Из грязи в князи

G-Eazy — I Mean It (Feat. Remo) Gil Scott-Heron and Jamie XX — Piano Player Inst

С окна тянуло сыростью и сероводородом. От этого запаха Мишку еще сильнее мутило, но он понимал, что если закроет окно, то просто-напросто задохнется. Он на секунду задумался: задохнуться было неплохой перспективой. Усмешка наползла на искусанные, кровоточащие губы, испещренные мелкими трещинками. Не то чтобы он страдал из-за того, что его тело испытывало боль. Не то чтобы он страдал из-за того, что его накачали наркотиками. Не то чтобы он страдал из-за того, что его изнасиловали — духовно. Его гордость испытывалась на прочность постоянно, его регулярно — спасибо Юре и его дружкам — унижали и избивали, он как-то с этим смирился. Впрочем, он никогда не жалел себя, никогда не хотел отомстить. Это была заслуга все той же гордости: он понимал, что бить в ответ или мстить Юре — дело низкое, а он выше этого. Вся эта боль была такой мелочью… Главное, что раздирало, расщепляло на частички — любовь. Такая нежная, сильная, всепоглощающая, она превратилась в черное облако; она стала не другом — врагом. Она смеялась внутри него, хохотала безумно, и капала ядом; она запускала своих змей все дальше в его душу, и рвала-рвала-рвала изнутри. Не Лиза его предала, нет. Его предало чувство. Этому чувству он отдал всего себя, этому чувству он молился. В ответ оно давало ему силы и надежду. А теперь… что теперь?! Теперь, когда любовь сняла с него розовые очки, ему стали понятны причины, по которым его пригласили в клуб, причины, по которым он стал объектом внимания со стороны Лизы и Макса. Стало понятно и то, почему она часто и надолго пропадала, проводила больше времени с Максом. Почему номер в Национале был заказан не на фамилию Лизы, а на фамилию Макса… На мертвенно-бледном лице яркими пятнами вспыхнуло смущение: он понял, почему Лиза попросила его себя «подготовить». Он, конечно, все понимал, но вот зачем надо было делать клизму перед «этим делом»… Только сейчас он понял, для чего это было необходимо. Он засмеялся. Засмеялся истеричным смехом, громким, надрывным. По щекам ползли ленивые струйки. Мишка не удивился бы, если бы увидел на своем лице вместо слез кровь. Ему казалось, что его тело кровоточит каждой порой. И если ему не будет суждено умереть от разрыва сердца (а змеи были все ближе и ближе к нему), то умрет от потери крови. Он смеялся. Он плакал. Он задыхался от боли и недостатка кислорода. И ждал минуты, когда все закончится. Как наивен он был, думая, что закончится все именно сейчас… Ведь это было лишь начало. Лизе нравилась эта игра: влюблять в себя неудачников, становиться миром для этих неудачников, а потом разбивать этот самый мир на тысячи осколков, каждый из которых причиняет невыносимую боль. Именно в этом заключалась ее месть. Впрочем, все началось очень давно… Когда ей было тринадцать, она, за постоянными тусовками и алкоголем, еще видела целый мир, во всем его многообразии и красках. Когда ей было пятнадцать, ее мир сузился до компании подростков и очередной дозы. Доставать деньги на последние становилось с каждым днем все тяжелее, несмотря на то, что родители были богаты и редко интересовались, зачем дочери нужны деньги. Однажды ей «по приколу» предложили использовать тело взамен на дозу. Предложили очень вовремя: Лиза была под кайфом, а потому согласилась на сделку, так сказать, на будущее. Сначала все было относительно нормально: малолетка платила телом, зарабатывая, таким образом, за последующее удовольствие. Были и условия: один человек, не более получаса, и только в презервативе. Но потом границы нарисованных вилами по воде правил вовсе размылись: очнулась она лишь тогда, когда ее на протяжении нескольких часов под солью насиловали во все, куда душе было угодно. Лиза пыталась себе представить реакцию родителей, и испытывала ужас, возвращаясь домой, но она никак не ожидала, что врежется в стену равнодушия. Она ждала ярости, злости, отвращения, понукания, домашнего ареста, стыда… но никак не молчания. В разорванной одежде, с размазанным макияжем, она шаталась и тряслась, а все ее тело под остатками одежды было исписано словами «шлюха», «давалка», «я