Душа Ангела

Карфаген мёртв. Я чувствую это всем своим существом. И дело не в общем запустении, и даже не в изобилии жнецов, за которыми пошёл Кастиэль. Я не знаю, как объяснить это. Возможно, даже к лучшему, что я не пошла следом за ним, а осталась с охотниками, потому что Мэг спускает на нас адских собак, и приходится отбиваться. Более того, я вынуждена обратиться к своей человеческой части, чтобы иметь больше шансов на успешное использование ангельских сил, но две псины, с которыми сражаться нормально могу только я — это слишком много для того, чтобы всё пошло хорошо. Оставшаяся последней адская собака ранит Бобби, Сэм оттаскивает его в сторону, а Дин наконец поддаётся моим уговорам и тратит одну из пуль, чтобы уничтожить монструозную животинку, после чего я в более-менее спокойной атмосфере залечиваю чужую рану. Насколько выходит — не до конца. — Вам нужно в больницу, — говорю я упрямому старшему охотнику. Он смотрит недовольно в ответ, после чего переводит взгляд на красный шрам на своей ноге. — Или просто обождите. Рана разойдётся, и это не окончиться ничем хорошим, Мистер Сингер. Я не могу залечить её полностью, не сейчас. — Действительно, Бобби, — неожиданно поддержал меня Дин. Судя по его бледному виду, он помнит, как эти собачки выглядят. И знает, что исход у этой битвы мог бы быть куда более ужасный. — Подождёшь нас в машине? — Я вам что, маленький ребёнок, чтобы ожидать вас в машине? — ворчит он, но когда подключается и Сэм тоже, смиряется. Нас остаётся трое — и где-то на скамейке запасных Кастиэль, что решил поиграть в детектива и пропал куда-то. Я ощущаю смутную тревогу. Следую за Винчестерами, не особо следя за окружением, погружённая в свои мысли, и резкая остановка становится для меня неожиданностью. Пришли. Дин подходит чуть ближе и целится в Падшего, и я ощущаю неправильность происходящего. Мгновенье, что длиться всего несколько секунд, не больше, растягивается для меня. Я смотрю на чужую спину с такими знакомыми, но осквернёнными сейчас крыльями, и мне становится тошно. Сердце колотиться в груди, перед глазами почему-то встаёт его образ, улыбающийся, добрый. В моём сознании — он не худшее из злых существ. Я помню, как он отмахивался от меня сперва, пока я, наивный и прилипчивый ребёнок, цеплялась к нему с целью подружиться. Габриэль посмеевался, Михаил уводил меня, потому что прекрасно осознавал, что Люцифер, пусть тогда он не особо мятежничал, людей не признавал. А я? Я возвращалась, упрямая. И он привык. Возможно, даже привязался. Вот я лично — привязалась. Как можно было не сделать этого, когда он возился со мной? Когда учил меня — и Кастиэля, после того, как насмотрелся на методику обучения Габриэля, который просто подкидывал с высоты и велел махать крыльями — летать. Рассказывал различные истории, попросту болтал. Привыкши, не попирал меня тем, насколько я странное создание — хотя многие, пусть и не всегда напрямик — по-прежнему так делали. А потом он пал. А затем и я, и он послал нескольких из своих созданий с предложением помощи. Я отказалась тогда, но ведь сам факт. А сейчас он несёт Апокалипсис. Убивает людей. Эмма, очнись, прекрати думать о глупостях и метаться в сомнениях. Это невероятная роскошь в наши дни, тем более в моей-то ситуации. Но когда время вновь резко набирает ход, я понимаю, что не могу. Просто нет. Люцифер оборачивается, замечая нас. Я вижу, как пальцы Дина собираются нажать на курок Кольта, но прежде, чем я слышу звук выстрела, я трачу изрядную долю собственных сил на перемещение, не давая себе времени на долгие раздумья. Охотник стреляет дважды, видимо, чтобы наверняка — сперва я воспринимаю это на слух, а затем это ощущает уже моё тело. Спину обжигает, словно там до сих пор мои сожженые крылья, и я мельком думаю, такая ли хорошая идея была перемещаться к Винчестерам спиной. Я заваливаюсь вперёд, едва ли не прямиком на Падшего, расширенными зрачками смотря на него, по телу проносятся вспышки, словно меня шибануло изрядным количеством электрического тока, я чувствую боль, но не успеваю закричать, потому что теряю сознание.

