Из грязи в князи

Низким гулом заскрежетал принтер, выдавливая из себя лист белой бумаги с новорожденным, отпечатанным еще не высохшей черной краской, стихотворением. Ладони легко подрагивали; Мишка чувствовал что-то сродни экстазу, дыхание сбивалось, сердце ухало в груди, заглушая мысли. Он редко писал стихи, но это, как казалось ему, было лучшим из всех, что он когда-либо написал. Ведь он полюбил, а люди, ввергнутые в любовный омут, совершенно иначе воспринимают жизнь и окружающую действительность, чем те, чье сердце освобождено от этого чувства. Любовь — это уважение, страсть и дружба — так думал Миша, но явственно осознавал, что на данном этапе он не испытывает ни одного, ни другого, ни третьего. Следовательно, не любовь это вовсе, или пока еще не любовь. Это влюбленность, чувство сильное, но быстропроходящее, жгучее, ослепляющее, но резко остывающее. Или, может, любовь — это доверие и свобода? Юноша выдернул лист из принтера, пробежался лихорадочным взглядом по строчкам. На бумаге стих воспринимался иначе: в нем сразу были видны недостатки, неудачно подобранные рифмы, нестройность слога, нарушенный ритм. Миша, с остервенением, граничащим с животной злостью, принялся перечеркивать напечатанное черной ручкой, переписывая размашистым, нервным почерком. Все ему казалось недостаточным, не до конца отражающим суть его чувства, но в том и был азарт и интерес: не только описать эмоции словами, но и загнать их в рамки в минимальном их отражении — в стих. Через полчаса, когда комната была усеяна клочками смятой и разорванной бумаги, он, смахнув пот со лба, устало откинулся на спинку кресла. Чай, дожидавшийся своего мгновения, успел не только остыть, но и стать до горького крепким. Именно этого сейчас желал Миша, а потому сделал глоток с удовольствием, ощущая, как терпкая жидкость с нотками мяты заставляет его переключиться. За окном стемнело, а потому следовало подняться и задернуть шторы, что нерд сделал тут же. Хотелось двигаться, что-то делать, вырваться из тесной комнаты, пробежать по Пречистенской набережной, взглянуть на окутанный теплым вечерним освещением Кремль… В теле было слишком много энергии, ее необходимо было излить, избавиться от нее, пока она не начала доставлять дискомфорт. Когда же с уборкой творческой деятельности было покончено, Миша переоделся в спортивный костюм, и хотел, было, на минутку зайти в сеть… От прочитанного сообщения остановилось сердце, бьющееся до этой минуты чаще обычного. Желание совершить пробежку имело теперь не только физический аспект: необходимо было проветрить голову. Мишка любил бег. Бег походил на медитацию — он мог ввести в состояние, сродни трансу, особенно если дорога однообразна и не включала в себя препятствий. Когда он бежал, он чувствовал, как работают мышцы бедер, как масса тела переносится на стопу, с пятки на кончики пальцев (хотя многие говорили, что бегать необходимо исключительно на мысках), как напрягаются икроножные мышцы, как согнутая в локте рука стремится назад, устремляя тело вперед. Самое сложное было гармонировать с дыханием: если от тела можно было добиться монотонного движения на протяжении длительного количества времени, то дыхалка убивалась первой, разрезая легкие огнем. Но сегодня, сейчас, все телесное отступило на второй план. Его грезы, коим не суждено было воплотиться в жизнь, перестали существовать в виде призрачных миражей сознания, они стали реальными. Настолько, насколько это позволяло общение в социальной сети, конечно. Ведь Лизка могла при встрече отбрыкнуться, сказать, что не она это писала, что вовсе не сидит в соцсетях, что если бы хотела, то позвонила, и все в этом духе. Но уже такая, пускай гипертрофированная надежда, заряжала Мишку получше крепчайшего кофе. «Она зовет. Она будет ждать. Мы будем вместе. Вдвоем. Она хочет этого». Мишка раскраснелся не на шутку: не то от бега, не то от перспективы предстоящего свидания. И ведь не просто свидания! Перебежав по мосту на другой берег реки, он остановился на Софийской набережной, с тяжестью опираясь о парапет. Прохладный вечерний воздух и дующий со стороны реки ветер немного привели его в чувство. Он был взволнован, он нервничал, хотя и понимал, что до дня Х еще немало дней, и переживать раньше времени не стоило. Мягкие, ленивые волны темных вод Москвы-реки отражали яркие огни с противоположного берега. Кусочек луны проглядывал сквозь сизые облачка, растянутые неловкой рукой там и тут на небе цвета индиго. Было как-то слишком тихо для Москвы, для центра, несмотря на то, что был еще лишь поздний вечер. Где-то сзади прошла шумная компания из подростков-старшеклассников: гомон, смех, сальные шуточки, девичьи возгласы… Мишка был и в городе, но как бы вне его границ, в мире своих мыслей, но и за его пределами. Надо было возвращаться. — Ну… как? — Лизка повернулась боком, оглядывая себя в зеркало и неодобрительно щурясь, — все твои чайханы да старбаксы, я разжирела на этой пище. Лизка фырчала и ныла, поворачиваясь так и эдак к зеркалу. Макс представил на своем месте