Светлячок.

Сегодня первый погожий день за эту долгую неделю. Солнце приветливо улыбается, освещая и согревая постриженный возле дома газон, и суетливо, будто украдкой, крадётся в детскую комнату. Шторы в ней, нежно-персиковые, плотно задёрнуты, от стен переливами колокольчиков не отражается больше звонкий смех. Никто не играет с куклой в цветочном платье, не расчёсывает её мягкие каштановые волосы. В глубине пластиковых безжизненных глаз залегла глубокая печаль. Никому нет дела до большущего белоснежного медведя, свесившего с подоконника длинные лапы, и до кукольного домика, стены и пол которого в одночасье поросли густым слоем пыли. Бледное лицо Эмили, прежде смеющееся и жизнерадостное, перечёркнуто горестью и скорбью. Взгляд влажных и покрасневших от слёз глаз устремлён в пустоту. Чёрный траурный цвет детского платьица будто жадно пожирал все её краски, звонкая тишина окутывала пугающей пеленой, расползаясь липким страхом по напряжённой спине. Она не проронила не слова, лишь на мгновение пристально уставилась на меня, в надежде что я опровергну, обниму её крепче и шёпотом оброню: «всё это просто глупый, плохой сон.» Но каждый из нас понимал — это начало конца. Боль утраты тронула ещё неокрепшее детское сердце, вытравливая из него жизнь и, влажно чавкая от наслаждения, ткнула носом в подкравшуюся так не заметно смерть. Я готов был пожертвовать всем, чтобы отсрочить момент их неизбежного знакомства, но она уже протянула костлявые пальцы, касаясь нежной девичей кожи и гортанно хрипло рассмеявшись мне в лицо. На мгновение мне показалось, что Эмили, моя маленькая четырёхлетняя принцесса, в один миг повзрослела, в её хрупком хрустальном силуэте я увидел тень Вивиан. Одними губами она прошептала мне, что ничто ещё не кончено, она не умерла в муках, а я должен найти в себе силы жить дальше и стараться поселить в маленьком разбитом сердечке новую надежду, новую любовь. Я коснулся губами пушистой макушки, от моего ангела пахло яблоками и корицей, она, как то по-взрослому твёрдо, вложила свою крохотную словно хрустальную ладошку, сжала тёплые пальчики. С нескрываемой отцовской нежностью и заботой, я накрыл её ладошку своей. Нижняя пухлая губка задрожала, когда она, покорно склонив голову, приняла из рук Стэна букет из лиловых гортензий — любимых маминых цветов. Ей предстояло попрощаться с покойной, проводить её в последний путь, отдав дань уважения. И я, как бы мне не хотелось, не мог запретить ей в последний раз увидеть лицо матери. Отныне больше не живой: с искрящимися весельем искорками в распахнутых на светлом личике глазах, щекочущей до смешливого хихиканья тонкими фалангами пальцев, с колючей спадающей с плеч шалью и иногда немного грустной и спокойной улыбкой, на маленьком аккуратно нарисованном рту. Теперь лишь мертвой: бледная кожа, спрятанная под тонким льняным платьем, на посеревших пальчиках переливается тонкой золотой полоской обручальное кольцо. Что-то во мне с хрустом надломилось. Собравшиеся вокруг люди, а их было немало, причитали, тихо всхлипывая и промакивая мокрые носы цветастыми платками. Вон стоит пожилая, за шестьдесят, миссис Джонс, чья собака не единожды покушалась справить нужду на цветущий палисадник Ви, к тому же, постоянно обвиняющей мою супругу в бестактности, черствости и, от чего-то, чрезмерной откровенности действий. Лишь один раз мы оказались уличены в, неподобающем для неё, поведении. Я открыто и горячо целовал свою жену, сообщившую мне столь приятную весть — мы наконец станем родителями. Но мисс Джонс сочла это поведение пошлым и неуместным для её престарелой особы. Неподалёку, в тени деревьев, стояла ещё одна, довольно скверная, пара — Хэнлоны, всем и всюду откровенно завидующие счастью окружающих, обвиняющих нас в чрезмерной трате средств, по-змеиному скверно отзывающихся о моих умерших родителях, а самое что интересное, о моей работе, слухами о которой полнилась земля. Соседи, теперь театрально льющие слёзы и наперебой кричащие о том, как несправедлива судьба к молодым и красивым душой девушкам, откровенно ненавидели нас, полагаясь на тот факт, что мы, словно наивные дети, ничего дальше своего носа заметить не могли. Но я успокоил Вив, пускай глумятся, пускай завидуют и поливают грязью, каждый в конечном счёте ответит перед Богом. Сейчас меня беспокоило лишь одно, что дочь больше не захочет меня видеть, что предпочтёт остаться с крёстным или, не дай бог, бабушкой и дедушкой, которые никогда в жизни ей не лгали. Никогда не причиняли столько боли. Что такой желанный и горячо любимый комочек счастья, больше не будет смущаясь на публике клевать меня в щетинистую и пробитую ранними морщинами щёку, не прибежит, с громким «ох» и размахивая деревянной расчёской, отчитывая меня за взлохмаченный внешний вид, что не будет