Следующий этап

      После долгого разговора с Валентиной Маратовной ухо Виктора тёплое и слегка влажное, а шея затекла. Занятие у Минако закончится только через сорок пять минут — достаточно времени, чтобы дойти до студии и хотя бы там появиться, — но вместо этого Виктор падает на кровать. Выпустив телефон из руки, он пялится в потолок и размышляет.              Никуда не делось головокружительное возбуждение, которое он испытывал с утреннего решения Юри, но теперь оно смягчилось тысячами дел по обе стороны земного шара. Им с Юри предстоит собрать вещи, оформить проездные документы Маккачин, купить билеты на самолёт, отправить все вещи Виктора обратно в Санкт-Петербург, попрощаться с Юко, Нишигори, тройняшками и со всеми, кого Юри знает всю жизнь, со всеми, с кем подружился Виктор.              Всё это в перерывах между тренировками перед национальными Японии, и пока Виктор продолжает искать музыку, ставит хореографию и думает о костюмах. Пока приводит тело и разум в соревновательную форму, пока думает не только о карьере Юри, но и о собственной.              Виктор уверен, что что-то забыл. Дел слишком много. Но громче целого перечня дел звучит одна мысль, заставляющая странно цепенеть.              Я еду домой.              Если Виктор закроет глаза, то услышит, как кипит работа гостиницы. В напряженные дни в Ютопии пригождалась и его помощь, пока в танцевальной студии Минако отрабатывала с Юри хореографические дорожки. Легко представить, чем заняты Кацуки, пока Виктор разбирается со звонками и списками дел. Представить бодрый голос Хироко, готовящей еду на кухне, радушный смех Тошии, приветствующего новых гостей, ироничные комментарии Мари, пока она заменяет полотенца, мыло и цветочные композиции. Виктор мог бы встать с кровати и найти их именно такими, какими представляет, и такое постоянство и надёжность успокаивают, особенно когда кажется, что весь прошедший год был ничем иным, как одним сюрпризом следом за другим.              Год назад он он собирался на очередной сдержанный и неуютный банкет Гран-при. Вместо этого он танцевал с Юри и немного влюбился в него. Или, по меньшей мере, был предельно восхищён. Вероятно, суть всё та же. Это был лучший сюрприз в его жизни. И для Юри тоже. Виктор знал об этом, потому что Юри даже говорил насколько удивлён, пока они танцевали.              Вот почему недели, которые прошли без вестей от Юри, были таким же сюрпризом, как и то, как Юри обнимал его и кружил по залу.              Раньше я был взволнован, но теперь... возвращение домой кажется реальным.              Видео — ещё один сюрприз. Недели — месяцы — без единого слова, а затем это видео, опубликованное с чужого аккаунта, всему миру напоказ. Юри зовёт Виктора, используя его же собственную программу. Будто бросает ему вызов. Будто отсутствие общения было полностью виной Виктора, а Юри тут совсем ни при чём.              И само видео — сюрприз в сюрпризе, потому что в тот момент, когда Виктор увидел, как Юри катает Стамми, места сомнениям не осталось.              Уже много лет завоёвывать золото было слишком легко. На льду никто не был так хорош как Виктор Никифоров: ни Крис, ни Георгий, ни Цао. Никто не мог сравниться с ним. Он был неприкасаем.              Виктор любил фигурное катание, но ещё больше он любил вызов.              Фигурное катание не было вызовом. Победа не была вызовом. Привычно. Безвкусно. И... ожидаемо.              Виктору хотелось увидеть, как Юри танцует на льду, словно в его жилах течёт огонь. Видеть, как он катает Стамми, словно это часть его души. Пусть во взрослой категории они были вместе, но для статуса Виктора Юри никогда не представлял угрозы. Посмотрев видео, Виктор понял, что в Юри есть что-то неизведанное. Какой-то глубокий колодец эмоций и желаний, только если бы он мог дотянуться… Юри разнес бы их всех в пух и прах.              Разнес бы Виктора в пух и прах. И как сильно Виктор хотел, чтобы его развеяло по ветру. После соревнований посмотреть на оценки и итоговый рейтинг и удивиться результату.              Юри это под силу. Виктор не сомневался.              Смотря видео Юри на слишком маленьком экране телефона, Виктор был удивлён, но намного сильнее он был зол.              Какого хрена Юри не бросил ему вызов, которого они оба заслуживали?              Теперь он бросит мне вызов. Я позаботился об этом.              Восемь месяцев назад единственным намерением Виктора было поставить Кацуки Юри на ноги — или на коньки — и вернуться в соревновательную форму. Виктор намеревался «взять перерыв» ровно на столько, чтобы привести Юри в форму и поставить его на пьедестал Гран-при — переписать историю, так сказать, — а затем вернуться к соревновательному катанию на Мирах с новым соперником.              Он уже всех удивил. Я тоже должен быть готов его удивить.              Три месяца назад Виктор удивил сам себя… и влюбился окончательно.              Я не могу бросить всё на полпути. Я должен быть полностью готов.              Три недели назад Виктор снова удивил сам себя... и согласился остаться тренером Юри до самого ухода из спорта. Навсегда повесить коньки на гвоздь.              Честно говоря, Виктор отказался от идеи вернуться в ту же минуту, как отдал свои программы Юре и Юри, даже если тогда этого не осознавал. И не утруждал себя постановкой новых; только в ноябре он понял, что это значит.              А теперь…              Юри поймет, что я не собираюсь побеждать — и воспримет любое отсутствие усилий с моей стороны как признак того, что я не считаю его достойным соперником.              Он этого достоин. Он мне ровня, даже если сам в это не верит.              Я должен заставить его поверить, что он так же хорош как и я. И единственный способ заставить его поверить во что-то подобное — доказать это на льду, заставить его встретиться со мной там.              На другом конце света Яков, вероятно, жалуется, ворчит и проклинает Виктора. Спорит со всеми, кто готов слушать, о порывистости юности, ненадёжности славы, идиотизме избалованных молодых сопляков, которые не задумываются о том, какой ущерб наносят своим телам, даже пока говорит с различными тренерами и инструкторами о том, как вписать Юри в расписание.              Валентина Маратовна связывается с прессой по поводу публикации заявления. Она договорится с подругой из Федерации фигурного катания Японии, чтобы облегчить Юри переход, организует визу и каким-то образом сумеет вклинить Юри в ежедневный ритм Юбилейного.              Большие колёса российской спортивной машины приспосабливаются, чтобы новый винтик занял своё место.              