Из грязи в князи

Robert Haigh — Clear Water — в начале. Остальное — 65Daysofstatic. Больно? Больно. Больно… Мишка, лежа в позе эмбриона на своей узкой кровати, слепо, не моргая, смотрел перед собой. Тело, каждая его клеточка, ныло от боли, пытаясь с ней справиться; но болело не только тело — болело то, что тело скрывало, и «это» судорожно всхлипывало внутри, растягивалось на части, резало по живому. Он лежал, не двигаясь. Лишь изредка по телу пробегала судорога, на что он невольно сжимался, притягивая колени к груди, но от этого боль лишь усиливалась. Почему…? За что мне все это…? Мишка прикрыл глаза на мгновение, но уже через несколько минут распахнул их. Судорожно подтянувшись на руках и перевесившись через край кровати, приподнимая верхнюю часть туловища, его стошнило в подставленный тазик. Голова раскалывалась на куски, пить хотелось неимоверно. А внутри все тянулось и сжималось, обжигало, да так сильно, что трудно было дышать. На глазах возникла влажная пелена, и он поджал губы, пытаясь унять слезы, но понял, что сил больше нет. Уткнувшись лицом в подушку, он беззвучно закричал, плача и прижимая ладони к груди. — Как это не п-п-придет…? — заикаясь, переспросил Миша. Ладони вмиг вспотели; он на физическом уровне почувствовал стыд, яростно заливающий щеки красным, а кончики ушей — бордовым. Макс невесело рассмеялся. Все его тело — и расслабленное с виду, но напряженное до предела, и надменная ухмылка, искажающая лицо, и не выражающие никаких эмоций, до обжигающего холодные глаза, и сжатые в кулаки пальцы, — все это было пугающе, странно, хотелось сделать шаг назад, но ведь некуда… Мишка сглотнул, лихорадочно облизнув губы. — Да я пошутил… — Максим ответил с какой-то неохотой и пренебрежением, лениво растягивал слова, опасно приближаясь, — я пришел дать тебе несколько советов. Рассказать, что Лизка любит в сексе. От слова «секс» Мишка невольно опустил глаза, а ладони предательски задрожали. — Не смущайся ты так, ну… — Макс отошел к бару, вытащил из мини холодильника бутылку воды, налил спасительную жидкость в блестящий чистотой стакан. Мишка не видел всего этого, эмоции бушевали у него внутри, разум готов был аварийно перезапуститься. Он пылал, его существо не справлялось с таким потоком разных по своей природе чувств: стыд, страх, неуверенность, волнение, злость — на себя … и, да, где-то там, за семью печатями, скрывалась похоть. Чувство, посещающее его редко. Чувство, которого он старательно избегал, находил его постыдным. Она, эта похоть, походила на крохотную, безобидную пиявку, но ведь все знают, что пиявки становятся крупнее, напитавшись кровью. От тщетных попыток разобраться в себе его отвлекла рука Макса, протягивающая стакан с водой. — Выпей, — произнес он с такой сталью в голосе, что не подчиниться было нельзя. Розы, стоящие в вазе, будь они живыми, замерли бы, затаив дыхание. Макс, проследив за тем, чтобы Миша выпил все, не смог сдержать удовлетворенной, ядовитой улыбки. Схватив юнца за локоть, он потащил его к креслу и усадил в него. — Слушай сюда. Лизка, как ты уже знаешь, не из тех барышень, которые любят нежности. Да, мой друг, она любит силу, любит, когда ее подчиняют, любят, когда ее затрахивают до потери сознания, шлепают по заднице, по щекам. Она любит боль, подчинение, любит, когда ее придушивают во время секса, дергают за волосы, насаживают по самые яйца одним движением. А потому тебе нужно избавиться от комплексов, страхов, неуверенности, и пойти на поводу у животных инстинктов. Если ты сможешь раскрыться, то неизменно доставишь ей удовольствие… Слова Макса доносились до Мишки через помехи. Гул в голове нарастал, он часто дышал, руки дрожали сильнее. Был ли он шокирован сказанным? Был ли он взволнован? Да, черт возьми, да! Он боялся, но он хотел, хотел Лизку, взять ее за волосы у самых корней, склонить над собой, хотел… Максим внимательно наблюдал за реакцией Миши, хотя и понимал, что действие MDMA еще не началось. Но нужно было настроить нерда на правильную волну, заставить его забыть о Лизе, окончательно втереться в доверие, снять его страх и беспокойство. Но сейчас больше всего на свете ему хотелось просто обнять Мишу и сидеть так с ним несколько часов, пока действие наркотика не прекратится. Ведь он знал, что будет с Мишей. Он знал, что будет с ним завтра, через несколько дней, через неделю, месяц. Как его будут ломать — морально — общество, и он сам себя… А ведь нерд может и руки на себя наложить, если не справится с этим. От этих мыслей Максу стало трудно дышать, он ощущал себя так, будто он сам проходил через все то унижение, которое предстоит Мише. «Зачем я ввязался в это? Блядь… Лиза, сука. Какая же ты сука…». Хотелось поступить с ней также, причинить ей боль — душевную, сломать ее так же, как она ломала людей. Ломала их судьбы, их будущее, их жизни. — Я… не знаю, справлюсь ли, — прошептал нерд, закусывая нижнюю губу. От этого действия у Макса стянуло внизу живота. Он смотрел в глубокие озерца напротив, и ощущал, будто не