Идите прочь, непосвященные

      Следующая встреча с Шоквейвом случается уже после заключения перемирия. Через несколько декад на Кибертроне появляются первые десептиконы, в основном констуктиконы и те, кто нуждается в сложном лечении, впрочем, на осмотр сначала направляют всех. Зная медиков, те бы предпочли уложить новоприбывших под наблюдение до полного восстановления, но десептиконы не любят сидеть без дела, да и от толпы автоботов вокруг мало кто из них в восторге. После полной диагностики их приходится разводить по более мелким больницам — поближе к будущему месту жительства и работы. Немногие из новоприбывших хотели поселиться в Аяконе…       А в пространство десептиконов ежедекадно уходит пара медицинских и продовольственных караванов. По знакомому маршруту к дальним колониям — только теперь их путь лежит дальше, к границам пространства Чаар. Там, где проходит метеоритный поток, у одной из старых звезд их ждут несколько десятков десептиконских кораблей, на которые передают груз. К сожалению, транспортные корабли автоботов, пусть надежные и удобные, слишком велики и неповоротливы, а пилоты не знают всех особенностей коварных аномалий Чаара… десептиконы, даже на старых развалюхах, довезут груз успешнее.       Забавная новость пришла пару циклов назад — некие органики попытались было напасть на одну из дальних добывающих колоний. Но вынырнувший как из черной дыры десептиконский крейсер (один из немногих осташихся полноценно боеспособными) первым же залпом превратил пиратский корабль в решето. А вторым высадившийся десант — в кашу.       Оживленние и энтузиазм в воздухе Аякона, казалось, можно было попробовать на вкус. Перемены шли по планете, касаясь всех, но не всем была дана возможность поучаствовать, и наблюдая за деятельной суматохой, Блерр испытывает уколы сожаления и лёгкой тоски. Он уже смирился, и провожая взглядом несущуюся куда-то мимо него жизнь, как тысячеворновый старик, глубоко уходит в свои размышления… и едва не пропускает появление десептиконского шпиона.       «Бывшего шпиона. Сейчас-то он считается послом»…       — Агент Блерр.       Он почему-то продолжал называть его агентом. Вряд ли издевался и едва ли шутил, смысл обращения ускользал, но уже не бесил.       — Шоквейв, — в этот раз кивнуть удалось без внутреннего содрогания и поступающего к горлу комка ужаса.       В обстоятельства бывшего начальства его посвятил один из младших медиков больницы. Молодой и словоохотливый нейрохирург с восхищением делился феноменом восстановления личности десептикона. В иной раз это можно было бы считать разглашением личной информации, но случай был очень уж не типичный — у Шоквейва взяли разрешение внести его историю в коллекцию медицинского архива, как пример самовосстановления после эмпураты.       По сути, это не Лонгарм. Но и не Шоквейв… то есть — Шоквейв, но другой. Не тот. Совсем не тот.       — Можем ли мы поговорить? — осторожно уточняет «не тот», вызывая настороженное удивление. Хотя… пожалуй, стоит. Им действительно надо расставить все символы по местам, чтобы идти дальше. По крайней мере, так ему кажется.       — Где и когда? — уточняет он.       — У меня есть пара свободных джооров сейчас. Если тебе удобно...       — Удобно, — Блерр соглашается быстрее, чем реально успеет подумать. Он снизил скорость большей части систем до гражданского «выше среднего» и сейчас отчаянно об этом жалеет. В разговоре с таким монстром тактического планирования, как Шоквейв, ему пригодились бы все мощности процессора. Однако он уже согласился, и так… может быть, будет лучше. Легче.       К тому же, сейчас он все равно никуда не спешит.       — Здесь неподалёку есть хорошее кафе, — предлагает десептикон. И Блерр в духе вежливого агента, идущего на вражескую территорию, соглашается. Сам себе он при этом кажется идиотом, которого не то что в разведку, в Академию брать бессмысленно. Странное чувство. Непонятно, откуда взявшееся, но тем не менее, не покидающее его.       