Как-то… утешает схожесть с тем, что Хироко, Тошия и Мари делают в онсэне. Так же утешает, как знать, что на другом конце города Минако отсчитывает ритм, пока Юри перед зеркалом крутит фуэте.              А теперь… Я снова часть этой машины. Интересно, Юри уже ощущает кандалы? Кажется, я — да.              Последние восемь месяцев были беззаботными — идеальная диорама внутри скорлупы, такая же нежная и ценная, как одно из яиц Фаберже, выставленных в Эрмитаже. Крошечный керамический Юри катался на коньках по тонкому льду, а Виктор позади поддерживал его. Закрытый, безопасный мир… В защитной сфере Хасецу Виктор почувствовал больше свободы, чем в любой другой момент своей жизни.              Свобода… Мне нужна произвольная программа. Мне нужна короткая программа.              И как можно скорее.              Раздаётся тихий стук в дверь.              — Вик-тян? — тихонько зовёт Хироко.              Виктор садится.              — Я не сплю, — кричит он, стряхивая с себя мрачные мысли. Дверь открывается, и Маккачин врывается в комнату, радостно виляя хвостом. Хироко с подносом в руках входит следом.              — Ты хорошо вздремнул? — спрашивает Хироко. Она ставит поднос на боковой столик — на подносе тарелка с печеньем и чайник с чаем. — Я знаю, что сейчас ты должен сидеть на строгой диете, но после сна хочется сладкого!              — Аригато, — отвечает Виктор, почесывая Маккачин за ухом. — Я вовсе не дремал. Просто... думал.              — Ты так на себя давишь, — ворчит Хироко, наливая ему чашку чая. Это не черный чай, который он пил в детстве, а зеленый маття с молоком и сахаром, который, как он знает, заставляет Юри содрогаться. Несмотря на пристрастие Юри к сладкому, он пьет чай совсем без сахара. Виктор с внезапным приливом предвкушения вспоминает русский чай с вареньем; ему не нужно гадать, как к нему отнесётся Юри.              — Ничего нового, просто временно забытые дела, — говорит Виктор и тянется за чаем. На печенье смотрит с тоской.              Спортивная диета. Я на строгой спортивной диете. Никакого печенья. Никакого вкусного печенья, которое я, вероятно, не смогу найти в Санкт-Петербурге. Нет нежному, покрытому сахаром печенью, которое ни за что не переживёт международную почту.              Всего одно печенье.              Хироко неопределенно хмыкает.              — Юри думал, ты немного поспишь.              — Я не всегда сплю после... — порывисто начинает Виктор, но вовремя вспоминает, с кем разговаривает. Он проглатывает остаток фразы вместе с почти-слишком-горячим чаем. Хироко всё так же улыбается ему. Может быть, она не заметит румянец на щеках.              — После телефонного звонка? — Хироко бодро заполняет паузу, суетясь по комнате, собирая одежду. — Я надеюсь, что дома всё в порядке, Вик-тян.              «Юри сам должен ей рассказать», — думает Виктор.              — Да. Всё хорошо. Просто много нужно сделать.              — Не сомневаюсь.              Хироко тянется за футболкой, всё ещё валяющейся на полу.              За футболкой, в которую Юри сплюнул...              — Ой, — пищит Виктор. — Я сам всё соберу, не стоит.              — Ой, — отвечает Хироко, её рука парит над футболкой. Она смотрит на вещь широко распахнутыми глазами, прежде чем снова взглянуть на Виктора.              Узнает ли она футболку Юри?              Ну... не то чтобы она не знала, что иногда мы спим в одной постели.              Хироко смеётся и убирает руку.              — Если тебе от этого станет легче, Вик-тян. Принеси всё в прачечную, я постираю. И простыни тоже, — добавляет она, подмигивая. — Уверена, что им не помешает стирка.              У Виктора в мозгу короткое замыкание.              — Э-э…              Хироко гладит Маккачин по голове.              — Приятного чаепития, Вик-тян.              Хироко со щелчком захлопывает за собой дверь, забирая всю грязную одежду, кроме испачканной футболки Юри и простыней на кровати.              Лай Маккачин выдёргивает Виктора из тумана. Она толкается головой в его руку, явно ища такого же внимания, какое она получила от Хироко.              Виктор посмеивается и чешет голову собаки.              — Неудивительно, что вы нравитесь друг другу, — говорит он Макке. — Вы обе слишком легко видите меня насквозь.              Маккачин утвердительно гавкает, слегка извиваясь, как будто прося. Виктор качает головой.              — Никакого тебе печенья, — сурово говорит он.              Крошечное печенье с сахарной пудрой красиво разложено на тарелке. Виктор ест его горстями с тех пор, как Хироко в мае впервые его подала. Он не может определить вкус, только то, что печенье вкусное, как и всё остальное, что готовит Хироко.              Ему интересно, кто будет есть всё печенье, которое она печёт после того, как они уедут.              Ладно, два печенья.              Когда он кладёт в рот первое печенье, то приятно удивлён тем, что оно ещё тёплое.              Виктор закрывает глаза. Он вдыхает аромат чая, проглатывает печенье и снова падает на кровать. Постель пахнет Юри, стиральным порошком Хироко и слабым запахом соли и серы онсена.              Виктор глубоко вдыхает его и где-то в глубине сознания начинает представлять, как бы выглядел этот запах, если бы был танцем на льду.              Послеполуденные тени становятся длиннее; Маккачин ложится подремать, уютно устроившись рядом с Виктором. Чай остывает, печенье остаётся несъеденным, и Виктор теряется в знакомых запахах и новом волнении от танцев на льду.              *       Виктор Сергею       Нужна короткая программа...       И произвольная тоже...       Ты можешь сочинить их к Новому году? Или хотя бы к Рождеству?              

Сергей Виктору       Привет, Сергей, как жаль, что мы не говорили уже несколько месяцев, как ты поживаешь?       Последние две программы, которые ты написал для меня, были настолько прекрасны, что я их отдал.       Надеюсь, ты не возражаешь.

             Виктор Сергею       С твоей музыкой Юра выиграл золото, а Юри — серебро. Я думал, ты будешь доволен.              

Сергей Виктору       Уже середина сезона. Кому сейчас нужна короткая программа?

             Виктор Сергею       Мне.       Я возвращаюсь к соревновательному катанию.       Мне нужны короткая и произвольная программы для Европы в конце января.       Сергей? Прошло уже десять минут.              

Сергей Виктору       Я всё ещё смеюсь.

             Виктор Сергею       Ты сможешь или нет?              

Сергей Виктору       О чём ты хочешь кататься?

             Виктора Сергею       Я не знаю.              

