Светлячок.

Покрасневшие глаза, искусанные губы. Я помню его именно таким: провонявший никотином, взгляд повидавшего такие красочные виды, побитого жизнью щенка, огрызающегося и скалящегося лишь для защиты, не более. Наблюдать за ним издалека было самим удовольствием: спутанные кудри, нуждающиеся в расчёске, спадают на глаза, худые пальцы поэтично смахивают пряди, хаотично сдувают их с носа. Лето цепляется за него крепко, не отпускает, полюбовно целуя ключицы, сжигая плечи. Солнце оставляет на лице его пятнышки-зёрна, проклюнувшуюся россыпь веснушек, слизывает тени под глазами и наполняет взгляд его жизнью и искромётным весельем. Он заразительно хохочет — Билл отвешивает очередную пошлую шутку — хватается за живот, утирает проступившую в уголках глаз влагу. И Денбро рядом с ним не кажется мне чем-то ужасным, гнусным, попахивающий уголовщиной, лишь таким же побитым подзаборным брошенкой, блохастой шавкой, готовой цапнуть за ладонь протяни ты её под другим углом. Кудри лоснятся, их ласково поглаживают ветви яблони, оставляя в качестве подарка небольшой зеленый листик. Он ныряет, ворошит кудри, путается в них и чертыхается, наверняка думает о том, что стоило бы причесаться. Наверное Ричи часто об этом думает. Или всё же я?

***

-Эй, мелкий, ты бы тут не слонялся. За тобой бдит большой Билл, он на тебя глаз положил. Ричи не был красивым: губы слишком большие, неуклюжие, делающие рот почти жабьим, лицо чересчур угловатое и худое, скулы режут его на треугольники. Он так наивно щурится, глядя на солнце, и таким блеском отдают его чёрные угольные глаза, что сердце сжимается, отдаваясь теплотой в солнечное сплетение. Образ его кажется чарующим, прекрасным, он завораживает, заставляет смотреть не отрываясь. И я смотрю. Молча, поддаваясь соблазну. — И чего ты пялишься? Оглох? — усмешка на вытянутых губах, игриво взмывший уголок.- Принцесса, тебе переломают все кости, если найдут. — Ключевое слово, если, — срывается само собой и я, понимая что задохнусь лишь прикоснувшись к сигарете, тянусь к ней, лишь бы ощутить вкус чужих губ, впитать их мягкость. — Я не стану защищать тебя, — он поджал губы, пробежался кончиком языка по верхней — небольшая ссадина от удара — а потом протянул мне сигарету. Фильтр её был влажный и тёплый, до удушья горький. Он рассмеялся, впервые для меня, когда задыхаясь от кашля и сморщил нос и выпалил: — Как ты каждый день травишься этой гадостью? Пиздец. — У-у-у, — зашумел он, наклонившись чтобы я самолично вложил фильтр промеж его губ.- Кому-то стоит промыть рот с мылом.

***

Сначала приходил Денбро, уничтожая меня, сдирая кожу, обливая словесной кислотой и ломая кости. За ним приходил Ричи, насмешливо улыбаясь и протягивая мне сигарету. Мы молчали часами, говорить было не о чем, или просто все слова казались нам лишними. Он неловко касался меня бедром, пересаживаясь ближе, я впервые уткнулся носом ему в тёплую макушку, пахнущую озерной тиной и влагой. — От тебя воняет, — он не отстранялся, наверное боялся меня спугнуть. — Так не нюхай, — саркастично фырчит, снова затягиваясь. Я полюбил этот запах: никотина, свободы, треклятого лета, жующего мои ставшие соломой волосы и брызжущего в меня денборовской слюной. Но мне было наплевать. Главное что после следовал Ричи, не болтающий попусту, а молчавший и загадочно улыбающийся.

