Из грязи в князи

Alt-J — Hunger Of The Pine. Он наблюдает за ней, впитывая ее образ, запоминая каждое ее движение. Она плавно, мучительно-медленно танцует, не обращая внимания на музыку; лениво, будто невзначай оглаживая бедра, Лиз резко вскидывает руки, тут же опуская их — опять же медленно, проводя подушечками пальцев по щекам. Она абсолютно расслаблена. Она в своей стихии. Ей не нужна музыка, ее бойкий ритм, ее ускоряющийся темп. Она плывет в лодке, что раскачивается по мерным волнам, по волнам ее настроения, ведомым лишь ей самой. Музыка бьет по ушам, но Лиз не слышит ее. У нее другая музыка. Ее собственная музыка. Она покачивает бедрами, обнимая себя за плечи; глаза полуприкрыты. Никакой вульгарности в движениях, пошлости. Лиза танцует, Лиза завораживает. Рука выписывает медленный пируэт, обвивается вокруг талии, корпус делает волну вправо, голова откидывается вбок и чуть назад. Мишка завороженно наблюдает с барной стойки, не смея даже моргать, дабы ничего не пропустить. Она танцует ему, для него, вопреки оглушающим волнам музыки, вопреки толпе, кою она мягко огибает. Она не смотрит на Мишку, но тот чувствует ее взгляд. Вмиг ему становится жарко, неловко, он клянет себя на чем свет стоит, чувствуя себя извращенцем и сгнившим морально человеком. Но что сделать, если дьявольский ангел зовет, манит, сверкая зелеными глазами? О, эти глаза… Прошло пару недель, как они виделись в последний раз. Все эти две недели Лиз провела с Максом. Это злило Мишу. Злило и удивляло одновременно, ведь злиться он не умел, — натура такая: всепрощающая, терпеливая, понимающая, добрая. Но к исходу второй недели молчания (звонить первому ему не хотелось, боялся, что помешает Лизе), не выдержал, набрал первым. — Приезжай в клуб, — первое, что он услышал. Ни «Привет», ни «Мишенька» он не дождался, хотя так хотел, и так мечтал услышать эти слова! — К-к-клуб…? — ошеломленно ответил Мишка, заикаясь. — Да, да, в клуб. Тот самый, в котором мы впервые встретились. — А Макс…? — промямлил юноша, в ту же секунду подскакивая с места и начиная нарезать круги по комнате. — Его не будет… работает, — Лизка вздохнула на том конце провода, — буду там через полтора часа. — Я приеду! И вот она танцует перед ним, для него, такая притягательная, такая красивая, такая обворожительная… его девушка. От мыслей о том, что Лизка принадлежит ему, что они встречаются, Мишка невольно вздрагивает. Он не верил им, своим мыслям, предательницам, но те уже уносили его вперед, в прекрасное будущее, где будет она и будет он, и они будут вместе. Он — работать в какой-нибудь крупной исследовательской компании, она — сидеть дома и нянчить красавцев-детей. Их детей. О… Он не заметил, как Лиза подошла, встав сбоку, и заказала себе очередной коктейль. Мишка невольно напрягся. Он не знал той нормы, переходить которую Лизе не следовало бы. Он боялся, что та напьется до невменяемого состояния. И что ему делать в таком случае? — Лиза… может не стоит налегать на спиртное? Завтра как-никак рабочий день… Девушка отмахнулась от него. От той завораживающей притягательности не осталось ни следа. Вся фигура Лиз источала напряжение и едва уловимое раздражение. Миша не знал, с чем это связано. Хотя, конечно, догадывался. «Наверняка она расстроена тем, что с нами нет Макса… ей скучно, я ведь не ровня ей. Но почему она со мной общается тогда? Встречается? Макс, Макс… как же бесит!» Он взял ее за плечо, разворачивая к себе. Получилось резко и грубо, и Мишке даже на мгновение даже стало стыдно, что он не рассчитал силу. Лиз покачнулась на шпильках, но устояла. Ее глаза горели яростью. — Что?! — выкрикнула она резко. — Опять из-за Макса, да? — Мишка впервые поднял голос на женщину. На свою (!) девушку. Лиз была в недоумении. Она отшатнулась назад, ударяясь спиной о барную стойку, смотря на Мишу с удивлением и толикой страха. Ситуация выходила из-под контроля. — Что ты несешь? — спросила она, понизив тон, настолько мягко, насколько этого позволяла ситуация. Несмотря на то, что музыка в клубе не утихала, Мишка отчетливо слышал ее слова. Он вздохнул, набирая побольше воздуха в легкие. Его почти трясло, он был зол, и теперь, наконец, понимал, откуда берет начало эта злость. «Все смешалось в доме Облонских» — и ревность, и злость на себя, неудачника, и свои страхи, и комплексы, и рушащиеся надежды, и Лиза, не оправдывающая этих надежд… — Ты любишь его, а мне пытаешься доказать обратное. Ты проводишь все свое время с ним, не со мной. Ты говоришь постоянно о нем. И сейчас ты хочешь, чтобы вместо меня здесь был он. Почему мне это ясно