Светлячок.

Взгляд. Пытливый, острый, проникновенный. Кофе с молоком, пушистые ресницы, мягкие тени. Веснушки, точки-пятна везде и всюду, их сотни тысяч, миллионы, сливаются воедино и рисует его лицо. Раздавленная вишня пропитала тонкие губы, аккуратные, мягкие, слегка приоткрытые. На правом запястье шрам, колотый или резанный, выжженный сигаретой на бледном полотне. Одёргиваю на себя тонкое запястье, фарфоровая кожа светится в полумраке, видна каждая жилка и толчки алой крови по сети вен, задираю манжет рубашки. Здесь рисовалась, некогда болезненная обозначенная буквой «B» язва, теперь же лишь бугорок, коричневатый с неровными краями — напоминание об ошибках прошлого. Я боюсь встретиться лицом к лицу со своими страхами, снова взглянуть на него. Увидеть осуждение, леденящий страх, услышать безнадёжный вздох, словно меня уже не спасти. Его тоже. Боюсь и желаю, хоть на мгновение, секунду, отхлебнуть этой кофейной теплоты, задохнуться от аромата пряной корицы и яблок в карамели. У него блестят губы. Что-то трещит, лопается, ломается ко всем чертям и я рвано выдыхаю, зажмуриваюсь и резко выныриваю. Карие глаза, но в них больше нет утренней теплоты, испарилось даже осуждение. Теперь внутри плещется тревога, распираемая болью и обильно смачиваемая слезами. Сломанный мальчик, фарфоровая кукла, но больше не тринадцати лет… сорока…

***

Лагерь «Святого Иосифа», Небраска. Лето 1993 го. — Куда же ты подевался? — Билл размашистыми шагами измерял туалетную комнату, шумно хлопая скрипящими дверцами кабинок. — Кис-кис-кис, мы тебя не обидим. Выходи. — Ты думаешь он совсем с головой не дружит? Ты ему вчера чуть руку не сломал, а на прошлой неделе смачно харкнул на волосы, — я затянулся, сигаретный дым нещадно обжигал горло, но заполучить рак лёгких было меньшим из моих проблем. Сильнее мы огребём, если за курением нас застукает вожатая. — Я не стану перечислять всё то дерьмо, которое ты выливаешь на голову пацанёнка. Сам всё прекрасно знаешь. Стена холодила обгоревшие лопатки, хотелось сбросить рубашку и сильнее вжаться в тошнотворного цвета зеленый окрашенный бетон. Билл закипал, он никогда не отличался терпением, как и не оставлял в покое каждого приезжего новенького. Сезон начинался с издёвок. Поначалу в лёгкой и незатейливой форме, а позже, когда игры Денбро надоедали, он становился жёстким и изощрённым. Я этого не одобрял, но, от чего-то, никогда не вставал между другом и его новой игрушкой. — Знаю, — раздражённо рявкнул Билл, продолжая пинать скрипучие двери одну за другой. — Не хочешь помогать, так не мешайся, Рич! — Его здесь нет, — выдыхая клубы дыма, стараясь как можно скорее выгнать их в разбитый оконный проём, я всплеснул руками. — Я видел как этот крысёныш заползал в туалет, не пизди, — плевок под ноги, ноздри его раздулись, руки напряглись. Билл Денбро в гневе был хуже бродячей своры собак. Те хотя бы рвали за дело, а не забавы ради. Уильяму же доставляло несказанное удовольствие созерцать как новички корчатся от боли. Но было кое-что ещё, ради чего он затевал эти стычки. — А я говорю, что астматика здесь нет, забей и пошли уже пожрём, — затушил сигарету, ловко просунув окурок в щель. Денбро замер, посмотрел на меня с такой нескрываемой ненавистью, плещущий через края яростью и подорвался, ударом припечатал меня к стене. — Признавайся, он тебе уже сосал? Видимо очень хорошо, раз ты пытаешься его выгородить. — Ты ебанулся?