***

— Очнулась? — спрашивает он, и я, едва открыв глаза, хочу снова их закрыть. Кроули меня убьёт. Ну кто меня просил лезть? Нет, серьёзно. Совесть, ты не вовремя и ни к месту. Абсолютно и безоговорочно. — Вроде того, — кисло улыбаюсь я. — Спасибо, что подобрал? — Ну не мог же я оставить свою сестрицу, когда она за меня словила пулю, — говорит Люцифер, и это звучит почти дружелюбно, но я не больно-то и обольщаюсь. — Почему я жива? — мой голос звучит хриплым, когда я задаю вопрос. Если я думала, что чувствовала слабость после излечения Мистера Сингера, то сейчас я просто побила все рекорды. — Почему Кольт не убил тебя? — задумчиво переспрашивает Падший, и есть в этом что-то опасное. — Или почему я не помог ему в этом? — Полагаю, на счёт второго задавать этот вопрос бессмысленно, — хмыкнула я. — Ты сам дал мне подходящие объяснения, когда пояснил, почему не бросил меня там. — Ты ведь не знала, что он не убьёт тебя, — будто только сейчас понимает он. — Действительно не знала. — Доброе утро, — фыркаю я. — Проснулся. Стала бы я спрашивать, будь это не так. Объяснения последуют или мне самой догадываться? — Никакого чувства самосохранения, — комментирует он то ли мои слова, то ли мой недавний поступок. — Кольт не способен был навредить мне. Он не способен уничтожить нескольких существ — Бога, Архангелов. Смерть, я полагаю. Возможно, других Всадников Апокалипсиса. — Но это всё ещё не объясняет, почему я оскверняю Землю своим присутствием. Он смеётся. Как кто-то, кто очень давно не делал этого, и мне действительно жаль, что так получилось. — Ты очень похожа на нас, ты ведь знаешь, — говорит он погодя. — Благодать ангела и человеческая душа в одном теле — причудливая смесь. Вероятно, это могло подсобить тебе в этот раз. Хотя без определённых последствий эта выходка вряд ли обойдётся. По крайней мере, без малых — теперь. — Звучит так, будто ты помог мне, — замечаю я, нервно закусывая губу. — Не прозвучало, — хмыкает он, но не отрицает. Я едва слышно вздыхаю. Словно без благодарности я смогла бы смотреть на его смерть, смогла бы навредить ему. Ненавижу, когда во мне просыпается сентиментальность. Цепляться за прошлое глупо, я это знаю. Но, к несчастью, не могу иначе. — И что теперь? — говорю я растеряно. — Что теперь? — он пристально смотрит на меня, а я не могу не смотреть в ответ, но взгляд так и цепляется за безжизненные, навсегда застывшие словно какой-то красивый муляж или попытка на косплей крылья за его спиной. Такие же белые, как я запомнила. Такие же мёртвые, как говорили. Я не понимаю. Я действительно не понимаю, почему. Я прикрываю глаза, вспоминая как просила прекратить всё, как просила, чтобы они все остановились. Как умоляла Отца, чтобы он попытался отчасти понять, а отчасти объяснить свою позицию, сделать хотя бы попытку к примирению. Как Михаил, спустя столетия, столкнул и меня. Встряхиваю туман воспоминаний и открываю глаза. — Это больно? — мой голос звучит ломко. Я знаю, что есть вещи, о которых лучше не спрашивать, но как неразумное дитя лезу со своим болезненным любопытством, куда не следует. Он смотрит ещё внимательнее, и я могу видеть, как алые огоньки загораются в его глазах. Я знаю, что он понимает о чём именно я говорю. Он злится, а я, как всегда, хожу по острию ножа. Замолчать проще и безопаснее, но я порой слишком упряма, чтобы отступать. — Я знаю, что ты считаешь, словно мне было плевать. Это не так. Мы были друзьями. — Были, — эхом произносит он. — Тебя не было там. Когда меня изгоняли. — Была, — качаю головой. — На галёрке. Ближе меня не подпустили, чтобы глупостей не наделала. Ты считал, что я тоже предала тебя, не так ли? И всё равно, когда я пала, предложил помощь. — А разве не предала? — Я не нахожусь на твоей стороне сейчас, Люцифер, — опасная правда. — Но и на стороне Михаила тоже. Люди — сомнительный выбор, но это всё, что мне остаётся. Если это считается предательством, то да, предала. Сейчас. Ты отчего-то иногда забываешь, что во мне душа человеческая, хотя сам недавно говорил об этом. Мы молчим. Тишина напряжённая, во время которой мы рассматриваем друг друга, и я отчего-то чувствую, как начинают едва узнаваемо щипать глаза, словно сейчас пойдут непрошенные слёзы. Ещё я не плакала перед Люцифером. — Больно, — внезапно говорит он. — Отвратительно, — продолжает, словно не замечает моей реакции. — Но ты ведь и сама это знаешь. По собственному опыту. Так почему спрашиваешь? — Я падала иначе, — тихо. — Крылья сгорали, осыпались пеплом. Единственное, что оставалось — сами основания, они тлели, казалось, вечность, и я сходила с ума от всего этого. Я менялась, но я не хотела этого, я так цеплялась за Небеса и человечность, хотя и не предавала особого значения последней до этого. Мне было страшно и одиноко, и всё, о чём я могла думать — это о том, чтобы избавиться от этого. Я отрезала крылья, остатки от них. Вернее, мне помогли. И, полагаю, это остановило перевоплощение… на время. — На время? — в тон мне переспросил он. — Периодически возвращается сторицей, — признаюсь я. — Забавный ребёнок, — внезапно говорит Люцифер. — Стремишься непонятно к чему. Бежишь непонятно от чего. Всё ещё не готова стать чем-то иным, чем-то большим и встать под мои знамёна? — Прости, но демоном становиться, пусть даже высшим, мне пока не улыбается, — я качаю головой. — Пока я смогу, я буду собой, кем бы я была. И геноцид человечества как вида меня не прельщает. Так что или добей меня, или давай расходиться, пока судьба вновь не сведёт нас. Ну, или можем ещё поговорить — должен же у меня быть шанс попробовать уговорить и тебя тоже. — Ещё я могу оставить тебя здесь, — милостиво предлагает он. — Я сбегу, поверь мне, — мрачно обещаю я. — Я смогу тебя удержать, — хмыкает Падший. — Старший братик, ты упускаешь один маленький нюанс, я выросла из того возраста, когда меня можно было поставить в угол в воспитательных целях. Он улыбается, но горечь легко читается в ней. — Учитывая, что Михаил и Отец всё ещё считают, что я — нет, то ты — навряд ли. Мы замираем комично на секунду, прежде, чем разразиться нервным смехом. — Я скучаю по тем временам, когда мы все были семьёй, — едва слышно говорю я. Он не говорит ничего. Но я знаю, что он тоже.