Идите прочь, непосвященные

      «…Не угасал пожар войны меж двумя городами. Истребляли друг друга меха Аята и меха Нарна, и ненависть меж ними все длилась, покуда не умалились они настолько, что правитель Аята огляделся и увидел — вот смотрят на них Таннар и Фасса, Киин и Раксор, и далекий Сим — и готовятся пожрать тех, кто прежде был силен, но ослабел в междуусобице. И сказал тогда правитель Аята правителю Нарна: брат мой! Оглядись и опомнись — уж и причина вражды истлела, а вражда все живет; мы кормим ненасытного зверя. Давай же прогоним этого зверя, пока не пожрал он всех нас, и правых, и виноватых.       Нет, — отвечал владыка Нарна. — Дело мое справедливо и ненависть оправдана. Будет мир, когда ржой станут те, кто причинил нам зло — когда исчезнут меха Аята. Я сказал.       И продолжалась война, унося все новые жизни.       И стало так, что однажды правитель Аята захватил правителя Нарна в плен и вновь завел разговор о мире. Но правитель Нарна ответил презрением — слишком сильна была ненависть, слишком велика обида. И сказал он — убей меня, но не сумеешь убить войну.       Правитель Аята был добр в искре, и сожалел о всех, кого забрала вражда, равно своих и чужих. А более всего сожалел об искре врага своего, ибо правитель Нарна был отважен и благороден, и ненависть его была воистину оправдана. И пусть правитель Нарна причинил много зла ему и его мехам, но все же желал он для врага своего не кары и мести, но мира и исцеления.       И тогда спросил он совета у мудреца. И сказал тот: ступай к Извечному Сиянию и врага своего веди с собой, и от обоих народов свидетелей прихвати. И у подножия Сияния возьми врага своего так, чтобы забыл он все, кроме наслаждения, и обещай в искре своей хранить и защищать его и народ его. Тогда и меха Нарна не смогут поднять на тебя меча, и твои меха умиротворятся.       «Но как могу я так оскорбить того, кого уважаю?» — изумился правитель Аята.       «Тогда убей его и всех его подданных», — сказал мудрец.       В тягостных раздумьях правитель Аята пошел в дом свой, и вспомнил он правителя Нарна, и нашел его прекрасным, и понял, что не сможет увидеть его мертвым и жить самому. И решил он, и сделал так, как сказал мудрец. И стало так — пришел мир».              Красивая легенда. И на первый взгляд такая благородная — добрый победитель не стал убивать побеждённого, а взял его, и всех, и всё, ему принадлежащее, под защиту по типу личного трофея перед светом Оллспарка и перед лицом собравшихся свидетелей. Обязался защищать и заботиться.       Но, хоть звучало это красиво, все же не меняло сути ритуала, который цензурно и обтекаемо можно было назвать публичным интерфейсом. Или изнасилованием при свидетелях, если по статье закона.       Найденный способ отвратителен, и Оптимусу самому от себя гадко. Но иного выхода он не видит — и, как и тот древний правитель, не может представить упертого десептикона мертвым. Он идёт с этим к Магнусу, рассчитывая, что ему, как минимум, дадут в морду, а может, лишат звания уже всерьез. И судя по потяжелевшему, почти разочарованному взгляду правителя Кибертрона, он от этого крайне недалёк.       — Если бы с этим ко мне пришел кто-то другой, я бы отправил его на медицинское освидетельствование — нет ли искажений. Я надеюсь, ты это понимаешь, равно, как и последствия своего предложения, — планшет в его руке трескается и осыпается осколками на пол. — С этого когда-то и начинался Золотой Орн, Оптимус Прайм! — Он поджимает губы и резко бросает. — Но я хорошо тебя знаю — твоя психоматрица настолько стабильна, насколько это возможно. Поэтому будь добр, объясни свою идею.       И Оптимус объясняет — просто повторяя то, что крутил в своей голове все это время.       — Мы не можем отпустить их — таких, настроенных на войну. С нас голову снимут свои же граждане, если мы создадим угрозу Кибертрону — будь моя воля, я бы отправил их авто-рейсом на Чаар, но ведь они не отступятся! И они слишком всех напугали. Мегатрон и его солдаты ясно дали понять, что не примут мир на равных — они, мне кажется, просто не понимают, что такое возможно. Даже не будь у нас Оллспарка…       Но если мы их сейчас всех казним, мы не остановим войну. Десептиконы не простят нам смерть своего лидера и половины его офицеров. А сколько их по всей галактике, мы так и не знаем. Нам нужно время и повод, чтобы доказать, что мы не хотим войны, что Кибертрон и автоботы изменились. Мне самому не нравится это решение, сэр! — он запальчиво махнул рукой, сжимая кулаки. — Не так… если у меня не получится, я готов пойти под трибунал, как клятвопреступник и предатель.       Оптимус опускает глаза, сжав зубы, и с трудом произносит:       — Я понимаю, как это звучит. Мне противно побеждать вот так — через насилие, каким бы не был Мегатрон, он этого не заслуживает. Но я перерыл все доступные варианты. Этот — единственный, из которого можно выйти почти без потерь, единственный, после которого… если всё пойдёт по плану… если получится и десептиконы примут мир, поймут, что нам не нужна ни война, ни их корпуса в качестве рабов, я его отпущу, и даже не буду сопротивляться, когда он оторвёт мне голову.       А то, что оторвёт, Оптимус не сомневается. Пусть это шанс на мир, но, если честно, он не знает даже, как будет осуществлять свое намерение. Потому, что одно дело поиграть в изнасилование с приятелем, который посопротивляется для вида, или симуляцию сочинить в стиле древней войны, «десептикона в плену автоботов»… они с Сентинелом даже делали нечто такое, про Мегатрона и Ориона. А другое — всерьез кого-нибудь насильно сконнектить, даже если он не будет активно сопротивляться. При всей своей широте взглядов Оптимус знал — есть партнеры, которым он добровольно не даст, даже умирая с голоду. При угрозе жизни, своей или друзей — согласится, возможно, и Мегатрон поступит так же… но чувствовать задавленные ненависть и отвращение партнера? Такое только для окончательных извращенцев.       И пусть при мысли о Мегатроне у него горит искра, и мечты о нем составляют все его оффлайновые симуляции, но… не так!       А Магнус с силой сжимает переносицу пальцами и тихо, зло ругается на старокибертронском — молодой Прайм, несмотря на всё своё образование понимает от силы пару слов. Правда, судя по интонации, ругается старый мех не на него, а на ситуацию в целом.       — Знаешь, — наконец, говорит он, — ты удивишься, но ко мне уже приходили с этим... Альфа Трион, он тоже говорил, что это единственный вариант, надежно остановить войну. По его данным, пока Мегатрон будет жив, под действием ритуала ни один десептикон не сможет на нас напасть без последствий. Потому, что они присягали не только знаку, но и лидеру. — Ультра поднял на него усталый взгляд. — Я сказал ему, что решать и озвучивать такие предложения наше поколение не в праве. Когда-то мы совершили ошибку и повторять не имеем права, — он вздохнул и переплёл между собой пальцы. — Заступиться за десептиконов и найти выход должен был кто-то из твоего поколения, — подняв на него взгляд, правитель Кибертрона заключил. — Я вижу, тебе это не по нраву. И я горжусь тем, что ты видишь в предложенном лишь способ спасти жизни, но не удовольствие.       Ультра Магнус знал Оптимуса Прайма лучше, чем тому могло казаться — вероятность войны возникла не сейчас и не вчера, поэтому за его поколением он следил с особым тщанием. Оптимус был одним из тех, на кого должна была лечь ответственность за судьбу Кибертрона. Верность, честность, справедливость и жажда знаний были в нём настоящими — уж учителя и воспитатели позаботились об этом. Те, кто застал войну и Золотой Орн во всей его мерзости, не хотели повторения.       — Я знаю, он тебе нравится, — вдруг сказал старый мех. — И знаю, что ты опасаешься сделать ошибку. Но если ты принял решение и готов идти в нём до конца, я поддержу тебя. Совет обеспечит легитимность... ритуала. Однако с Мегатроном ты будешь говорить сам. Если он не согласится — ничего не будет. Сейчас все же не древние времена — но мы будем искать другое решение. Возможно, получится уговорить делегатов на стазис…       — Конечно, — молодой Прайм кивнул, ощутимо сглатывая.       — Оптимус, — обращение Магнуса заставило его поднять взгляд. — Тебе с этим жить. Не делай, если не уверен.       — Я уверен, сэр, — тихо ответил он.