Светлячок.

Небо разразилось дождём. Раскаты грома угрожающе грохотали, молнии полосовали небо электрическими разрядами. Мне не спалось. Голова гудела, рассечённые костяшки дьявольски саднили. Из почти опустевшей бутылки виски, на меня скалилось щетинистое отражение. Я потянулся, случайно задев плечом тумбу, грохоча под кровать закатилось несколько ярко-жёлтых таблеток. Ухмылка. Что ж. На смятой постели, посеревшей от пыли и пропахшей дешёвыми сигаретами, в изголовье, прямиком промеж двух подушек, лежал пистолет. Наволочки и вовсе были липкими, испачканными розовыми разводами и чёрными кляксами. От них за версту несло… смертью. Брякнули наручники, раздался сдавленный стон, потом скрежет. В углу комнаты к батарее был прикован мужчина, уставшие, но всё такие же испуганные глаза уставились на меня полные ненависти, боли, отчаяния. — Я и забыл про тебя, Майки, ох, — стоило сделать шаг, как он вжался в ледяное железо сильнее, скользя грязной подошвой ботинок по полу. — Готов поговорить? Щелчок, стрекотание. На сорванной со рта широкой полоске скотча остались волосы из его не густой бороды и усов, спёкшая кровь. — Пошёл нахер, Денбро! Плевок достигает ботинок, я брезгливо морщась, отираю мысок о чужие рваные брюки. — Ответ не верный, Майки, — кривая усмешка, в ладонях блеснуло острие ножа. — Я всё равно не скажу тебе, где заначка. Передай своему папаше от меня пламенный привет, ублюдок. Ах да, не забудь ему ещё сочно отсосать, гандон! — Отсосёшь ему сам, я сейчас как раз сделаю тебе рот чуточку шире. Он верещит, кольца железных оков напрягаются, врезаются в кожу, та, обветренная и тонкая, лопается от натуги. На лезвии угрожающе отражается всплеск молнии, в набожном грохотании улицы растворяется оглушающий крик. Одно движение, другое. Слои кожи поддаются не сразу, приходится оттянуть щеку, ещё пара сантиметров, глубже, ещё. Он содрогается, больше не в силах кричать, лишь тихо стонет, от чего изувеченный рот криво изгибается, являя миру только что искусно созданную мной улыбку Джокера. — Теперь тебе ничего не помешает, малыш, можно сосать глубоко, всё как ты любишь, — я похлопал его по щеке, он оскалился в полголоса осыпая меня проклятиями. — Не сопротивляйся, Майки, просто скажи. — Иначе что? — Иначе? Я отрежу тебе пальцы. Фаланга за фалангой. И отошлю их твоей матери в красочной упаковке.

***

Зло. Меньшее, большее, среднее. Зло всегда остаётся злом, чаще всего, на эту гнилую дорожку без возврата, нас толкает собственная жизнь. И уже становится не до определения того, чьи поступки хуже, чьи действия разрушили больше судеб. Поначалу терзает совесть, не давая спать по ночам и заставляя биться в истерике, толкая к скамье праведника, но когда смерть дышит в затылок отнюдь не тебе, а близким людям, когда правительство шлёт тебя глубоко в задницу, а медицина оказывается не такой уж бесплатной — забиваешь болты на праведный гнев Бога, в которого перестал верить, кажется, уже в восемь. Я перестал надеяться, ощущать покой. Но следом за этим напускным беспокойством пришло блаженство, когда твоей матери, пускай и от нелегально добытых лекарств, становится в разы лучше — поверьте, вам станет глубоко плевать насколько долго вас могут упечь за решётку. А потом втягиваешься, подсаживаешься. На наркоту, алкоголь, драйв. Говорят люди самые ужасные твари, говорят они убивают ради забавы. Им нравится охотиться, выслеживать, ощущать запах стали, пороха, металлический привкус чужой крови на кончике языка. И ты невольно становишься марионеткой в чьих-то руках. Приказывают — повинуешься даже без единого желания сопротивляться, сомнений давным-давно нет, ты борешься не за свою жизнь. Этим я оправдывал каждый свой поступок на протяжении нескольких последних лет, пока оттягивал неизбежное. Она смотрела на меня, улыбаясь, и мне не нужно было большего, лишь бы с матерью, вырастившей меня в грязи и нечистотах, было всё хорошо. Первый раз я убил где-то в двадцать пять, руки тряслись, меня выворачивало добрый час в придорожные кусты от одного вида растекающихся по асфальту мозгов, но поощрение ждать себя не заставило. Сумма, с несколькими нулями, упала на созданный в банке счет. И именно эти несчастные нули в-первые оттянули срок. Потом я отсрочил смерть ещё и ещё, мама не спрашивала откуда, не осуждала, но конечно же всё понимала. Мы не обсуждали это. Никогда. Я очерствел, иногда, в порывах праведного, или не совсем, гнева мог натворить много глупостей. Но жалел ли я о них позже? С твёрдостью заверяю вас — нет. Во мне не осталось человечности. Вообще.