***

— Лови его! Лови, блядь, Ричи! Худощавый невысокий парнишка шмыгнул к забору, бегло осмотрелся, нырнул в дырявую лазейку из рваной сетки. Билл потянулся, но осознав что отверстие слишком мало, озлобленно зарычал. — Какого хуя, Ричи? Он вертелся прямо у твоих рук! — Слишком склизкий, таки уж, — я усмехнулся по-доброму, но моего оптимизма ущемлённое самолюбие Денбро не оценило.- Забей уже, он не сломается. Такие от страха замыкаются в себе. Не понаслышке знаю. — А я знаю, что ты с ним сосался, — оскалился словно бешеный пёс, тыча меня лицом в ржавую железную сетку. Я не удержался, ноги соскользнули по влажной траве, кожу обожгло металлом, оставляя кровавую и ржавую ссадину на лице. — Ты ебанутый кусок дерьма, Денбро! Воспоминания были живы. Я боролся с его нападками долго, до криков, боли, сводящей лопатки, сломанной руки и пары рёбер. Я зубами выгрызал, вырывал себе место под солнцем, место в его собачьей брошенной своре. Он — ребёнок из неблагополучной семьи, где бухает не просыхая отец, стегает на завтрак, обед и ужин мать кожаным ремнём, и разбивает о голову сына бутылки из-под пива. Забавы ради. Я — мальчик-сирота, брошенка из детского дома, где за каждый кусок хлеба приходилось грызть друг другу глотки, где если тебя не забрали мелким сопливым малявкой — считай застрянешь навсегда, а потом лениво пнут под зад, потешаясь над тем как ты забавно катишься кубарем в помойную яму. Но мне повезло. Весной меня усыновила семья верующих христиан, набожных до чёртиков, и отправила в этот адский лагерь на реабилитацию. Билла на последние деньги спровадила мать, так что лишь Богу известно жива она до сих пор, или обезумевший папаша вынес ей мозги из обреза, украсив ими стену в гостиной.

***

Эдди удалось изловить. Вы бы видели эту самодовольную скривившуюся рожу, когда он за шкирку оторвал от земли мелкого хлюпика и, жестко победно заржав, бросил на землю. Астматик рухнул с треском надорванной ткани и хрустом костей. Билл замахнулся, улыбка расцвела на обезумевшем лице, адреналин стучал в ушах. Он ударил под рёбра, по худым голым коленям, поджатому животу. Тогда я мог сделать множество вещей: попросить его остановиться, ударить чем-либо тяжёлым по голове, чтобы вырубить самому, подхватить парнишку за руку и помочь ему сбежать. Но я стоял и смотрел, как упивается чужой болью, раздраконенный Денбро, как хватает его за волосы у корней и тычет лицом в землю. Но пацан не плакал, не стонал, не спешил умолять, поражая выдержкой. Плотно сжатые зубы окрасились кровавой пеной, в глазах сквозило отчаяние, пригвоздившее меня к земле. Молчал Эдди, молчал я, судорожно затягиваясь почти истлевшей сигаретой, брызгал слюной Билли Денбро, превращающий чужое тело в мясной фарш. — Остановись ты, сука, прекрати! Нас посадят, блядь, нас упекут по малолетке, дебил! Эдди сплюнул кровь и выбитый зуб, прижал ладонь к животу. Футболка задралась, я видел как краснела, а местами синела его кожа. — Ты хочешь сесть по статье? Он же нас ментам сдаст! — Не сдаст, — он улыбнулся и мне по-настоящему стало страшно, — если не выживет. Закопаем его в лесу, возможно расчленим. Эдди сжался в комок, затрясся, губы стали бледными, рвано хватая воздух он потянулся к поясной сумке, извлёк ингалятор. Билл замахнулся вновь, покушаясь выбить лекарство из тонких пальцев, но я не дал. Повалил в кучу мусора, сжимая на его шее пальцы, надавил на кадык. — Оставь его в покое. Твоё поведение перешло все границы. Или ты такой же кусок дерьма, как и твой отец? — Возьми свои слова обратно! Возьми их! — Нет! Он задрожал, сжал зубы со скрипом, но меня не тронул, и его тоже. По крайней мере на сегодня хватит.

***

Кожа шипела, плавилась, и Эдди наконец закричал. Не крича, не умоляю, но тихо, скуля по щенячьи, и роняя горячие слёзы, устало падая на колени. Я пришёл слишком поздно. Денбро облизнул сухие губы, снова раскурил сигарету, которую только что первой буквой своего имени тушил о чужое тело. Запястье астматика вздулось, покраснело. В то утро я впервые встретился с безнадёгой, тоской, мольбой в его взгляде. — А ты говорил не сломается. Надо знать куда надавить, — самодовольная ухмылка, которую я буду мечтать стереть с его лица, смыть кровью хнычащего мальчишки, жизнь которого сломали.

***

Я не вспоминал об этом так давно, целых двадцать восемь лет… История с маленьким забитым астматиком утонула в озере летнего лагеря, выжженного палящим солнцем, и забылась. Уильяма Денбро перекроили, после смерти его родителей, он оказался под покровительством тётки, а та плотно занялась его воспитанием. Водила к психологам, психотерапевтам, пичкала пачками лекарств. И он исправился, оставив за собой лишь раздражительность, но с возрастом из назревающего преступника перерос в представителя закона. Я наконец вспомнил, где видел эти глаза, почему они казались мне такими знакомыми. Тринадцатилетний астматик, на запястье которого выжжено имя моего ополоумевшего бывшего друга. Мальчик, которого я так и не смог спасти… Я снова вернулся туда, в чертов летний лагерь, к кричащей вожатой, к привкусу металлической крови. И когда он что-то хотел мне сказать, вряд ли он меня вспомнил, я уже спасался бегством. Трусливо, отвратительно, ведь только это и умел.