтобы она откровенничала с ним, улыбалась ему, была с ним милой? Раньше для осуществления плана ей это не требовалось. С другой стороны, уровень игры с каждым разом повышался: сейчас ей было интересно посмотреть, что будет с человеком, который привяжется к ней, станет ей доверять, а, возможно, и влюбится. Вот такая игра ей была по душе. А потому можно продолжить щебетать всякую чушь. И вовсе не обязательно, чтобы эта чушь была правдой. — Сейчас, у меня яблоко еще! Ммм… потом… а потом все вообще ужасно стало. Я пару месяцев провела в наркологической клинике, потом больше года ходила к психотерапевту, но от зависимости избавилась. Была овощем какое-то время, но ничего. Для родителей так было лучше. — Хочешь сказать, что они не проводили с тобой бесед по поводу вреда наркотиков, не читали нотаций, даже просто не говорили с тобой…? — В том то и дело, что нет! Мои предки давали мне безграничную свободу, а я, малолетка, конечно же не смогла ею распоряжаться. — Они ведь думали, что делают как лучше… — Миша положил сочную красную ягоду себе в рот. — Да, а получилось как всегда. Но, в общем и целом, все в порядке. Позже они поняли, что накосячили, и мы стали дружной семьей. Я надеюсь, что и у меня будет такая же со временем… Лиза, поняв, что она сказала только что, быстро закрыла рот ладонью. Лицо Мишки приняло обеспокоенное выражение; он потянулся было руками к девушке, но та мотнула головой, резко поднимаясь на ноги. — Я сейчас… подожди здесь, пожалуйста. Миша вскочил, рванул за убегающей Лизой, а та, развернувшись, выкрикнула, как-то отчаянно, с болью в голосе: — Останься! Губы, горячие, пылающие, не спасали ни чужие, прохладные, ни собственный язык. Жилистые руки бродили по телу, сжимали, мяли, пощипывали, зубы покусывали, чужая эрекция соприкасалась с бедром сквозь два слоя брюк и два — белья. Воздух стал густым, горячим, тяжелым. А потом тот опустился на колени, с подобострастием смотря в его глаза. Макс тихонько застонал, когда пальцы сжали основание члена, загребли мошонку в охапку. Умелые ласки и взгляд, полный благоговения и обожания — вот то, от чего он легко мог кончить. — Соси уже, уёбок. Просить дважды не пришлось. Губы сомкнулись на головке, целомудренно ее целуя, кончик языка пощекотал уздечку, язык лениво прошелся по стволу, а рука двигалась у основания, возбуждая еще сильнее. — Ты красивый, Макс… — Да, блядь, и член у меня красивый, и сам я красивый, только давай уже, хватит разговоров, бери за щеку скорее! Лизка, должно быть, ждет не дождется Макса у входа в клуб, а тот в это время очень хочет получить разрядку. И надо же было такого говорливого найти, а… Губы, эти прохладные, тонкие, почти лягушачьи, накрыли головку. Мальчишка брал глубоко, сильно, так, что воздух изо рта Макса выходил со свистом через плотно сжатые зубы. Макс зарылся мальчишке в волосы, насаживая его на член. — Ах, какой у нас умелый ротик… Ну давай, малыш, удиви меня. Юноша обхватил член плотнее, брал до самой глотки, так, что то и дело появлялись мерзкие чвакающие звуки; сам он наверняка задыхался, но Максу было плевать. Еще пять-семь минут отличной работы языком и ртом, и он кончил парню в рот. — Молодец. Это мой тебе подарок, — Макс стер большим пальцем с щеки незнакомца каплю своей спермы и прижал палец к его губам. Тот послушно облизнул палец, улыбаясь. Лиза и правда ждала его — она сидела в кресле справа от стойки и была крайне задумчива. С ней явно что-то случилось. В обычной ситуации она бы позвонила Максу раз двадцать и написала бы ему с дюжину гневных смс, — опаздывающих она не терпела до одури. Однако, сегодня ни одного звонка от нее и ни одной смс не было. Что-то произошло. — Лизок, чего ты такая грустная, м? — Макс присел на подлокотник кресла, положив руку на плечо подруги. — Принеси мне текилы. Много. — О… значит дело серьезно. Я мигом! А после они танцевали. В объятиях друг-друга или в чужих — они не помнили. Лиза целовала Макса в щеки, а тот ее, с трепетом — в лоб. Часа в четыре утра Лиз уехала к Марко — тот был ей должен еще несколько ночей. А Макс, пьяный и шальной, позвонил спящему, наверняка, задроту. — Эй, выползай из своей конуры. На пробежку пойдем. На другом конце провода послышался зевок. — Макс, да ты с ума сошел… четыре утра, какая пробежка? Максу пришло на ум только одно слово — «сексуальная», но вслух он произнёс: — Давай шуруй. Я через полчаса буду. Сонного Мишу хотелось. Хотелось очень, и долго, да так хотелось, что аж внутренности в тугой узел свернулись. Лохматый, зевающий, в одних спортивных брюках, он вливал в себя кофе, параллельно с этим натягивая носки. — Ты в таком состоянии хочешь идти бегать? — Миша как-то скептически хмыкнул. Говорил он тихо, — как-никак родители спали через стенку. Макс, в рубашке, приталенном пиджаке и обтягивающих джинсах, будучи совершенно нетрезвым, пожал плечами. — А что тебя не устраивает, собственно? Мишка застонал, хлопнув себя по лбу. Допил кофе, натянул на голый торс футболку, накинул на плечи ветровку. — Пошли, горе луковое. — Да, сейчас… — Макс не спешил вставать с табуретки, — ты только скажи, что ты с Лизкой сделал, а?