А дальше они неспешно идут в означенное кафе, расположенное на другой стороне эстакады, напротив госпиталя. Туда часто заходят посетители пациентов. Блерр осторожно ступает, опираясь на трость, а десептикон идёт рядом, на полшага впереди, находясь в поле зрения и подстраиваясь под темп автобота.       «Идиллия, квинта мне в порты!» — внутренне нервно смеётся бывший разведчик, стараясь не смотреть лишний раз на бывшее начальство и вместе с тем — держать его под контролем. Профессионализм постепенно берет верх, успокаивая разум и искру, просыпаются старые, еще не затертые протоколы. Ну и слава Праймасу… есть шанс поговорить и не скатиться в итоге в истерику. Особенно, когда он так смотрит…       Ох… ну почему он так смотрит?              Внимательный взгляд ловит каждую мелочь, каждое микроскопическое изменение в движениях и выражении лица — и видит больше, чем желает показывать мех, даже если он разведчик. (приставка «бывший» к таким не крепится, даже из-за травм, не совместимых с жизнью).       Блерр садится за столик в кафе осторожно, плавно, как тот, кто ожидает, что тело способно предать в любой миг. Шоквейв следит, как он прислоняет трость к столу, отмечая в тонких пальцах мелкую, едва заметную дрожь, и не гадает — это из-за травм, или он просто нервничает? Боится? Автобот же смотрит на него профессиональным шпионским взглядом — и вроде бы в лицо, но взгляд не поймать. Искра сжимается болью — раньше Блерр не избегал его взгляда…       — Прежде всего, — начинает он, когда оба устраиваются и делают по паре вежливых заказов. — Я бы хотел извиниться, за то, что произошло, хотя и понимаю, что это бессмысленно. Мне жаль.       Автобот встречает его слова молчанием, но хотя бы слушает. Разведчик отчётливо понимает, что после того, что произошло, бывший подчиненный мог и имел полное право отказаться от разговора.       — Я слышал, ты был... неисправен, — осторожно замечает автобот.       — Да.       Это не значит, что будь иначе, он поступил бы по-другому. Они оба знают это, потому что в вопросах сохранения тайны и личности во время шпионажа и разведки жизнь противника ставится против жизни оперативника и тех, кто за ним стоит.       — Серьёзное раздвоение личности, с подавлением одной другою. Но обе были настоящими, — Шоквейв все-таки ловит настороженный взгляд сидящего напротив. — Я-Лонгарм никогда не обманывал тебя.       Блерр не вздрагивает, но взгляд его опускается на сцепленные и переплетёные пальцы — эту привычку он подхватил у него удивительно легко и органично, всего за пару декад, что задерживался в офисе, помогая с документами. За этой фразой стоит очень многое, ведомое только им двоим. И хотя они так и не зашли в своих разговорах дальше того, что можно называть дружбой, оба знали — было нечто большее. Взаимные симпатии, любовь, в которой ни один так и не собрался признаться. Озвученные вслух чувства побудили бы ответстветственность и верность долгу развести их по разным отделам — в лучшем случае. Тогда они были не готовы сделать этот почти последний, но без сомнения верный шаг. А теперь...       Под промышленным прессом в тот день был раздавлен не только гибкий и быстрый корпус. На осколки разлетелось тонкое стекло доверия и веры.       Блерру очень хотелось поверить в сказанное, но он не был уверен, что готов к этому. Искра вздрагивала от боли при виде знакомого лица — с совершенно незнакомым выражением. Лонгарм ведь был ненамного старше, а теперь как будто прожитые ворны легли на его лицо невидимой пылью… такое он прежде видел у ветеранов прежней войны, когда они уходили в воспоминания.       Подошедший официант поставил на стол перед ними кремового цвета чашку и высокий стакан. У Блерра кафф с энергоном и взбитой шапкой пенистого масла, у Шоквейва, кажется, кристалльный чай. Тихое позвякивание дало повод поднять взгляд.       Какого ответа от него хочет этот реликт с лицом родного человека?       — Ты... изменился, — наконец, произнес бывший агент.       — Осколки личности восстановили целостность. Ранг говорит, что теперь я больше похож на того, каким был до казни, хотя, конечно, это не совсем так. Я помню войну и свои решения — для меня-прошлого многие из них были неприемлемы. Нынешний я признаю разумность некоторой части и безусловную жестокость другой. Это... сложно.       — И кто же ты тогда теперь?       — Слияние обоих? Как-то так… если бы я был собой, я бы поступал иначе. Думал бы иначе, возможно, нашел бы другой выход. Я... Блерр, я понимаю, что это тяжело, но я... правда, искренне скучаю по тебе.       Признание, так легко сорвавшееся с губ, заставило вздрогнуть. Почему? Тот, кого он любил — мёртв. Шоквейв сам признаёт, что личности слились, а учитывая возраст десептикона... автобот, скорее всего растворился без остатка. Но...       «...скучаю по тебе...»       Глупая искра не отпускает память.       Насколько бы легче было, считай он, что перед ним сидит просто двойник Лонгарма. Знакомое лицо, похожее излучение, но не он, не тот, кого он любил. Хочется поверить, но не хочется обманываться. И обманывать тоже нет ни малейшего желания. Этот Шоквейв не виноват в своей травме, не виноват в поведении «Лонгарма» — это просто эмпурата. Старая память, другая личность.       — Я не уверен, что готов это слышать, — тихо выдохнул гвардеец. — И что с этим делать, тоже...       — Я понимаю.       Десептикон склонил голову, принимая его слова, а Блерру захотелось взорваться — понимает?! Но он осадил себя — он ничего не знает об этом десептиконе за пределами досье военных времен, кратком и слишком неполном, чтобы судить.       Но может быть, если узнает, его отпустит? Если станет понятно, что это не он, что любимая искра всё-таки мертва… да, для такого есть ученое слово мазохизм, но так он сможет быть уверен…       — Мы оба изменились, — сказал он. — И оба смотрим на тех, кем когда-то были. Вполне возможно, что тех, кого мы ищем в друг друге, уже нет.       — Хочешь это проверить? — проницательно спросил десептикон.       — Это было бы честно. Возможно… следующие встречи все расставят по своим местам.              Иногда это похоже на пытку. Редкие встречи — у каждого так много дел сейчас, прогулки в парке и разговоры в кафе... порой Блерр чувствует себя, как в первые дни после пробуждения в реанимации. Только болит не корпус, а искра. Соглашаясь на встречи, он надеялся убедить себя, что близкий друг мёртв, но почему-то всё ещё видел его в Шоквейве. Просто более цельного, более старшего... но живого. Настоящего...       Собственное поведение казалось глупым и неуклюжим. Особенно, вчерашнее… десептикон всего лишь легко коснулся его плеча, но продрало так, будто когти чужой альтформы впились до эндоскелета.       — Больно? — Шоквейв мгновенно отдернул руку.       — Всё нормально, — бывший агент зажмурился, мотнув головой и силой заставляя себя выдохнуть. — Психосоматика. Просто наводки процессора.       — Прости, — в чужих глазах читались боль и раскаяние. — Я понимаю. Я буду ждать столько, сколько потребуется.       Подавив нервный смех, Блерр покачал головой.       — А если...       — Я буду ждать. Даже если никогда не смогу дотронуться до тебя.       Сейчас, осознавая эти слова, он понимает, что это финал. Какое еще признание нужно?       Их встречи напоминают старенький романчик «Любовь через стекло». Только вместо стекла — расстояние протянутой руки. Бродить по вечерним улицам и кристалльным паркам, изредка как бы случайно соприкасаясь локтями, тихо говорить… о ерунде — обсуждать погоду, красивый вид, новый фильм. О важном — как осторожно, но неуклонно десептиконы встраиваются в жизнь. Когда Шоквейв говорит о своей фракции, в его голосе звучит неподдельная радость, и Блерр не может не улыбаться в ответ. Глиф старокибертронского языка — «разделенное счастье».       И он все сильнее верит, что когда-нибудь они разделят не только разговоры, но и все, что называется «жизнь».