Светлячок.

Нестерпимая боль принялась пережёвывать ногу. Сначала вгрызлась в лодыжку, сочно чавкнула кровью из разорванной кожи, скользнула клыками по обнажившейся кости. Следом лизнула выше к коленной чашечке, накручивая натянутые струны сухожилий и связок, словно на невидимый барабан. Девочка в оцепенении, бледнее обшарпанных стен этой комнаты, прикрывала одной ладошкой рот. Вторая же, перепачканная в грязи, утирала катившиеся градом слёзы из опухших покрасневших глаз. Плечи грузно вздымались и опускались, вместе с грудью, что изо всех сил старалась делать размеренные вдохи. Выдохи с сипением сочились промеж губ. Я же… изо всех сил старался не закричать. Терпение лопалось. — Н-нога.? — то ли утверждение, то ли безумие. Главное не двигаться, иначе сдерживать себя станет сложнее. Пугать ребёнка, и без того в полуобморочном состоянии, было нельзя. — Неудачный день, — я постарался улыбнуться, губы с натяжкой разъехались в изуродованном жесте. Боль жрала бедро, одно неумелое движение могло с лёгкостью раздробить мне кость. Я уже сталкивался с подобным орудием смерти, из ловких лап которого звери выбирались крайне редко. Денбро любил щеголять трофеями. Щедро сдобренные стены его сарая были увешаны шкурами диких животных. Ещё тогда, в далёкие двадцать, то место наводило на меня животный страх. Остекленевшие глаза оленя, совсем юного с маленькими неоформленными рожками, смотрели прямо в душу, выколачивая остатки самообладания. Я чётко вспоминаю ехидную ухмылку Билла, чей взгляд и повадки пытались уличить меня в безбожном желании покинуть это место в сию же секунду. Его смех, скрививший губы, его пальцы, бегающие вдоль клыков разинутой пасти капкана. Денбро нравилось убивать. Он прямо в этом в одночасье признался. Сидеть было невыносимо, лечь — слишком опасно. Я из последних сил опирался на дрожащий локоть, обливаясь душем из пота, держась буквально на силе воли и нежелании остаться без конечности. Я покосился на Денбро. Неестественно вывернутая набок шея, багровая лужа, вязкая и липкая, растеклась под его грудью, но какое-то седьмое чувство подсказывало мне, что это далеко не конец. По крайней мере кому-то из нас удастся выбраться, но чтобы не пасть жертвой треклятых обстоятельств, я должен был постараться. Единственной верной мыслью оказалось привлечь внимание ребёнка, рядом с ножкой которого мирно покоился упавший пистолет. — Эй, — я как можно нежнее окликнул девочку, потухший взгляд слегка прояснился, но не перестал метаться из угла в угол. — Тебя же Эмили зовут, да? Она кивнула. Нерешительно и еле заметно, но подала признаки жизни и здравого рассудка, чего так не хватало нам обоим. — То что я сейчас скажу, — слова липли к языку, увязали в горящем пламенем рту. Меня била крупная дрожь, резко бросающая то в жар, застилающий глаза солёным потом, то в холод, от которого вибрировала каждая клетка тела. Я потерял слишком много крови. Время было не на нашей стороне. — Придётся поверить мне на слово, Эмили. Мне очень нужна твоя помощь. Дыхание её немного улеглось, всхлипы стали тише. Я молился лишь о том, чтобы она не обернулась, буквально в паре шагов покоилось тело её обидчика, очередной взрыв истерики мог погубить нас обоих. — Моя? — голос хрипел, но понемногу набирал свою твёрдость, как и взгляд. Сейчас в этой маленькой хрупкой девчушке, я неизменно узнавал Эдса. Того тринадцатилетнего мальца, которому не повезло встретиться с Билли Денбро — безбашенной цепной псиной. Всё повторяется… — Да, малышка, твоя. Всего одну, обещаю, и мы вернёмся к твоему папе, — я постарался выдавить очередную улыбку, сыграть на своём шутовстве, но силы меня подвели. — Твой папа такой сильный и смелый. Он бы сам бросился тебя искать, но я настоял. Это ведь моя работа. Услышав про отца, Эмили словно в то же мгновение отрезвела. Ей всё ещё было страшно, но воля к победе двигала маленькими пальчиками, потянувшимися к пистолету. В этой хрупкой груди билось сердце настоящего бойца. — Насчет три, передаёшь мне оружие по полу и прикрываешь уши, договорились? Она кивнула, подтолкнув ко мне оружие, крепко зажмурилась и закрыла грязными ладошками ушки. Спутанные пряди волос сползли на заплаканное личико, словно пряча девочку от одного из самых худших дней в её жизни. Губки то ли шептали молитву, то ли напевали какую-то песенку, готовые на что угодно лишь бы наконец вернуться домой. Я потянулся превозмогая жгучую боль уже, кажется, во всём теле, за ней поспешила усталость. Веки опускались всё ниже, бороться сил почти не осталось. Я барахтался на поверхности, ведомый лишь желание поскорее покончить с делом и вернуть дочь Эдди. Выстрел прозвенел оглушающий, пуля устремилась в окно, разбив вдребезги оконную раму. Эмили взвизгнула, вжалась в самый угол, но так и не открыла глаз. Я не знаю сколько пролежал в бреду, в чувства я пришёл уже в машине скорой помощи. Рядом сидела та самая белокурая девочка, со взглядом бойца, с пляшущей тенью страха на самой его глубине. — Сержант, она захотела лично присутствовать при сопровождении. Мы не смогли отказать столь настойчивой леди, — отрапортовал Бёрк, пытаясь хоть как-то оправдаться за нарушение прямого приказа. Я покачал головой, покосившись на скрытую под окровавленной простынёй ногу. — Нам пришлось отпилить цепь капкана. Задеты крупные сосуды и нервы, к тому же лезвие глубоко пробило саму кость, — от меня даже в таком полуобморочном состоянии не ускользнула обеспокоенность Бена, неумело запрятанная под типичную восковую маску безразличия. Он отследил всё по одному лишь взгляду и сведённым бровям. — Пуля не прошла на вылет, засела в правом лёгком. Если операция пройдёт успешно, Уильям Денбро останется жив и… — Я понял, не продолжай. Ты знаешь что делать. — Да, сэр, — он замолк отвернувшись. Все мы прекрасно осведомлены о том, какая судьба ожидает Билла. Всё то дерьмо ушатом обрушиться на его голову, ловушка, строенная годами, захлопнется и погребёт под завалами самого охотника. Мы победим. Так почему я не ощущаю удовлетворения?