***

— Он прибьёт тебя, я серьёзно. Чего ты лыбишься? За неделю пребывания здесь мы странным образом сблизились. Мы встречались около полудня на залитой светом полянке, под грушевым деревом. Так высоко взмывала кверху трава, в ней стрекотали озорные кузнечики, постоянно намереваясь прыгнуть на лицо или вовсе угодить в рот. — Это его проблемы. Зачем ты с ним? Не верю, что дело в страхе. Так в чём? Наступившая тишина затянулась, от Ричи повеяло напряжением и грустью. — Он мне как брат. Ты не поймёшь, — он устало опустил голову, но лег не на землю, умостился на моих коленях. — Так расскажи, — мне не нужно было разрешение, рядом с Ричи я почему-то становился смелее, потому запуская пальцы в его волосы, я игрался с кудрями. Он прикрыл веки, издал утробный звук похожий на урчание, когда я закопался глубже. — Не убирай, — оборвал он меня, когда не хотя я попытался извлечь увязнувшие пальцы наружу, подумав что ему неприятно.- Пожалуйста. Он никогда меня не упрашивал, не просил даже, но это «пожалуйста» имело больше смысла, чем любое другое слово. Он не хотел быть брошенным снова, он испугался. — Билли бой мне как брат, такой скверный, которому ночью хочется свернуть шею, но брат. Нам пришлось не легко: я детдомовский, он — неблагополучный, нас столкнула судьба. Веришь в неё, Эдс? Он распахнул глаза, смотря снизу вверх, затягивая под пушистые длинные ресницы, под кожу, в параллельные вселенные, разлитые млечным путём в зрачках. — А ты? Болезненно хотелось поцеловать его, здесь, сейчас. Пока он ещё был собой, а не напыщенным ублюдком из ганзы тупорылого Билла Денбро. Он просиял, подался вперёд на локтях, нежно и трепетно отвечая губами. Кожа к коже, горечь перетёртого кофе, никотиновые смолы, растёртый в поцелуе Ричи Тозиер.

***

Я помню его другим: желающим мне помочь, уберечь, и сломавшимся в своих тщетных попытках. Когда сил терпеть нападки Денбро у меня не осталось, злость помойного пса накрыла с головой. Отдача была сильной по рёбрам, солнечному сплетению и горлу. За ней пришла иная боль, выжженная навеки вечные на молочной коже уродливым узором. Я помню, как Ричи, шепча мне на ухо много глупостей, обрабатывал мазью ярко-красную язву — имя того, кого хотелось уничтожить — а после, когда кожа стянулась, невесомо целовал рубец. Для него я не был уродливым, не был жалким, не был предметом насмешек. Лето было долгим, терпким, ласковым и ядовитым одновременно. Ускользая прочь я уносил с собой воспоминания, сидя на заднем сиденье отцовского минивэна, и пытаясь вычеркнуть из сознания взгляд побитого жизнью мальчишки.

***

Он остался летней прихотью, моей отторгнутой мыслью, не шрамом, но теплом на сердце. И сегодня, вдруг оказавшись в чужих руках, я ощутил тот назойливый никотиновый аромат, ту влагу в волосах и то увязшее в них солнце. И мне стало тоскливо, дурно, отвратительно. Шрам, я видел как он всматривался в моё правое запястье, также молчал, как там, в далёком прошлом. Сержант Тозиер, ты возмужал, окреп и подрос. Спустя двадцать восемь лет ты нашёл способ защитить меня? Я хотел протянуть ладонь, ухватить ускользающую тень, но прошлое должно остаться в прошлом. То что воспоминания, так старательно спрятанные, оказались вывернуты наружу, еще ничего не значит. Полицейский в спешке удалялся, а я, со скрежетом в сердце, надеялся что он обернётся. Пожалуйста. Ричи. Он останавливается, на секунду, оборачивается. Глаза в глаза, кожа к коже, обещания и детский лепет на ухо, вкус никотина, горечь губ. Страх. Я снова вижу на его лице, побитом жизнью, эту угнетающую эмоцию.