***

Красный без перерыва мигает, действуя мне на нервы. Раздражают слепящие фары заснувших в пробке водителей, медленно стекающее на часах время и саднящее ощущение голода. Таблетки под язык, парочка колёс амфетамина дабы расслабиться, я давным-давно привык их употреблять утром, в обед и вечером, иногда сменяя на викодин. Наркомания не была для меня пороком, вместе с алкоголем они действовали успокаивающе, дарили блаженство и устраняли шумы в голове. Всё чаще и чаще, мучаясь от разрывающей головной боли, я не мог засыпать по ночам, а днём сосредоточится. Опьяняющая слабость погружала меня в эфемерное спокойствие, улыбка светилась на устах. Раздражение наконец сошло на нет. Я жду минуту, две, три. Веки потихоньку смыкаются, толкает в сон. Оглушающий рёв клаксона заставляет встрепенутся, возвращает боль и вновь нахлынувший гнев. В голове щёлкает тумблер. Она стоит в дурацком сером пальто, беспорядочно копошится в сумке. Потом так долго, вальяжно, словно телящаяся корова, плетётся через пешеходный переход. Мне некогда ждать, я опаздываю к клиенту, пытаюсь припугнуть эту дуру, выжимаю педаль газа, чтобы придать ей ускорения. Она же сонно, будто муха, корчится на дороге, я прибавляю газа, проваливаясь в пустоту.

***

15 лет назад, полицейский участок Нью-Йорка, Бруклин. — Ах ты, проклятый сукин сын! Я знаю, — пальцы сжимаются на покрасневшем горле, — это ты, ты убил её, ублюдок! Домашнее насилие меньшее из твоих зол. Нравилось избивать дочь, да? Жена боялась тебя, не могла вступиться, когда ты пытался изнасиловать девятилетнюю девочку! Чья-то рука застывает на моём плече, я резко оборачиваюсь. Тозиер напряжён не меньше, но если я полон решимости, то у него на лице мина мученика. В покрасневших от недосыпа глазах чёрным по белому читается вездесущее возмущение. — Мы не знаем, не уверены наверняка, мало улик, Денбро! — Это он, я знаю, я чувствую! — Ты не гадалка, не экстрасенс, настоящий профессионал своего дела полагается на факты, улики и доказательства! — Ты ли у нас профессиональный полицейский, м? Усмешка, Ричард тактично отмалчивается, но взгляда не отводит и руки с плеча не снимает. Это делаю я: толкаю его к стене, впечатывая лопатками, соизмеряю изучающим взглядом дрожащие губы. В участке меня побаивались, говорили не дружу с головой, не могу держать себя в руках. Плевать. — Я так и думал. Я выбью из него признание сегодня. Любыми способами. — Уильям стой! — Нет, — угрожающе скалюсь, демонстрируя заряженный ствол, — не смей меня останавливать. Приблизишься — я пущу ему пулю в лоб, Ричард. Запомни. Я не ошибся. Сорокалетний педофил раскололся, признался, но тем вечером моя жизнь пошла под откос. Признание я выбил из него вместе с дурью, дерьмом и спесью. Меня застали стоящим над преступником и сжимающим в дрожащих ладонях ножку стального табурета, его же в луже собственной крови, без нескольких передних зубов и со сломанной правой рукой. И всем было плевать — моя правота вовсе не оправдывала жестокости действий. Его посадили за решётку — меня посадили на кушетку в кабинете психотерапевта. Я заручился позорным клеймом, потерял лучшего друга, Тозиер первым настоял на экспертизе моей вменяемости, первым узнал её результат, в первых рядах стоял в кабинете капитана и настаивал на моём отстранении. У меня отобрали жетон, отобрали дело всей моей жизни, открывая двери и толкая с обрыва в бездну безнадёги и отчаяния. Туда, где жестокость Билла Денбро могла ещё на что-то сгодится.