Сергей Виктору       Конечно, не знаешь.

      *              Юри никогда не был так благодарен семилеткам, как сейчас, когда обучающиеся балету наконец-то приходят в студию. Вбежавшая в класс группка детей во все глаза следит, как Минако задаёт ритм запыхавшемуся Юри.              — Думаю, на сегодня хватит, — говорит Минако, явно недовольная необходимостью вернуться к своему обычному расписанию. — Иди домой и полежи в онсене — тебе станет лучше.              — Через двадцать минут мне нужно быть на силовой тренировке в спортзале, — отвечает Юри. Он всё ещё слишком загнанно дышит, чтобы придать словам желаемый упрёк, но только потому, что Минако ест упрёки на завтрак.              — А Виктор там будет? Передай ему диски, сможете слушать их, пока тренируетесь.              Юри стонет.              — Будто ты надеялся, что я разрешу тебе в этом не участвовать! — пропевает Минако, собирая диски.              — Нет, определенно нет, — ворчит Юри. Он садится на скамейку, чтобы снять балетки. Одна из маленьких балерин сидит на другом конце скамейки, нагло уставившись на него с открытым ртом, совершенно не сознавая, насколько грубо себя ведет. Её волосы заплетены в две косички, и у неё самые густые ресницы, какие Юри когда-либо видел.              Она совершенно очаровательна и полностью сосредоточена на нём. Юри чувствует, как щеки заливает румянец.              Я никогда не знаю, что делать…              Что сделал бы Виктор?              Юри застенчиво улыбается ей. Девчушка хватает ртом воздух, её глаза становятся ещё шире.              Яркая, звенящая музыка для разминки наполняет студию.              — Ладно, все построились, урок начинается, — бодро командует Минако. Маленькая балерина вскакивает так быстро, будто скамейка загорелась.              Юри ухмыляется и заканчивает завязывать шнурки на кроссовках.              Надеюсь, звонок Виктора прошёл хорошо. Не знаю, хороший это знак или плохой. Вероятно, хороший — это действительно большой шаг, и если он хочет быть там к Новому году, там много дел нужно сделать за такое короткое время.              *       Юри лишь немного удивился, обнаружив Виктора уже в спортзале, подпрыгивающего от избытка энергии, которую не могут сдержать одни лишь силовые тренажеры. Пока Юри качает пресс и отжимается, балансирует на мяче для йоги и растягивает мышцы так сильно, как только может, Виктор прыгает через скакалку и бегает вверх-вниз по шведской стенке. У Юри от наблюдения за ним кружится голова.              — Всё готово, — объявляет Виктор Юри так легко, как будто прогуливается в парке, а не тренируется на самом тяжёлом уровне эллипсоида. — Валентина знает кого-то из Федерации Японии. она сказала, что будет работать над получением любых разрешений и финансирования, которые тебе понадобятся для тренировок в Санкт-Петербурге.              — Финансирование, — вторит Юри. Это слово как сосулька в животе. Вряд ли русские возьмут в качестве платы золотые медали.              Даже если бы у меня было что-то, что они захотели бы получить. Последнее золото я выиграл почти семь лет назад. Вряд ли это считается.              — Спонсоров не должно волновать, где ты тренируешься, главное, чтобы ты побеждал, — продолжает Виктор. — И ты всё равно собираешься побеждать. Яков говорит, что ты можешь кататься с нами, пока он не возьмёт тебя в ученики.              — О, — едва слышно произносит Юри.              — Не беспокойся о нём, он так говорит обо всех. И ты мой ученик, а не его, так что вряд ли ты обратишься к нему за советом. Он найдёт способ включить тебя в расписание; у тебя будут балет и йога вместе с остальными, и если захочешь, есть другие варианты дополнительной физической подготовки. Плавание, наверное, было бы к месту — это хороший способ расслабиться после тренировки. Не такой хороший, как онсен, конечно... О! Юри, в моём доме есть сауна. Тебе понравится. Марина Васильевна откроет квартиру и купит продукты. И я купил билеты на самолёт. Мы полетим в Россию через три дня после Чемпионата Японии. Это даст нам достаточно времени, чтобы вернуться сюда и оформить бумаги Маккачин, а потом мы выезжаем!              Слишком много, слишком быстро; Юри еле поспевает.              — Хорошо, что у неё стоят все прививки. И я поговорил с Сергеем о своей музыке...              По крайней мере, эта тема безопаснее.              — Ты выбирал музыку? — перебивает Юри.              — Нет, — признается Виктор. — Но Сергей — гений. Он найдёт её, если никто другой не сможет.              — Ой, чуть не забыл. Минако-сенсэй передала тебе стопку дисков, — говорит Юри. — Она хочет, чтобы ты разложил их на три категории.              — А?              — «Возможные», «достойные, но не подходящие для катания» и «я больше никогда не хочу это слышать».              Виктор смеётся.              — Я буду скучать по Минако. Где же музыка? Теперь я могу её слушать.              Музыка не вся ужасна, но очень мало попадает в категорию «возможных». Ничего не подходит.              — Джо Хисаиси, — задумчиво произносит Виктор по пути домой, постукивая по диску, который ему больше всего понравился. — Японо-американец?              — Японец, — отвечает Юри. — Это псевдоним. Я катался на одну из его пьес несколько лет назад.              — Не эту?              Юри смеётся.              — Нет, но ты мог бы катать одну из моих старых программ, если бы захотел.              — Честный обмен, — говорит Виктор. — А можно я тоже надену твой старый костюм?              — Даже если бы он у меня был, ты вряд ли влезешь. — Юри бросает взгляд на Виктора, когда они поднимаются по ступенькам к онсену. — Ты собираешься использовать японскую музыку?              — Не совсем. Это будет... Эх, — вздыхает Виктор. — Я знаю тему, мысленно. Но не могу найти слова в английском.              Мысль, пришедшая Юри в голову, кажется такой гениальной, что удивительно, как Виктор не попробовал так сделать.              — Расскажи мне по-русски.              Виктор хмурится, а потом пускается в оживлённый поток слов, который Юри не может понять. Неразборчивый монолог продолжается всю дорогу до его комнаты, где они бросают свои сумки. Он продолжает говорить по-русски, пока они проходят через переполненную главную столовую, привлекая к себе все изумлённые и любопытные взгляды.              Юри устраивается рядом с ним на подушках, которые окружают стол, в отдельной столовой, предназначенной для семьи, и слушает. Виктор по-японски — это любопытная смесь нерешительности и непоколебимой готовности ошибаться. Виктор по-английски смешной и дружелюбный, с легкостью, которой нет в японском языке.              