***

Первым, что я увидел, как только открыл глаза, были вовсе не капельница или отвратительные белые стены палаты. Девочка сидела рядом и гладила меня по ладони, так бережно и невесомо, словно боялась сделать больно. — Ты почему ещё не дома? — из-за наркоза голос казался ещё ниже, чудовищно хотелось пить. — Потому что она не позволяла, — этот знакомый до боли голос, некогда слишком родной и тёплый, сейчас стал оплотом спасения. Я улыбнулся, встретившись ещё расплывающимся взглядом с помутневшими карими глазами. — Сказала, что дядя сержант спас ей жизнь и… — Что я останусь пока ему не станет лучше! Эдди сел рядом, приобняв дочь за плечи, и, чёрт, я готов поклясться что это самое потрясающее чувство, что мне приходилось испытывать за всю свою жизнь. Последнюю её часть, ту что не была яркой и солнечной. — Мне здесь ещё долго лежать, так что, иди-ка лучше домой, — я дёрнул плечом, на что недовольная принцесса громко цыкнула и пригрозила мне пальцем. — Дяде сержанту, — он задержался, прошёлся медленно вдоль моего лица, возвращая в то дурацкое жаркое лето 93-го, так что сердце, сделав несколько кульбитов, потянулось навстречу. — Нужно отдыхать, чтобы скорее поправиться. Кровать скрипнула, и мне так чудовищно хотелось ухватить его за ладонь, умоляя остаться хоть на мгновение. Одно лишь, мимолётное, всего какие-то пару-тройку минут. Но я понимал насколько это глупо. Мы давно не дети, на дворе двадцать первый год, а мне уже сорок один… Нам уже… У него семья, друзья, карьера. У меня тоже. Но при мысли о том, что я больше его не увижу, всё сжалось в тугой комок. Эмили клюнула меня в щёку, Эдвард — мягко улыбнулся. Ну же, Эдди, чёртов спагетти, обернись. Ручка двери скрипнула, впуская в палату грязно-жёлтый свет больничного коридора. Он пропустил вперёд дочь, замешкался. Мы оба отчётливо понимали, что наше общение тупиковая нить, пережитки совместно нажитого прошлого. Эдс обернулся, лишь губами прошептав мне отчётливое «спасибо», подарив прощальную улыбку, и скрывшись за дверью, словно спасаясь бегством.