Мишку и чуть ли не физически ощутил подступившие слюнки, которые возникли бы у него, видя он это. Лизка в купальнике — стройные длинные ноги, упругая грудь, восхитительный изгиб талии, широкие бедра… — Никаких стринг — безапелляционно прокомментировал Макс, хмурясь, — не идут они тебе, да и вульгарщина… — Это Доминикана, Макс, а не Арабские Эмираты… — Я сказал нет. Ты не на блядки едешь, а со мной. Выбери что-нибудь более закрытое. Лизка тяжело вздохнула, закрывая дверь примерочной. Она знала, в каких случаях стоит спорить с Максом, а в каких — промолчать и сделать так, как велит он. Впрочем, она надеялась, что в другой раз он будет не так категоричен. Выйдя из павильона, они направились в кофейню. Макс был как-то особенно серьезен и напряжен, а потому необходимо было его расслабить и успокоить. — Что с работой? — поинтересовалась Лиз, когда официантка, оставив на их столе меню, ушла к бару. — Да что-что… работаю. Вроде все налаживается. Отцу дали кредит, договорился с поставщиками о рассрочке. Оплатить, конечно, все сразу не сможет, но хоть что-то. Игоря вроде нашли… по крайней мере зацепки есть, он в розыске. Мать тоже пашет, я им помогаю, конечно… — Максим устало повел плечом, смотря куда-то в сторону, — звиздец, конечно. — Они не против, что ты уезжаешь сейчас? — Да мы же давно с тобой запланировали, понимают все. Насчет тачки, кстати, они не ожидали даже, представляешь… Не думали, что я ее продам. Отец ведь свои тоже продал, на Кие ездит. Мать вообще на общественный транспорт пересадил. Я бы ей свою отдал, но мне по работе мотаться надо… Завтра в Ярославль поеду договариваться насчет аренды склада. Так что не переживай. Прорвемся. Лиза потянулась, улыбаясь довольной лисьей улыбкой. — Кстати, я написала нерду, чтобы в субботу он был в Национале. У тебя ведь все под рукой? Макс застыл. Ему казалось, что на него вылили ведро ледяной воды, но это ощущение было совсем не таким, какое он испытывал, приняв участие в Ice Bucket Challenge… — Ты хочешь сказать, что уже готова…? Вернее, он готов…? Лиз возвела очи-горе. — Да. И как раз у него будет время пострадать, пока нас не будет. Ты же помнишь, как в прошлый раз меня Артём задалбывал смс-ками, идиотина… Представляешь, мы вернемся, а вокруг такая шумиха! На сладенькое прилетим, м? Чего молчишь? Максим представил, что ожидает Мишку в ближайшие недели, и его сердце мучительно сжалось. — Окей, найду камеру. У тебя ведь есть телефон того парня, который Мишу избивает? — выдавил Максим. — Юрочки-то? Да, есть. А родителей я у него в соцсетях не нашла… — Лиза надула губки, рассматривая меню, — ладно, выйдем как-нибудь на них, может, Юра поможет… — Платить ему стоит, как думаешь? — Да он с радостью все сделает, вы же дрались тогда, ты сам видел, как он Мишку ненавидит! — А, может, любит…? — высказал предположение Максим, подзывая официантку. — Господи, да что ж тебе везде пидоры-то мерещатся… С замиранием сердца Миша проходил мимо баснословно дорогих автомобилей, но, не как обычно, в сторону метро или по самой Тверской, а внутрь помпезного отеля. Сколько стоила ночь в таком, он даже догадываться не стал. Внутри царила приятная прохлада и размеренная тишина, что действовало на Мишу не успокаивающе, а, напротив, нервировало сильнее. Держа в руке небольшой, но аккуратный и невероятно милый букетик пионовидных роз, он подошел к стойке администрации, где, показав паспорт, получил ключи от номера. Мужчина из персонала, обходительный до приторного, поинтересовался, имеется ли у Мишки багаж, и, получив ответ, попросил следовать за ним. Когда же они остановились у двери в номер, Мишка словил на себе выжидательный взгляд: вероятно, от него ожидали чаевых. Но так как все деньги ушли на цветы, Миша глуповато улыбнулся, открыл дверь, вошел в номер и закрыл ее за собой прямо перед лицом консьержа. «Так, Миша, спокойно. Самое сложное впереди». От этих мыслей стало как-то совсем безрадостно. Однако, юноша вовремя вспомнил, зачем и почему он находится в самом центре Москвы, в номере отеля (за который, между прочим, платил не он), подвергая свое бренное существо стыду и позору. Дабы отвлечься, он нашел в номере вазу, налил в нее воды и поставил цветы. Прикинув, что до прихода Лизы у него еще есть время, он совершил экскурсию по номеру, разглядывая богатый интерьер, пробуя на ощупь портьеры и подушки, рассматривая, нет ли пыли на полках. Вид из окна привлек его внимание, и Мишка, забыв обо всех проблемах и тревогах, застыл, наблюдая за заходящим над Красной Площадью солнцем, людьми, обступившими вход в Охотный Ряд и судорожно курящими, туристами с камерами. Таким его и застал Макс, тихой поступью вошедший в номер. — Тук-тук… все дома? — осторожно позвал он, закрывая дверь в номер и облокачиваясь на нее спиной. Мишка резко обернулся, подпрыгивая на месте от неожиданности. Неверяще уставился на Макса, неловко захлопал глазами. — А… Лиза? Ведь… мы догова… — А Лизы не будет, Миш. Лиза не придет, — ответил с какой-то жуткой усталостью и грустью Макс, приближаясь к Мишке.