Идите прочь, непосвященные

      Его разум похож на мозаику.       В храмах Праксуса такие были до войны — множество мелких кусочков стекла, скрепленных между собой тонким золотым припоем или же вовсе — силовым полем. Картины, парящие в солнечных лучах как будто бы без опоры, при взрывах и разрушении зданий они искристой крошкой осыпались под ноги — блестящее разноцветное месиво, по которому уже не угадаешь, чем оно было раньше — Тринадцать Праймов? Праймас и Юникрон? Война с квинтессонами? Обретение трансформации или иная церемония — только гадай, воскрешая смутные воспоминания: что это было, когда оно было целым? Но он медленно и упорно, ошибаясь и вновь начиная с начала, складывает кусочки своего разума… двух разумов, если быть точным.       Две личности, два набора воспоминаний... они соединяются медленно, но неуклонно. Тасуются, выстраиваются в хронологию, складываются, как паззлы, собираясь в полотно жизни. Страшной, и интересной, и просто тяжелой…       Он всё ещё Шоквейв. Или уже? Не важно. За плечами много сотен ворн, за плечами война, смерть, ржа предвоенной политики и ржа послевоенной логистики, когда выживали скорее вопреки, чем благодаря...       За плечами маленькая жизнь Лонгарма Прайма.       По сравнению со всем остальным она крошечная, почти незаметная, но в то же время такая яркая, живая... смешно сказать — автоботом он был счастливее. Несведущим, беспамятным. Рождённым заново.       Он мог бы отказаться от всего прошлого — хотелось, неудержимо хотелось закрыть глаза и отсечь всё то, что было «Шоквейв», — но на такую трусость и подлость он был не способен.       Каждый цикл он встаёт, умывается и внимательно рассматривает своё отражение, привычное и непривычное одновременно. Так странно — Лонгарм Прайм выглядит точно так же, как и сенатор Шоквейв до операции.       Он помнит, как прорабатывал свою внешность. Скрупулёзно восстанавливая и реконструируя, потому что знал: помимо эмпураты, его подвергли ещё одной форме социальной казни — вычистили и уничтожили все следы изображений и холо. Особая программа затёрла и исказила его черты в сети. Если что-то и осталось, то только в личных архивах.       Для него было важно восстановить хоть кусочек прошлого. Странная идея-фикс, если подумать, не слишком логичная, но важная. Если бы на Кибертроне кто-нибудь и заметил сходство, списал бы на совпадение...       И чем больше проходит времени, тем отчётливее он понимает, что несмотря на новый опыт, несмотря на кровоточащую память Лонгарма, он по-прежнему десептикон. Он не уйдёт от них.       Приближающийся мир греет искру, вселяя надежду, что с этим решением он не только не потеряет себя, но приобретёт что-то большее. В перемирие до сих пор сложно поверить, но память начальника внешней разведки и окружающая действительность складываются и переплетаются, подтверждая — воссоединение народа возможно. Без чьего-то ущемления и уничтожения. Вместе, как равные.       Шоквейв откладывает в сторону датапад с черновым списком планов на первое время, лорд Мегатрон не просил об этом, но он предпочитает подготовиться заранее. Нужно освежить данные, рассчитать первоочередное, спрогнозировать поведение десептиконов, сделать анализы. Это кропотливая работа, требующая внимания и сосредоточенности. Она помогает почувствовать себя нужным...       Она отвлекает от мыслей и болезненного чувства в искре. Комм Блерра всё ещё заблокирован. Шоквейв не рисковал его взламывать, и разрывался между желанием броситься на поиски и сбежать с Кибертрона, чтобы никогда не попадаться на глаза.       Их отношения нельзя было назвать партнёрством. Они не то, что на свидания не ходили, за руки никогда не держались. Что уж говорить о чём-то большем… но важным было не это. Понимание, притяжение разума и душ... Лонгарм по-настоящему любил Блерра. Это чувство стало завершающим штрихом в обретении маской жизни, нарушая привычные протоколы действий…       … — Агент Блерр прибудет в госпиталь через четыре цикла для заключительной диагностики.              Энергонные улитки в аквариуме — ленивые и спокойные, похожие на плотное желе переливчато-радужные капли. Наблюдая за ними, можно бесконечно настраиваться на спокойный лад, лечить нервы и душевную боль. Так, по крайней мере, говорят — вроде как, они испускают некие гармонизирующие волны. Блерр не уверен, работает ли это с ним, но с другой стороны прошло слишком мало времени, чтобы судить наверняка. Травмы излечиваются медленно, но всё же быстрее, чем можно было бы предложить, исходя из его истории болезни. Стоит сказать спасибо Хранительнице Ключа, если бы не она, он вряд ли бы смог подняться с платформы. А так уже ходит, иногда даже с тростью, а не на костылях. Правда, ноги и торс навечно оплела поддерживающая конструкция… но, учитывая это и стабильную динамику развития, врачи обещают окончательно снять наблюдение через пару ворн. Можно будет заняться делом, а пока — привыкать к медлительности, к новому темпу жизни…       Он нажимает на кнопку лифта и смиренно ожидает, когда тот спустится с верхнего этажа госпиталя. Ему теперь всегда приходится ждать...       — Агент Блерр?       Раздавшийся за спиной голос заставляет застыть, точно примораживая жидким азотом.       Он оборачивается, чтобы столкнуться с чужим внимательным взглядом на до боли знакомом лице, и с трудом удерживается от того, чтобы не шарахнуться в сторону. За спиной стоит Лонгарм... Шоквейв. В простой одежде, серой с зелёными вставками, невероятно сильно напоминая себя прежнего, но, конечно, им не являясь.       