кончил сюда два раза», «славная задница». Только после этого родители, наконец, соизволили себе заметить, что девочка не просто исчезала из дома, но стала зависимой от наркотиков. И в 15 лет была лишена девственности. После реабилитации мир Лизы сместился, и центром его было лишь одно чувство: месть. Тогда она познакомилась с темнокожей Джессикой. Она была танцовщицей в клубе, девица открытая, откровенная, прямолинейная, смеющаяся проблемам в лицо. Она как-то сразу прибрала Лизу — со всеми ее подростковыми страхами и слепой местью — к своим рукам, став для девочки духовной матерью. Она успокаивала ее истерики, научила язвить, показывала, как нужно обращаться с мужчинами. В конце концов, она научила Лизу понимать свое собственное тело, как и тело любой женщины. Лиза никогда не испытывала такого наслаждения, как в постели с Джессикой, и никакие наркотики не давали такого эффекта. Джессика лишь смеялась на это, и с каждым днем все дальше отдалялась от «котенка». Она понимала, что дала девочке все, и, самое главное, научила ее получать удовольствие и не бояться получать его. При том совершенно безопасными способами. Лиза мстила. С каждым разом — все больнее. Сначала она просто влюбляла и бросала красавчиков, а однажды, уже став взрослой девушкой, познакомилась с Максом. Тому идея (а, скорее, жизненное кредо) Лизы пришлась по душе. Просто насиловать мальчиков было не интересно: он мог силой принудить к этому любого. Он не успел и оглянуться, как понял, что тоже стал получать удовольствие от разрушения чужих жизней. Так они и работали: Макс искал жертву, Лиза колдовала несколько недель, (с каждой жертвой она увеличивала это время), Макс получал свое, а после они с удовольствием наблюдали за горящими руинами чужих судеб, вершителями которых они становились. Последний день Помпеи наяву… Некоторые индивиды, правда, пытались что-то сделать: были и слезы, и мольбы, и, конечно, угрозы… Все это было как приятная тяжесть после вкусного ужина, как писк комара, не больше. Но в этот раз все было иначе. И сила, с которой Максим избивал грушу, была сопоставима с силой той боли, коей задыхался Миша. Он чувствовал ее на расстоянии. Но что он мог сделать сейчас, в эту минуту? Позвонить, успокоить? Сказать: «Мишка, слушай, все это было жестокой шуткой, прошу тебя, успокойся, все будет хорошо, я люблю тебя, я не дам тебя в обиду»?! Ярость застилала глаза. Максу хотелось уничтожать все, что он видит. Со стороны это выглядело достаточно странно: вместо того, чтобы загорать на пляже и клеить полу или вовсе обнаженных цыпочек, он часами торчал в зале. И, слава богам, Лиза не догадывалась, почему Максим ведет себя так. Максим ушел еще ночью. Выключив камеру и напоследок ей улыбнувшись (он искренне надеялся, что улыбка не вышла болезненно мученической), мужчина укрыл нерда, погладил его по волосам и направился в душ, где смог, наконец, вволю накричаться и выместить злость. Поставил Мише будильник на 10, заказал ему на утро такси и заранее его оплатил. В этот раз он не испытывал чувство удовлетворения — духовного — как было всегда. Напротив, ему было противно за себя. А подняв с пола лист белой бумаги и прочитав то, что на нем было написано, ему оставалось лишь одно — поскорее уйти. Кровоточащие костяшки пальцев еще долго напоминали о том, что он сделал. Мишка, проснувшись от звонка будильника, долго не мог понять где он находится, что было ночью. Лишь спустя несколько минут он начал чувствовать собственное тело, а, точнее, боль, что волнами накрывала, скапливалась в районе тазобедренного сустава и паховых мышц. После — головная боль, муть перед глазами, тошнота, и дрожь в конечностях. И лишь потом он вспомнил, что было вечером. Что не было никакой Лизы, не было никакой ночи любви, никаких признаний, вина и цветов. Последние, будто неведомым образом чувствуя царившую атмосферу, завяли, хотя Мишка был уверен, что они стояли в воде. Что не было и стиха, лист с которым, как он думал, остался в кармане джинс. Что все, с чем он остался — так это с разбитыми мечтами и надеждами. Над ним посмеялись, над ним надругались в самых ужасных проявлениях и бросили, посмеявшись в лицо. От звонка службы