Виктор по-русски — совершенно другой. Он открыто выражает свои чувства и полон жизни. Такой, что напоминает Юри, как Виктор катается на коньках. Слова льются так красиво, что Юри мучительно хочется знать, что он говорит, но в то же время он думает, что всё равно поймет их.              Виктор по-русски живой, блестящий, бурлящий цветом и жизнью. Юри понятия не имеет, насколько этот Виктор похож на Виктора по-английски, которого он любит, или Виктора по-японски, которого он хочет защитить.              Это тот самый Виктор, которым он восхищался издалека. Юри наблюдает Виктора по-русски почти всю жизнь и чувствует себя очень маленьким.              Внезапно, как будто на полуслове, Виктор замолкает.              — Ох, — произносит Виктор, и на его лице расцветает понимание. — Ох. Da! Да! Юри, ты просто гений, это то, что нужно.              — А?              Виктор хватает Юри за руки.              — Это то, что мне нужно для моей программы. Стоило мне сказать это по-русски, как это стало очевидным! Откуда ты узнал?              — Ну, — говорит Юри, краснея. — Раньше ты всегда создавал свои программы на русском языке. Я не думаю, что это изменится.              Виктор наклоняется и целует его: два быстрых поцелуя в щеки Юри, совершенно по-европейски, и один — в губы, с той же живостью и энергией.              Юри смеётся, когда Виктор отстраняется.              — Хотел бы я знать, о чём ты говоришь.              — Тебе придется выучить русский, — говорит Виктор, доставая телефон. — Мне нужно написать Сергею, пока это не вылетело у меня из головы.              Виктор быстро набирает сообщение, а дверь за ними открывается. Входит Мари, неся миски с рисом.              — Так и думала, что вы уже здесь, — говорит она, ставя миски на стол. — Вся гостиница только и галдит о том, что вы делаете.              — Хореографию, — радостно отвечает Виктор, продолжая писать сообщение.              Юри поднимается на ноги.              — Я помогу, — предлагает он, следуя за Мари.              В кухне душно, пахнет жареным кунжутным маслом и соей. Всё ещё перегретое тело Юри тут же покрывается испариной, пока Хироко загружает ему поднос. Крошечные бутылочки с соусом, палочки для еды, маленькие тарелки, стаканы для воды и чашки для чая. Стаканы для саке самые маленькие в гостинице, потому что Виктор пьёт саке как воду, и винит в этом то, что он русский. Юри на мгновение впадает в панику, представляя кран с горячими и холодными струями водки в квартире Виктора, прежде чем понимает, что это глупая идея.              Может быть, глупая идея.              Хотелось бы надеяться, что глупая.              Он не собирается подкидывать такую идею Виктору, который и так мечтает об отделанной золотыми медалями ванной комнате.              Он прав. Мне нужно выучить русский. Много русского.              — Ты выглядишь очень обеспокоенным, — живо говорит Хироко, продолжая нагружать поднос Юри. — Тренировка прошла хорошо?              — Ох. Да. Всё было прекрасно, — отвечает Юри, пытаясь отвлечься. — Отлично. Фантастически.              — О, хорошо, я надеялась, что Вик-тян хорошо проведёт время, — говорит Хироко. — Я приготовила на ужин его любимого лосося. Это сегодняшнее особое блюдо, только для него! Гораздо полезнее, чем яичница с натто на завтрак.              Мама будет очень скучать по Виктору. Возможно она будет скучать по нему даже больше, чем по мне.              Я должен им сказать. Скоро.              — Спасибо, — говорит Юри, удивляясь, почему ему вдруг стало холодно, несмотря на жар кухни.              Это чувство не проходит, когда он следует за Мари обратно в столовую, осторожно удерживая поднос обеими руками. Виктор отрывает взгляд от телефона, прежде чем убрать его.              — Сделано! — весело говорит он. — О-о, так это лосось васаби? Мой любимый!              — Я знаю, — смеётся Хироко. Когда она гладит Виктора по голове, он сияет.              Юри разгружает поднос, странно оторванный от окружающего разговора Виктора и Хироко. Тепло из кухни всё ещё ощущается на коже, а пальцы Виктора на руке настолько холодны, что он едва не роняет бутылку с соевым соусом, когда ставит её на стол.              — Ты должен им сказать, — шепчет ему Виктор по-английски. Юри вздрагивает, бросая взгляд туда, где только что стояла Хироко, но она снова уходит, вероятно, чтобы принести что-то ещё из кухни. Мари вытаскивает ещё несколько подушек из шкафа сбоку. Она говорит по-английски не так свободно, как Юри, и, вероятно, не понимает, о чём они говорят. — Если только не хочешь, чтобы я сказал.              — Нет, должен я, — упрямо отвечает Юри. Он их сын, а не Виктор, хотя Хироко, наверное, больше всех любит Виктора.              — Подвинься, — говорит Мари, потому что стол на четверых, а не на пятерых. Виктор подвигается так, чтобы они с Юри могли сидеть по одну сторону стола.              Тошия и Хироко возвращаются с оставшимися блюдами — и тогда столовая превращается в весёлую смесь японского и английского.              — Я только что взял бронь на следующую неделю...              — Вот, Вик-тян, возьми еще лосося! Тебе нужна твоя сила.              — Гостиница уже заполнена, папа, ты больше не можешь принимать бронь!              — Мы можем где-нибудь найти комнату.              Юри наблюдает за своей семьей — с тремя людьми он вырос, и одного выбрал сам — и они так идеально подходят друг другу, так синхронны. Больно смотреть на них, зная, что, как бы он это ни сформулировал, это будет похоже на то, что он выбирает одного, а не других.              Не выбрал. Выбрал. Какой ужас.              — Так вкусно, Хироко-сан!              — Спасибо, Вик-тян!              Всё было иначе, когда Юри уехал в Детройт. Хироко и Тошия были частью этого решения. Это была данность, а не дискуссия: чтобы Юри преуспел на льду, ему придётся уехать в погоню за более продвинутыми тренировками. Единственным вопросом было назначение. Соединенные Штаты или Канада? Этот тренер или другой?              Уехать, когда ему было восемнадцать, было правильным решением. Правильно и теперь. Но…              Уезжая в восемнадцать лет, он не знал, что именно оставляет за собой.              Теперь он не может забыть.              — Комната Юри, — говорит Тошия. — Он там не спит.              — Папа! Мы не можем поселить кого-то в комнату Юри, даже если он спит в комнате Виктора! — восклицает Мари.              Юри замирает. О Боже мой! Они знают. Откуда они знают?!?!?              — Я могу переехать к Юри, — предлагает Виктор. — Не займет много времени, чтобы вывезти мои вещи.              — Не глупи, мы не выгоним тебя из твоей комнаты, — успокаивает его Хироко.              — Кроме того, кровать Юри меньше, — говорит Мари. Юри на мгновение задумывается о том, чтобы умереть на месте.              — Я не против, — говорит Виктор. Он снова толкает Юри локтем.              Он хочет, чтобы я что-то сказал. «Не волнуйся, папа, скоро тебе придется сдавать обе наши комнаты!»              — Кладовка наверху, — говорит Тошия. Момент ещё не упущен.              — Может быть, — задумчиво произносит Мари.              Я только что вернулся и теперь снова уезжаю. Они будут очень разочарованы. Будут ли они винить Виктора? Я бы так и сделал, если бы был на их месте. Я не хочу, чтобы они винили Виктора! Это не его вина, а моя, потому что я настаиваю, чтобы он вернулся к катанию.              А маме он так нравится… Я не хочу, чтобы она его возненавидела.              Желудок Юри переворачивается. Руки сжимаются на бёдрах. Он не может даже смотреть на лосося перед собой.              Любимое блюдо Виктора. А также одно из любимых блюд Юри — не настолько любимое, как кацудон, но вкусное и достаточно полезное, с острым васаби и сливочным лососем, тающим на языке.              Он смотрит на разноцветную еду, розовую и зелёную, жёлтые перцы и оранжевую морковь по бокам и белый рис под ними. Виктор уже объявил трапезу «Vkusno!» — и с удовольствием съедает всё до последнего кусочка.              Они возненавидят его за то, что он забрал меня отсюда. Они возненавидят меня за то, что я предпочёл его им. Это последний раз, когда мы будем счастливы вместе, как семья, прежде чем я разлучу нас всех.              — Юри? Что-то не так? — добродушно спрашивает Хироко, когда Мари поднимает бровь.              Юри пытается сглотнуть. Он не может. Его сейчас вырвет. Он сейчас упадёт в обморок. Он чувствует, как пот струится по лицу, растекается вокруг колен и лодыжек, и он в нём утонет, с обнаженным Виктором Никифоровым по другую сторону онсена, с протянутой великолепной рукой. «Я твой новый тренер, и ты выиграешь золото!»              О нет. Онетнетнетнетнет.              Виктор ёрзает рядом.              — Юри?              — Я... Я не могу…              Юри отталкивается от стола и выбегает из столовой, а затем через задний вход гостиницы, ведущий в сад. Он бежит не останавливаясь, пока не перевешивается через забор, возвышающийся над Хасецу.              Несмотря на холод, на улице дышится как-то легче. Юри хватает ртом воздух, словно последние несколько часов задерживал дыхание под водой.              Это... намного значительнее, чем переезд в Детройт. Я должен это сделать — Виктор должен это сделать — и это правильное решение, это единственный путь, по которому мы можем двигаться вперёд. Но… Я не могу им сказать. Это разобьёт им сердца.              Забор впивается ему в живот — это должно быть больно. Вместо этого Юри ощущает центр тела, и каким-то образом давления на живот достаточно, чтобы вытеснить всё давление из головы. Юри сосредотачивается на дискомфорте и дышит, пока не перестаёт чувствовать словно вот-вот лопнет.              Он не удивляется, услышав позади шаги по бетону. Конечно, Виктор последует за ним. Он сядет на скамейку и будет ждать, пока Юри возьмёт себя в руки, вернётся к нему, извинится и попытается найти слова по-английски, чтобы объяснить, что чувствует.              Таков Виктор. Он уже на полпути навстречу страхам и тревогам. Юри нужно только обернуться.              Но заговаривает вовсе не Виктор.              — Мне всегда нравился этот вид, — тихо говорит Хироко. Юри зажмуривается, вцепившись руками в деревянные планки забора. — И Викчану тоже. Мы сидели здесь и смотрели, как солнце переливается в воде залива.              Юри не собирается всхлипывать. Ему двадцать четыре года. Он взрослый мужчина. У него есть жених и карьера, и он не собирается плакать, потому что мать только что напомнила, что шесть лет назад он бросил свою собаку в погоне за всем этим.              — Мама, — с трудом выговаривает он.              — Ты думаешь, мы не знаем, что вы с Вик-тяном уезжаете? — спрашивает Хироко, как всегда мягко. Юри слышит лёгкую разницу в том, как она произносит это имя: Викчан — для собаки, которую он любил в детстве. Вик-тян для мужчины, которого он любит как взрослый.              Юри приходится сосредоточиться, чтобы оторвать пальцы от забора. Их всё ещё жжёт, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на свою мать, сидящую на скамейке с видом на залив. Это та самая скамейка, где они с Виктором когда-то сидели и пытались завести разговор о любви.              Юри понимает, что он всё ещё не уверен, как Виктор определяет любовь. Во всяком случае, кроме желания облегчить ему путь.              — Он тебе сказал, — ровным голосом отвечает Юри.              — Конечно нет, — отвечает Хироко.              — Тогда как же?..              — Я твоя мать. Мне не нужно, чтобы он рассказывал мне, что происходит у тебя в голове. — Хироко пожимает плечами. — И вообще, очевидно, что Вик-тян не может тренироваться здесь. Ему нужен свой тренер, свой лёд. Ему нужно вернуться домой. Время пришло.              Юри оседает.              — Я думаю, что я последний человек, который это понял.              — Не совсем, — мягко говорит Хироко. Она похлопывает по скамейке рядом с собой, и Юри принимает приглашение сесть. Когда он наклоняется, чтобы положить голову на плечо Хироко, его руки безвольно лежат на коленях, это происходит не потому, что он внезапно устал, а скорее потому, что она рядом.              Она тёплая, такая тёплая; Юри вдруг осознаёт, насколько на улице холодно. Свитер слишком тонкий, но он не хочет идти за пальто.              Хироко похлопывает его по рукам, а потом кладёт ладонь ему на щёку.              — Ты будешь навещать меня чаще, чем раньше.              — Да, — обещает Юри. — Виктор… ему здесь нравится. И мне тоже. Хотел бы я… взять вас всех с собой.              Он чувствует, как мать прижимается губами к его волосам. Это говорит всё, что она не скажет. Этого достаточно.              — Посиди со мной немного, — говорит Хироко.              — Хорошо, мама, — шепчет Юри, и они смотрят, как огни Хасецу мигают и гаснут под мерцающими звёздами ясного ночного неба.              *       Виктор Сергею       одинокая квартира       крики голодных чаек на замерзшем пляже       вид с вершины пьедестала       ночные перелеты через полмира       зелёный чай с молоком       сахарная пудра на печенье       запах соли на коже       рамен приправленный смехом       крики голодных чаек на тёплом летнем пляже       вид с вершины горы       стук дужек очков, которые складываются в руке любимого       ночные перелёты через полмира       квартира, наполненная всем самым важным              

Сергей к Виктору       Ага.       Теперь ясно.       Я подумаю, что можно сделать.