держать меня крепко за руку, когда лёгкие прожигает огнём и сердце вот-вот взорвётся в груди, а с криками и громким плачем обвинит меня… Но Эмили, несмотря на мои опасения, цеплялась крепче за мою влажную от волнения и страха руку, словно боясь потерять и меня, жалась к моему бедру, свободной ладошкой прикрывая уши. Я не был, ни в коем разе, достоин внимания и любви своей семьи, которая была жива лишь усилиями и горячей любовью моей покойной теперь супруги. Ви была святой, безупречной, идеальной. Доброй женой, любящей матерью, прекрасным другом и превосходной дочерью. И я, как полный придурок, так мало ценил, так мало отдавал взамен. В посеревшей от печали толпе, мелькнула ряса, тошнотворно запахло кадилом. Явившийся священник, принялся читать проповедь, склонившись над Ви и вкладывая что-то в изголовье к её волосам. Эми расплакалась, опустила маленькие хрупкие плечи, сжалась как намокший воробушек. Она сдерживалась до последнего, но, завидев гроб, дурацкий деревянный ящик в котором теперь предстояло забыться вечным сном её матери, она всё же сдалась, лопнула словно шарик. Прижалась ко мне, пряча заплаканное личико и покрасневшие опухшие глазки в жёсткой ткани пиджака. Окутывая ребёнка горячими объятиями, словно пытаясь спрятать её от дышащей нам в затылок старушки с косой, я был переполнен решимости. «Убирайся вон, ты причинила слишком много вреда. Я её тебе не отдам!» Тишина оскалилась, разорвалась, зашумела. Сокрытое балдахином лицо, с зияющими пустыми глазницами, щетинилось. — Не смотри, малышка, — её бил озноб, тихо всхлипывая она обхватила меня за талию. Я обнял её крепче, поцеловал в макушку, столкнувшись взглядом со Стэном. Болезненно заострившиеся черты лица, с резко вытесанными скулами, впалые щеки, опухшие приспущенные веки с залёгшими тёмными кругами. Он отвернулся, растирая переносицу между большим и указательным пальцем, пытаясь снова стать тем самым, сильным и смелым Стэнли Урисом, каким картинно рисовался в моём подсознание последние двадцать с лишним лет. Какого строил из себя на публике, отказывая себе в мелочах и изнемогая от чрезмерной жертвенности, что приносил нашей семье. Теперь барьеры рухнули, погребая его под железными балками и бетонными кусками стен. Сердце его износилось, разум, помутившийся от отчаяния, пошатнулся. Нетвёрдой походкой он, наплевав в конец на косые взгляды гудящей толпы, и попутно кисло кивая в ответ на сыпавшиеся со всех сторон бессмысленные соболезнования, оказался рядом, сползая на моём правом плече. — Я так больше не могу, черт возьми, Эдди, я больше не могу, — с его губ сорвался сиплый стон отчаяния, которое скрывать не было сил, лицо исказилось, глаза защипало. Я ощутил как трясутся его губы, как скрежещут плотно стиснутые зубы, как он ожесточённо пытается хватать губами воздух, лишь бы не вскрыться, не выплеснуть наружу терзающие его эмоции. Мужчины не плачут, особенно такие сильные, как Стэнли Урис, безответно любящие отказавшую им женщину, помогающие ей строить чужую семью и благодаря Господа за то, что они не отказали ему, пустили, приютили, сделали её частью. Двадцать лет нашего брака он шёл рядом, оберегал, заботился, наблюдал со стороны за тем, как любимая им девушка, целует другого, называет мужем его лучшего друга, и наивно полагал что этого хватит. Упиваясь крупицами чужого счастья, он надеялся склеить вдребезги на сотни осколков разбитое собственное. Таких людей полагалось канонизировать ещё при жизни, ведь пытаясь на минуту, всего на одну минуту, представить себя на его месте, я давился застрявшим в глотке воздухом. — Я не в силах… увидеть её… проститься… Захлёбываясь горячими слезами, он жался ко мне ближе, солёные капли скользили за шиворот, пропитывали кожу. Во мне же больше не было слёз, они с криком немого отчаяния сжигали моё тепло в первые тяжёлые сутки, теперь оба самых дорогих для меня человека, нуждались в сильном крепком плече, я не мог их подвести. Эми закричала, затряслась, услышав как священник неспешно пригласил желающих попрощаться с усопшей. Взяв дочь на руки, ощущая как ручки обвивают мою шею, как она, умирая от безумия, оставляет аккуратный звонкий чмок на подбитом полосами морщин лбу крёстного. Такая сильная девочка, с огромным сердцем и лёгкой душой. — Она простит тебя. Всегда всех прощала, Вивиан поймёт, — он ухватился за мой локоть, сжал с силой, взгляд остекленевших обезумевших серых глаз сотрясался. Ему грустно улыбнулась Эми, и я видел как он, не прекращая рыдать принялся стирать с её бледных пухлых щёчек скользящие капли. Любовь к Вивиан он теперь мог отдать только ей, маленькому сокровищу, сидящему на моих руках, внезапно переставшей плакать и прошедшейся ладошкой по его постаревшему лицу. — Всегда*, — шёпотом произнёс он, вяло улыбнувшись в ответ.