такси Мишке хотелось лишь засмеяться: «Надо же, сколько заботы». Родители ничего не сказали в этот раз: они уехали на дачу. Да, сейчас ему только и не хватало, что материнского суетливого кудахтанья и отцовских вздохов. Чувство времени и собственного мира потеряло всякие очертания. Хотелось лишь закрыться, попытаться успокоиться и проанализировать ситуацию. Но какое там… Прийти в себя Миша смог вовремя: последний экзамен этой сессии не заставил себя ждать. Собирать себя по осколкам он даже не пытался, слишком много их было и слишком мало сил осталось. Подозрительные взгляды и смешки в свой адрес в этот раз не трогали вовсе. Он был мертв и безразличен ко всему происходящему. Драгоценный Юрочка даже не удостоил его очередной порцией злых шуток. Шепот нарастал, превращаясь в гул и вопросительные возгласы, смешки — в откровенное ржание. Экзамен прошел будто мимо него. Преподаватель не задавал вопросов, лишь взглянул на него с ужасом и поставил 10, хотя студентов до Мишки мурыжил до седьмого пота. Выйдя из аудитории, он был пойман куратором и доставлен к ректору. — Добрый день, Михаил, — поприветствовал его ректор. Мишка бесцеремонно плюхнулся на стул, положил сумку на колени, бесцветным взглядом обводя преподавательский состав. На удивление ему было даже не интересно, зачем его вызвали. Хотелось домой и спать. За спиной хлопнула в дверь, раздались голоса. Это были мать и отец. Мишка резко развернулся, широко распахнув глаза. Родители — мать белее мела, руки отца дрожат, — сели рядом. — Здравствуйте, Евгений Павлович, Катерина Григорьевна. Мы вынуждены… обратиться к вам с просьбой… оказать воздействие на вашего сына. Да, он многие годы показывал великолепные результаты по всем предметам, был гордостью нашего университета, города. Он неоднократно посещал научные форумы, в том числе и Селигер. Он участвовал в дебатах, написал несколько великолепных курсовых… Но последние месяцы мы не узнаем его, не понимаем, что с ним. И вот это происшествие… Нам звонят местные власти, телеканалы, мы как можем скрываем произошедшее. Если это дойдет до телевидения, на нас могут обрушиться сотни проверок, а вы ведь понимаете, что под вопросом деньги, репутация… Ваш сын ставит наш университет под угрозу, унижая его честь и достоинство. Просим вас повлиять на ситуацию. Миша все еще остается прекрасным студентом, и в качестве исключения мы готовы пойти на уступку и дать ему академический отпуск, а не отчислять его. Мишке кажется, что он слышит, как бьется сердце матери: медленно, с надрывом. Губы отца вытянуты в одну линию, он напряжен и крайне взволнован. Его рука до боли стиснула руку матери. А потом все происходит как в тумане. Родителям показывают отрывок записи из номера. Лица Миши не видно, как не видно и лица того, кто сверху, но слышны голоса, мольбы и стоны. Ректор услужливо зачитывает комментарии под записью, которые не дают усомниться в том, что это Миша. Мише хочется засмеяться, и он смеется. Всем наплевать на то, что его изнасиловали. Изнасиловали — это значит взяли силой, без согласия. Изнасиловали — это значит сделали больно. Никто не понимает, что он был под наркотиками и не осознавал, что происходит. Что накачали его против его же воли. Что стоны эти — фикция. Всех волнует лишь то, что запись может заставить местные власти взять вуз под проверку, вынуждая давать взятки, ведь придраться можно ко всему и всегда. Вместо этого Мишка подскакивает, расстегивает на блузке матери несколько пуговиц и легонько шлепает по щекам, не дает ей упасть со стула. Отец, человек военной закалки, за него можно не волноваться, а у матери так может и сердце отказать… — Нашатырь, быстро! — кричит он. Мать увозят на скорой, отец уезжает вместе с ней. Боль приходит как никогда вовремя: удары приходятся по лицу, в него же плюют, и смех, и отвращение, и ненависть со всех сторон сковывает омерзительно холодным коконом. Выпустить пар после тяжелого экзамена на «пидорасе всея института» приходят многие. Юра улыбается победной улыбкой, маяча высокой фигурой где-то вдалеке. Мишка улыбается одними глазами, всматриваясь в светлое небо. Все настолько ужасающе унизительно и больно, что даже… вдохновляет.