На мгновение его накрывает волной паники. Лишь выбитые в подпрограммы навыки уберегают от глупостей, помогая сохранить самообладание.       — Шоквейв, — Блерр надеется, что выходит достаточно ровно и безразлично. — Я больше не агент.       За спиной звякает колокольчик лифта, но он всё же мешкает, прежде чем шагнуть в него, понимая, что десептикон последует за ним.       — Я… приношу свои искренние извинения.       Шоквейв знал, что автобот любил свою работу. Блерр гордился своей принадлежностью к разведке, он постоянно учился, изучал новое, чтобы улучшать и укреплять навыки. Лучший агент подразделения... осознавать, что самолично его искалечил, было горько.       Двери лифта закрылись за их спинами оставляя наедине. Десептикон видел, как Блерр сильнее сжал пальцы на рукояти трости, отворачиваясь.       — Вам не надо произносить дежурные слова в моём присутствии, Шоквейв, — наконец, произнес он. — Я читал о вас в архивах.       Называя учёного по первому имени, он словно отгораживался от памяти о Лонгарме и напоминал сам себе — Шоквейв не Лонгарм. Лонгарма никогда не существовало. Лишь маска, натянутая на пустоту.       Десептикон за спиной стоит — неподвижно, и кажется, вовсе не дыша. Статуя — бесстрастная и страшная в мертвом совершенстве. Зачем? Что он делает здесь — что ему нужно? Логика не испытывает эмоций — лишь анализирует и использует то, что чувствуют другие. Он хочет чего-то добиться от Блерра? Ведь он, что бы там ни говорили в Совете, пленный. Пленный под Ритуалом, не дающим навредить иначе, чем в ответ — провокация? Ждет, чтобы Блерр сорвался, чтобы получить повод для действий? Удрать, устроить диверсию…       Нет, надо держаться. Просто не реагировать — чувствовать можно, что угодно, но не отвечать, не угрожать, не впадать в истерику, и уж тем более — не пытаться распустить руки. Он все равно не сможет навредить десептикону-бойцу, а тот может использовать нападение в свою пользу…       Просто потерпеть. До нужного кабинета пять этажей и еще… шлак, почти четверть джоора ожидания. Опасался, что опоздает теперь, поэтому пришел сильно раньше, и вот, пожалуйста — встретил…       Праймас, зачем?       Блерр до боли сжимает трость и закрывает глаза. Напасть десептикон не может, так что не важно, видит он его слабость или нет.       — Мои слова не дежурная вежливость, — говорит Шоквейв, как будто с горечью в словах. — Я уверен, ты читал моё досье и не веришь, но многое изменилось за последнюю четверть ворна. В том числе и моё состояние.       Нервный смешок срывается с губ сам собой. Сменил тактику? Неужели он выглядит настолько отчаявшимся и наивным, чтобы хвататься за подобную сказку? Впрочем, даже в историях для спарков подвергшиеся эмпурате не восстанавливаются, если кто-то искренне полюбит их. Древняя казнь не современная процедура, её даже если захочешь, не повернёшь вспять…       Лифт останавливается и двери открываются. Чтобы выйти, надо повернуться... и встретиться лицом с живым мертвецом.       «Вперёд, агент. Вас же учили противостоять своим страхам».       Внутренний голос отчего-то всё сильнее напоминает ледяные интонации Шоквейва. Блерр мысленно вздыхает, готовясь к ещё одному противостоянию взглядов, но оказывается, что десептикон уже вышел и отошёл в сторону. Мешкая, автобот шагает в двери, когда они начинают закрываться… и это движение — мгновенно воскрешает в памяти движение сдвигающихся стен…       Неловкий рывок вперед успевает выбросить его из смыкающихся створок. Но из-за инерции движения он не может удержаться на ногах и падает, уже предчувствуя все последствия для едва восстановленной опорной системы… падает в руки десептикона.       И замирает.       Горячие ладони на плечах кажутся раскалёнными, а серые глаза оказываются непозволительно близко. Дыхание сбивается. Шоквейв аккуратно ставит его на ноги — словно хрустального и ничего не весящего. Отпускает, делая шаг назад... целое мгновение он сожалеет об этом исчезнувшем тепле. До тех пор, пока холодный страх не запускает когти в корпус — чудовищное давление, боль, равнодушный взгляд алой линзы…       — Осторожнее, Блерр.       Он судорожно вздыхает и делает шаг назад, даже не думая, поблагодарить хотя бы из вежливости, сжимает зубы, пережидая фантом и не давая крику сорваться с губ. Всё прошло, всё кончилось. Его вытащили. Он жив.       — Всё в порядке? — обеспокоенный голос Шоквейва пробивается сквозь подкатывающую панику, Блерр смаргивает видение и выдыхает сквозь зубы.       — В порядке. Мне нужно идти.       Отвернуться, опереться на трость и вперёд по коридору. Не смотреть на призрака. Не смотреть...       Шоквейв за ним не идёт. Спасибо Праймасу за это.       У кабинета врача есть замечательная пристенная лавочка. На ней можно посидеть, передохнуть и подумать о чём-нибудь отвлечённо. Например, о санатории, в котором он последнее время жил и еще поживет — до полного восстановления… и об учебном плане для грядущих занятий. Ценнейший опыт — опыт собственной ошибки... и о том, что старая кварта находится далековато от Академии, когда закончится реабилитация, надо будет поискать поближе. Благо он в ней почти не жил, прижиться не успел, многие вещи до сих пор в транспортных контейнерах.       Когда приходит врач, Блерр почти спокоен.