как божий день, а ты сама этого не понимаешь? — говорил Мишка со злобной нежностью, с силой, раньше не проявлявшейся в его голосе, с угрозой. Он давил словами, заставлял врасплох, бил по щекам, как морозный ветер в середине января. Лиз была растеряна. Ей ничего не хотелось от этого человека больше. Они — все трое — зашли слишком далеко. Удар. В скулу, с силой, так, что, казалось, затрещали кости. Унижение накрыло сокрушающей мощью, придавило к полу — не боль, не чужая сила, а унижение, что сжимало тисками. На него смотрели десятки глаз, а взгляд напротив побуждал к действу, одновременно с этим откровенно насмехаясь. — Ну что, Мишаня, так и будешь на полу разлеживаться? Смотри не простудись, заучка несчастный, а то подхватишь воспаление легких, так девственником и помрешь… Это был Юра. Кто же еще. Вокруг них образовалась толпа из старшекурсников, что-то выкрикивающих. Мишка чувствовал себя загнанным зверем, диким, неприрученным, выпущенным на арену. Хотя, какой он зверь?! Он — жалкое подобие человека. Нет, ему не страшно, как зверю, ему обжигающе стыдно. Этот стыд огненным потоком застрял в горле, опалил щеки, уши. Юноша поднялся на негнущихся ногах, бросился к Юре, так быстро, насколько хватало сил, и, зажав пальцы в кулак, замахнулся. Но удар был блокирован, и жертва вновь оказалась на полу. Мишка не понимал, за что ему все это… Они сидели на лавочке у набережной. Макс пил импортное пиво, а Мишка, прикладывая завернутый в платок лед к брови, потягивал минералку. «Раз уж начался день разборок, то буду разбираться до конца» — решил юноша, и почти сразу после того, как его в институте отметелил Юра, позвонил Максу. Выяснять отношения. — Может мне этому Юре вписать как следует? — произнес Максим вникуда. Он сидел расслабившись, закинув ногу на ногу, а руку — за голову. — Не надо, — хмыкнул Мишка, пожимая плечами. Он невидяще уставился вперед, на возвышающегося Петра, и горько улыбнулся, — я хотел о Лизе поговорить… — начал, было, он, но Макс тут же его перебил. — Слушай, боец. Я же тебе все уже сказал, чего ты прицепился? Я не баба, врать тебе не собираюсь и не делал этого никогда. Не нравится, что девка твоя со мной ошивается? Да мне бы тоже не понравилось, понимаю. Но и ты должен понимать, что сейчас от нее многое зависит. Она нашла мне работу и всячески продвигает меня, ищет мне новые проекты. Мне сейчас деньги позарез нужны. Не могу я больше по клубам шататься, временем раскидываться, как раньше. За эти две недели многое произошло, знаешь… Тачку вот продал, езжу на хонде. Все свои шмотки раздал, распродал. Перелом сознания, понимаешь? Вот что происходит… Так что ты на нее голос не повышай. А то похуже будешь расписан. Солнце скрылось, оставляя после себя яркий всполох огня на небесном своде. Красный разлился по небу, насколько хватало глаз, сверкая в куполах Храма Христа Спасителя и цепляясь за мачты корабля, на котором возвышался Петр. Тонкий облачный пласт вытянулся по небу, заслоняя собой благодатный огонь, а где-то выше пастельно-голубое небо рассекала белая царапина, оставленная самолетом. Небольшие кораблики и частные катера неспешно плыли по грязным водам матушки Москвы-реки. Эта размеренность вводила в состояние летаргического сна, в которое Миша сейчас так рьяно желал впасть. Ему не хотелось говорить. Он понимал, что Макс говорит правду. Чувство вины душило, стянуло жгутами сердце. Вмиг захотелось извиниться перед Лизой, которую он оставил вчера одну в клубе, перед мамой, на которую повысил голос. Да даже перед имбецилом-Юрочкой извиниться… Мишка поднял голову, отложил импровизированный компресс, взглянул на Макса. Тот был спокоен, как удав, хотя, кто знает, что творилось сейчас в его голове, душе? — Слушай, поехали ко мне? Нам обоим надо выпить. Я чертовски затрахался на работе, а тебе тоже не помешает расслабиться. Если очень попросишь, я тебя научу паре приемчиков, которые помогут даже человеку твоей комплекции выстоять против нарывающегося на драку идиота… Мишка кивнул. Он верил, что все будет хорошо. Мишка уже уснул, забывшись в своих пьяных, шальных снах. Он знал, что отец всыпет ему по первое число, а мать будет долго порхать вокруг него раненой птицей, увидев все гематомы и ссадины. Однако его это уже не волновало. Он счастливо улыбался во сне, что делало его на несколько лет (хотя, казалось бы, куда еще!) моложе. Макс был лишь подшофе, а оттого все контролировал. Впрочем, устоять перед желанием поцеловать столь беззащитного, с синяком под глазом, чуть распухшей щекой и разбитой бровью, Мишку он не мог. Просто сил не осталось.