***

Я передал дочь в руки Стэна, ощущая как их обоих в это мгновения тянуло друг к другу. Он взял её трепетно, заботливо погладил по щеке, волосам, прижал к груди, обретая былую твёрдость. Меня не терзали больше сомнения, не съедала ревность, даже стойких оловянных солдатиков порой нужно оберегать, а им — заботится о ком-то, дабы их сердце их не черствело и не переставало биться. Шествуя вперёд и прижимая к груди букет гортензий, я на мгновение обернулся, встретившись взглядом с лучшим другом, он одобрительно кивнул в ответ. Солнце припекало, заставляя толпу собравшихся отползать в спасительные тени, бросаемые переплетёнными ветвями, будто оно выжигало, стирая всех неугодных и оставляло лишь тех, кому в действительности не было наплевать. Рядом с гробом остались стоять лишь родители Ви и священник: Карл, даже не удосужившись одарить меня взглядом, крепко сжимал в объятиях Марианну, та же не поскупившись на проклятия, правда не произнеся те в слух, лишь брезгливо, словно окунулась в дерьмо, посмотрела в мою сторону, сделав шаг назад. Что ж, на более радушный приём я и рассчитывать не мог. Тень от ветвей упала на её сомкнутые веки, фарфоровую кожу, сдобренную лёгким посмертным гримом. Покойников всегда подготавливали тщательно, я старался контролировать всю процессию, облачали в красивую одежду, мягко причёсывали волосы, обрамляли украшениями и цветами. Издревле считалось, что ступившая на иную сторону душа, будет ещё долго бродить в том облике, в котором её тело предавали земле. По спине скользнул холодок, низ живота туго скрутило в ком. Я перевесился, смахнул невесомо прядку с её лица, разомкнул окостеневшие ладони, в центре которых покоилась иконка, кто-то будто дышал мне на ухо, грубо насмешливо порыкивал, сдавливая горло. Меня бросило сначала в испепеляющий жар, так что на лбу проступила испарина, а потом уничтожающий холод, от которого поджались пальцы на ногах. Она молчала, теперь тишина будет идти с ней рука об руку, ласково обнимая за плечи. К горлу подкатила тошнота, волнение с такой силой захлестнуло, что ноги стали ватными и перестали меня держать. Кто-то по другую сторону дороги не сводил с меня пристального взгляда. Голодный, хищный, надменный. Тошнота сковала, боль скрутила изнутри, я осел, готовый поклясться что Марианна дьявольски хохотала в такт моему страданию, словно плюясь ядом: «ты заслужил, сдохни ничтожество!» Я почти задохнулся, захлебываясь от внезапного прилива эмоций, оказываясь в чьих-то тёплых и сильных руках. Перед глазами плясали цветастые кляксы, мешая сосредоточится, и я судорожно зажмурился, пытаясь сосчитать до десяти, пока с громким хлопком к моим губам не приставили ингалятор, впрыскивая лекарство в рот. Я сжался, горло жгло и саднило, утыкаясь в чьё-то плечо я ощутил горький привкус никотина на языке, аромат жжёного плохо приготовленного кофе. Ладонь прошлась по моей спине с опаской, осела где-то в области лопаток, поддерживая непослушное тело на плаву. Я распахнул веки, глубокие карие глаза смотрели прямо на меня. Сержант Тозиер, тактично откашлявшись, сделал шаг назад.