             *       С каждым днём Юри всё больше замечает, как из тренера Виктор становится соперником.              Виктору не требуется много времени, чтобы вернуться в физическую форму. Не подошла к концу и первая неделя совместных тренировок, а Виктор совсем перестал отставать от Юри на утренних пробежках. Пока Нисио-сан щиплет его за щеки и рассказывает о своих мозолях, Виктор бежит на месте, а потом требует, чтобы Юри дал ему более тяжелый рюкзак. Раз за разом он качает пресс столько же, сколько и Юри, и добавляет ещё несколько на всякий случай.              Все свои двойки Виктор прыгает идеально. Он приземляет почти все тройки. И в первый раз, когда он попробует снова посадить четверной, всего за несколько дней до их отъезда на национальные соревнования, у него получается. Это четверной тулуп, вероятно, самый лёгкий из всего спектра, и Виктор мог приземлить его с тех пор, как впервые ступил на лёд во взрослой категории.              Он приземляется: идеально, плавно — но не без усилий.              Каждый день Виктор проводит по меньшей мере час за телефонным разговором с Яковом: о всевозможных бюрократических проволочках, связанных с возвращением к соревновательному фигурному катанию, о привозе Юри в Россию, о бесконечных мелких деталях, которые Юри даже не может понять. Юри слышит так много русского, что даже не замечает его. Мало-помалу он начинает узнавать имена, слова и места.              Марина Васильевна, домработница Виктора, которая откроет квартиру и купит им продукты на неделю вперёд.              Юбилейный, который фанат в Юри узнаёт как название спортивного комплекса, где тренировался Виктор.              Сергей, гениальный композитор, который уже работает над демо-версией короткой программы Виктора.              Валентина Маратовна, загадочная женщина, возглавляющая Федерацию фигурного катания Санкт-Петербурга и, по словам Виктора, неустанно работающая над тем, чтобы их переезд в Россию прошёл гладко и без осложнений. Юри представляет себе невысокую, более добрую версию Лилии Барановской.              Каждый день приносит новые успехи в их планах. Юри понятия не имеет, во сколько обойдётся телефонный счёт Виктора. Он, наверное, не хочет знать.              — Юри! — напевает Виктор. — Все устроено, нужно только отправить твой паспорт в российское посольство в Токио! Мы можем забрать его, пока будем там на национальных!              — Отлично, — говорит Юри. — Я думаю... как ты считаешь, я мог бы попробовать добавить тано* в произвольной программе, как Юрио?              В другой день:              — Юри! Яков рассказал Юле о тебе, она будет очень рада с тобой познакомиться! Она учила меня балету, когда я был маленький. Вам запрещено обмениваться историями обо мне.              — Хорошо, — отвечает Юри, уже вспоминая десяток историй. — У меня есть идея, как сделать последовательность шагов в Эросе более сложной…              И после этого:              — Юри! — Виктор обнимает Юри за плечи. — Марина Васильевна говорит, что квартира в том виде, в каком я её оставил. Она даже купила новые простыни.              — Ага, — отвечает Юри, чувствуя, как кровь от смущения приливает к ушам и затылку. — Я подумал... Может, мне заказать новые коньки, прежде чем мы поедем? Мои могут продержаться до конца сезона, но лучше перестраховаться, чем потом жалеть?              Вряд ли Виктор осознает перемену. Большую часть времени Юри думает, что всё воображает: конечно вне льда Виктор был бы занят предстоящим переездом.              На льду всё по-другому. Это видно в первые же мгновения после того, как они разминаются, когда Виктор готовится к первому прыжку. Юри наблюдает, как Виктор наклоняется, набирая скорость, уже сосредоточившись на поворотах и расположении ног. Присутствие Юри настолько отодвинуто в сознании Виктора, что Юри думает, что он может раздеться догола, а Виктор этого не заметит.              Первые несколько дней Юри наблюдает за ним, как будто он всё ещё ученик, как будто Виктор демонстрирует ему технику.              Но теперь, когда до начала национальных осталось всего несколько дней, кажется, что Виктор скорее товарищ по катку, чем тренер. Юри не может не чувствовать очевидное отдаление так остро, будто между ними и правда возникли километры.              Хотя, наверное, это лишь моё восприятие, — думает Юри. — Селестино тоже был таким — он что-то демонстрировал, а потом ждал, что я сам справлюсь. Но он должен был тренировать и Пхичита, и Джей-Джея, и Шону, и всех остальных. Мне повезло, что Виктор был полностью в моём распоряжении. Я уже забыл, каково делить тренера с кем-то другим. А делить моего тренер с моим тренером? Это совсем другая история.              — Юри! — зовёт Виктор. — Скажи мне, что ты думаешь об этой дорожке шагов.              Виктор движется по льду, ноги петляют и скользят, его руки раскрываются, когда он бросается вперед. Он крутится, крутится, и на его лице появляется решительная сосредоточенность, которой, вероятно, не будет, когда дорожка будет отточена, но Юри уже может сказать — это приносящая радость дорожка, одна из находок.              — Мне нравится, — честно говорит Юри, когда Виктор возвращается к нему, его грудь вздымается, лицо сияет. — Для твоего короткой, да?              — Ну конечно! Я позабочусь о произвольной, когда мы вернемся домой.              Домой.              Для Виктора это Санкт-Петербург.              Это ударяет Юри сильнее, чем любое падение из прыжка.              — Будет поздно, — с трудом выговаривает он. — Европа в конце января. Хватит ли тебе этого времени, чтобы выучить?              — Уйма времени, — говорит Виктор. Он настолько уверен в себе, что Юри вынужден ему поверить. — Я думаю о комбинации четверного и тройного тулупов после последовательности шагов.              — А не четверной флип? — Это немного подло — Виктор ещё не приземлил четверной флип на тренировке.              Но это только вопрос времени, и они оба это знают.              — Только не в комбинации, — говорит Виктор. Он задумчиво постукивает пальцем по губам, взгляд его скользит вверх-вниз по Юри, и Юри знает, что это не похоть, а просто созерцание. — Но ты. Это было бы сложно исполнить в комбинации, но я думаю, тебе под силу.              — О, нет. Ты не будешь ставить мои программы заново, пока не закончишь свою, — твёрдо говорит Юри.              Виктор всё ещё постукивает пальцем по губам.              — А я-то думал, что ты уже занимаешься этим с тано и всё более сложными последовательностями шагов.              Юри краснеет.              — Это просто... я же не хореограф, Виктор! Это просто идеи.              — Хм. Как скажешь. Хотя нам нужно будет это обдумать. Ты не можешь продолжать кататься по тем же программам в 4К или на Мирах. Тебе нужно будет поднять ставки, если хочешь оставаться конкурентоспособным. Нам нужно будет посмотреть на твои программы и подумать, где мы можем заработать несколько дополнительных баллов, если ты действительно хочешь начать зарабатывать те золотые медали, которые мне должен.              «И обыграть тебя в твоей же игре», — думает Юри. Он краснеет ещё сильнее.              О чем я только думаю?!? Я не могу победить Виктора на его собственном льду!              Особенно если он вернёт все свои четверные…              — После того, как ты закончишь собственные программы, — твёрдо отвечает Юри. — Европа за две недели до 4К. У меня будет полно времени.              — Да, пока ты сосредоточен, — соглашается Виктор. — Будет над чем поработать, когда вернёмся домой. Теперь давай посмотрим, смогу ли я выполнить комбинацию после последовательности шагов.              — Конечно, — говорит Юри.              Виктор возвращается к дорожке шагов. Его движения широки и немного беспорядочны, руки повсюду, линии небрежны и гораздо менее утонченны, чем он способен, как знает Юри.              Всё ещё легко увидеть, насколько красивой будет программа, когда будет доработана. Юри наблюдает за радостью на лице Виктора, скрытой под сосредоточенностью.              Конечно, Виктор называет Санкт-Петербург своим домом. Он там вырос. Там его квартира. Там его друзья. Вся его жизнь до прошлого апреля была там. Однажды он сказал мне, что думал, что никогда не уедет.              Думаю, теперь это будет и мой дом.              *       За день до их отъезда на национальные пошёл снег, что весьма проблематично, потому что Виктор собрал целую гору коробок со своими вещами, чтобы отвезти их на почту. Это одна из немногих вещей, которые они планировали сделать в этот день.              Всё остальное устроено. Документы Маккачин готовы. Паспорт Юри и его российская виза ждут, чтобы их забрали в посольстве в Токио. В Санкт-Петербурге холодильник, полный еды и напитков, и кровать, которая только что была застелена совершенно новыми простынями.              — Мы отправим коробки утром, — заверяет их Хироко за обедом. — Такэши может их отвезти.              — Если дорогу расчистят, — отвечает Юри. — Юко говорит, что их дом заблокирован; она не может даже добраться до Ледяного замка, чтобы открыть его.              — У нас есть ключ, — говорит Виктор, протягивая руку за очередным апельсином. — Я действительно хотел пойти и попрактиковаться в хореографии.              — Витя, там же полметра снега! — протестует Юри.              Виктор пожимает плечами.              — Ну и что? Снежок. Мы не растаем.              — Нет, мы замёрзнем.              — Только не в твоём новом пальто, — говорит Виктор, совершенно равнодушно. — В Санкт-Петербурге полгода лежит снег.              — Что?              — Неудобство жизни не в общежитии для фигуристов — необходимость каждый день пробираться на каток сквозь снег, — говорит Виктор, дочищая апельсин. — Но ты к этому привыкнешь.              — Если не превращусь в сосульку раньше, — ворчит Юри.              Виктор кладёт половину апельсина рядом с мисо Юри.              — Мы упакуем твои вещи, когда вернёмся. Ты ещё даже не начал, солнышко.              — У меня не так уж много вещей! — протестует Юри. — Всё это можно сложить в чемоданы.              — Не говори глупостей, — говорит Виктор. — В моей квартире полно места, можешь взять всё, что захочешь.              — Слона, — дразнит Юри.              — В каждой комнате нужен слон, — соглашается Виктор и одним махом съедает свою половину апельсина.              *       Комната Виктора пуста.              Стены голые, полки пустые, а в шкафу только одежда, которую Виктор собирается упаковать, когда они вернутся с национальных. Тяжёлое пальто для холодных зим («Юри, ты будешь рад более тяжелому пальто»), его коньки («у меня есть другие пары, но эти особенные — в них я катался с тобой в Испании»), тренировочная одежда, которую он сносил до нитки («я не думал, что она мне здесь понадобится! Мне действительно следовало бы купить новую, но она такая удобная!»).              Как только Виктор и Юри сядут в самолет до Санкт-Петербурга, комната Виктора снова станет кладовкой, если только Тошия не добьётся своего и не сделает из неё ещё одну комнату для гостей. Сейчас это скорее зона ожидания, чем комната, и, вероятно, именно поэтому Виктор проводит в комнате Юри как можно больше времени.              Комната Юри не так пуста.              — Итак, — бодро говорит Виктор, собирая коробку. — Что мы будем упаковывать в первую очередь?              — Одежду. Может быть, какие-нибудь книги? — с сомнением спрашивает Юри. — Честное слово, Витя, всё это может полететь с нами. На самом деле их не так уж много.              — Не стесняйся, Юри, ты же не захочешь беспокоиться, что тебе не хватит места в чемоданах, когда придёт время ехать в аэропорт, — говорит Виктор. Он падает на колени и начинает вытаскивать вещи из ящиков. — Твои плавки! Твои летние вещи! Лучше послать их заранее, da?              — Наверное. Я ничего не посылал заранее в Детройт.              — Тогда всё было по-другому, — говорит Виктор, роясь в ящиках под кроватью Юри.              Он подбирается опасно близко к тому месту под кроватью Юри, где до сих пор лежит стопка плакатов.              — Хм… Витя, ты не должен собирать вещи за меня, — нервно говорит Юри.              — Лучше послать и не воспользоваться, чем не послать и нуждаться, — твёрдо отвечает Виктор. — Ух ты, Юри! Это же твой синий галстук! Давай сожжём его.              — Виктор! — шипит Юри, гадая, хватит ли Виктора вместо Вити, чтобы вырвать Виктора из его решимости.              Но не тут-то было.              — Учебник по макроэкономике? Может быть, мне стоит позволить тебе распоряжаться моими деньгами.              — Ха. Насколько тебе известно, я завалил этот предмет.              Виктор садится, странно очарованный.              — Завалил?              Юри облегчённо улыбается.              — Нет.              