Мишка, а он сам, тонет, вязнет. И хочет. Член наливался кровью. Мишку хотелось. Животное чувство брало верх над жалостью и состраданием, а глаза напротив призывали к действию, разбивая преграды, приглашая. — Справишься, — гулко отозвался Макс, несмело протягивая ладонь к лицу нерда, оглаживая подушечками пальцев алеющие щеки. Мишка, туманно улыбаясь, невольно прикрыл глаза, вытягиваясь навстречу ласке. Этого-то Макс и боялся… — Ох, зря ты это сделал, — устало, с тихой грустью произнес мужчина, выдыхая. А через мгновение у него окончательно сорвало башню. Мишка усиленно потел, рот не закрывался, — все, накрыло. Он пространно улыбался, мыча, и потираясь всем телом о простынь. — Сука, сука, сука… — бормотал Максим, избавляя Мишку от одежды, и тут же прикусывая язык. Он совсем забыл о том, что съемка ведется с самого начала, и выставлять напоказ свои чувства он не смеет. Он угодил в ловушку, и сейчас должен закончить начатое, дабы из нее выбраться. Лиза не должна знать, что Максим оказался настолько, — слаб? — что влюбился в нерда. Мужчина знал, что будет с ним, узнай Лиза об этой слабости. — Ма-а-а-кс-с-с-с… — простонал Миша, отставляя задницу, помогая снять с себя белье. Он был весь мокрый от пота, солоноватые капельки блестели на загривке, и Максим, не выдержав, прижавшись всем телом к лежащему на животе нерду, слизнул чуть соленую влагу. Укусил влажную кожу, тут же зализывая. Мишка содрогнулся, потерся бедрами о пах Макса, отмечая, что ему приятна тяжесть его тела, сила, исходящая от него, жар, грубые руки, низкий голос. Отточенным, доведенным до автоматизма движением, Максим стянул с Миши боксеры, скидывая их на пол, напоминая себе, что сейчас нет места прелюдиям, нежности, ласкам. Только грубый секс, трясущийся от наркоты и желания Мишка, и вздрагивающий от желания Максим. Пальцы в смазке фруктового запаха вошли в Мишку легко, и тот, судя по стону-выдоху, принял их с воодушевлением. Растягивая, подготавливая нерда для себя, Макс ощущал, что спустит вот уже сейчас, если себя коснется. Стиснув зубы, он провел ладонью по выступающим позвонкам Мишки, выставленной напоказ худой заднице, по выступающим ребрам и острым торчащим лопаткам. Ему хотелось видеть глаза Мишки. Держаться на руках, согнутых в локтях, Мишка больше не мог, а потому распластался на постели, мурлыча, пуская слюни и выстанывая имя Максима на все лады. Он истекал потом, смазкой, из приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. «Гребанный экстази», — подумал Макс, и, рыкнув, добавил третий палец. — Максим… — проскулил Миша, протягивая руку к руке Макса, — давай… Горько. Больно. Сука, как же больно… Он не мог сдержать той боли, что душила его, стискивала голову, руки, ноги. Казалось, от этой боли даже член будет на полшестого. И потом — всегда — на полшестого. И Максу повезло, что камера брала его только до плеч. Вряд ли бы Лиза, просматривая пленку, не догадалась бы по лицу мужчины, что тот испытывает. Максиму казалось, что весь мир ополчился против него. Но эти глаза, — жаждущие, подернутые поволокой желания, не дали ему опомниться. Похоть вновь зажгла его тело. Похоть направила — внутрь, в жар раскрытогораспятогоневинного, — Боже, помоги! — тела. Похоть втрахивала Мишку в постель, похоть дергала за волосы, заставляя прогнуться в пояснице, это она, — не он! — сжимала до синяков бедра, заставляла нерда кричать от боли-эйфории-наслаждения, и загнанно биться сердце Макса. — Оу-у-у… а-а-а-ам… м-м-м… Да, да, да! — Миша стонал, выл, восторженно вскрикивал, приподнимался на руках и вновь падал, насаживался сильнее, придерживал Макса за бедро, чтобы тот не смел выходить. Пускал слюни в подушку, — от экстази рот не закрывался, и челюсть уродливо вытягивалась вниз, — и яростно дрочил себе. — Да, говоришь? — и боль, и ненависть, и ярость, и злость, и кровь, крохотными капельками рубина застывшая на внутренней поверхности бедра, — все это лишь подливало масла в огонь, служило порохом, в который летела зажженная спичка. И вот он, взрыв, — с нечеловеческой яростью врываясь в тело Мишки, до самого конца, до судорожной боли, до разноцветных кругов перед глазами, он, дернувшись всем телом, кончил, взрываясь. Все было слишком — и худощавое тело, свободное от одежды, такое открытое и непристойное, и стоны, вздохи, вскрики, и терпкий мускусный запах, и глаза, которые нет—нет, но он замечал из-за плеча, и желание, исходившее от Мишки тяжелыми волнами. Максиму казалось, что он оказался в эпицентре ядерного взрыва, казалось, что сейчас его отнесет на другой конец номера и размозжит в лепешку о стену. Вспышка была яркой, всеобъемлющей, оглушающей, бьющей набатом по барабанным перепонкам, в клочья разрывающая сердце на куски. Мишка, дернув еще несколько раз рукой, кончил, громко выкрикивая что-то нечленораздельное, задрожал, а потом сразу обмяк, блаженно улыбаясь. Лиза, закрыв ноутбук после просмотра записи, была нечеловечески довольна. Почти счастлива. Теперь со спокойной совестью можно и в Доминикану!