Виктор смеётся... и возвращается к раскопкам под кроватью. Юри со стоном падает на матрас, чувствуя себя побеждённым.              — Юри, давай хотя бы сначала закончим с коробками, прежде чем будем прощаться с твоей кроватью!              Юри закрывает лицо подушкой и кричит в неё.              — А это что такое?              Chikushō**!              — Нет! — кричит Юри, швыряя подушку через всю комнату и садясь как раз в тот момент, когда Виктор достаёт…              На плакате изображен сам Виктор, руки раскинуты, длинные волосы развеваются за спиной.              — О, — произносит Виктор. — О, Юри. — Он переводит взгляд с плаката, на котором сам запечатлён в костюме Эроса, на Юри, который не уверен, умирает ли он от унижения или от того, что вся кровь приливает к щекам. — Ю-у-ри. Скажи правду. Ты выбрал этот костюм для Эроса, потому что дрочил на него в подростковом возрасте?              — О боже, — Юри падает на бок. Он уверен, что вздрогнул.              — Я думал, что кацудон — это странный выбор, — размышляет Виктор, поднимая плакат и поворачивая его так и сяк, как будто пытается найти доказательства. А об этом Юри сейчас же перестанет думать.              (Во всяком случае, он никогда не был настолько грязным.)              — Я умру, — стонет Юри.              — Я их сейчас упакую, — говорит Виктор.              Юри вскакивает так быстро, что почти оказывается на другом боку.              — Нет, не упакуешь! Положи обратно.              — Ну Ю-у-ри!              — Это часть моего детства, — говорит Юри. Ему удается вырвать у Виктора остальные плакаты (и распечатки в рамках, и болванчика, и брелки, и, о боже, он забыл про плюшевую игрушку), прежде чем запихнуть весь этот беспорядок обратно под кровать. — Они останутся здесь. В моей детской комнате. Ты можешь посмеяться над ними, когда мы вернёмся в гости.              В глазах Виктора пляшут огоньки веселья.              — Только один?              — Нет.              — Совсем маленький. Пожалуйста.              — Я не привезу твои плакаты в Россию, — упрекает его Юри. — Зачем они мне, когда у меня есть настоящий?              Виктор сразу же оживляется.              — Вау, — говорит он, такой довольный, что Юри хочется вздохнуть с облегчением. Вместо этого Юри просто скользит в объятия Виктора, чтобы он мог посмотреть вниз на его запрокинутое, яркое лицо. Это почти стóит всего смущения из-за того, что его разоблачили. — Ты поедешь со мной домой.              — Да, — соглашается Юри. Он чувствует такое облегчение, что не колеблется, когда Виктор тянет его вниз для поцелуя.              Или когда рука Виктора проскальзывает под футболку Юри и прижимается к основанию позвоночника.              Или когда Виктор начинает целовать Юри в шею, шепча слова, которые Юри уже давно узнал, даже если он всё ещё не уверен, что они означают:              «Как мне повезло», пока Виктор медленно толкает Юри обратно на пол. Он баюкает голову Юри в своих руках, согревает его щеки своим дыханием.              «Ты сводишь меня с ума», пока Виктор опускается поцелуями от шеи Юри к изгибу его плечей, к мягкой коже под руками. Юри хихикает и корчится, он будто парит, став легче воздуха.              «Мне нужно», пока Виктор устраивается между ног Юри. Кожа к коже, горячий, тяжелый и его. Юри приглушает крики предплечьем.              «Чтобы ты был рядом», пока Виктор толкается нежными, раскачивающимися движениями. Рука Юри обводит их члены, удерживая их вместе между животами.              «Всегда» в момент перед оргазмом Виктора, его голос срывается на последнем звуке. Он напряжён, слегка дрожит. Юри не падает вслед за ним, пока не чувствует влажное тепло на своей руке... и тогда тоже кончает.              Юри всё ещё дрейфует в блаженной пустоте, которая всегда следует за оргазмом, когда слышит слова на выдохе:              — Люблю тебя.              Виктор тяжело дышит от напряжения; его глаза закрыты, и теперь он откинулся немного в сторону, положив голову на руку Юри. Это не может быть удобно, когда они оба голые — а теперь Юри не может вспомнить, как они оказались голыми, потому что он клянется, что не собирался заходить так далеко — но он сомневается, что Виктор захочет двигаться прямо сейчас.              Виктор целует руку Юри, снова сдвигаясь, чтобы прижать его к себе.              — Я тоже тебя люблю, — шепчет в ответ Юри. Виктор улыбается, не открывая глаз, и притягивает Юри к себе, чтобы крепче обнять. Их поцелуй нежен и сладок.              Они перебираются в постель и устраиваются под одеялом; Виктор не отпускает Юри ни на секунду. Юри почти засыпает, когда видит плакат, всё ещё лежащий на полу рядом с кроватью. Он свёрнут наполовину, но Юри видит длинные волосы Виктора, протянутую руку, серебряные акценты на костюме, который теперь принадлежит ему.              Странно видеть чёрно-серую сетку на юном Викторе. Зная что прямо сейчас тот же самый костюм очищен и сложен в чемодане Юри, готовый к национальным соревнованиям. Зная, что сам Виктор на десять лет старше и голый прижимается к спине Юри, нежно целует его в затылок.              Двенадцатилетний Юри даже не подозревал, что он этого хочет, не говоря уже о том, что с этим делать.              Шестнадцатилетний Юри не знал бы наверняка, но у него были какие-то идеи.              Двадцатичетырехлетний Юри собирается оставить плакаты позади и последовать за мужчиной, лежащим с ним в постели, в Россию. Он будет тренироваться на том же льду, что и парень на плакате, и, может быть, только может быть, это будет самым близким к пониманию того, как Виктор работает, и почему Виктор, возможно, влюбился в него.              Следующий вдох Юри получается отрывистым. Он слегка дрожит, несмотря на уютное тепло в слишком узкой кровати.              — Холодно? — бормочет Виктор.              — Нет. — Юри глубоко вздыхает и сжимает предплечье Виктора, в то время как он закрывает глаза и хочет, чтобы мир перестал вращаться так быстро.              Руки Виктора напрягаются.              — Мы вернемся домой этим летом, — шепчет он Юри. — Лучше оставить их здесь, дожидаться нас.              Из горла вырывается всхлип. Юри уже чувствует подступающие слезы, слышит тихое «ш-ш-ш» Виктора у своего уха.              Домой.              — Хорошо, — говорит он, его голос немного ломается, и он позволяет Виктору поцеловать себя, чтобы заснуть.       _____________       Тано* — прыжок с поднятой рукой.       Chikushō** — дерьмо.