Светлячок.

Я не переставал работать даже сейчас, находясь на больничной койке. Обложенный уймой бумажной макулатуры — доказательства, кажущиеся такими важными на первый взгляд, теперь обернулись пустышкой. Но цепь потихоньку замыкалась, от Денбро потянулась тонкая нить надежды и дело, казалось об очередном непредумышленном убийстве, вдруг обрело вселенский масштаб. Осталось дождаться, когда Билл придёт в себя, чтобы выбить из него признание собственноручно. И я все ещё беспокоился, что-то внутри изрядно бесновалось, липкое ощущение тоски и развивающейся тревоги. Я часто посещал палату бывшего друга, повисая в проходе на костылях, боясь признаться в том, что скучаю по былым временам. В том, что Билли был для меня чем то куда большим, и хотя каждый его отвратительный поступок оставлял свой грязный отпечаток на моей совести, хотя ощущение что прямо передо мной, распластанный на постели и такой беспомощный, покоиться серийный преступник — я продолжал верить. Доверять своим ощущениям, пытаясь не утонуть, погрязнув в совместном прошлом. Слова его матери, а точнее тёти, что заменила Уильяму родительницу, никак не покидали меня. Я столько ночей смаковал её опечаленный образ, столько дней отчеканивал каждую букву треклятой фразы: "Билли не плохой мальчик. Он просто потерялся. Не дай ему упасть, Ричи." Я видел во что превратилась некогда живым умом и телом, горячая нравом и строгостью женщина. Мне прислали фотографию. И хотя снимок не передавал всей плачевности ситуации, желтизна её мутных глазах, подбитых усталостью, опустошенных и почти безликих, пергамент её тонкой сморщенной кожи, вялость опустившихся губ — создавали впечатление, что она одной ногой в могиле. Мне было жутко слышать скрежет её пересохшего рта, лишённого части зубов, но продолжавшего, спустя столько лет, называть это исчадие ада сыном… Но что было в моих силах? Зачем мне было спасать Денбро? Чтобы наконец поставить точку в истории с Эдди? Чтобы закрыть дело с убийством? Или очистить свою совесть, исполнив последнюю волю этой мудрой женщины? Ей сталось не долго, рак запускал свои когти глубже каждый день, Билли лишь отсрочил неизбежное, заключив сделку со смертью. Я не оправдывал Денбро, хотя, вопреки себе, искал таковое. Пытался зацепиться за невменяемость, за манипуляции, за что угодно, лишь бы выдернуть его из дерьма. Вот только Билли уже не тот агрессивный, но в тоже время повидавший жизнь, мальчишка, теперь он действовал осознанно. Понимание того, что я не могу (или всё же не хочу?) ему помочь, убивало. Он не признается, это читалось в тот злополучный вечер в глубине бездонных глаз, ведь если оплошает снова — больше не услышит такое тёплое «Билли». Те, с кем его угораздило связаться, не прощают. — Чего ты от меня хочешь? Не понесу я ей никакие хреновы цветы, — рявкнул Денбро, его губы скривились в издевке, взгляд тяжело упал на несколько цветов, удачно присвоенных мною из чужой клумбы. — Сегодня день матери, как-никак, — я дёрнул плечом, улыбнувшись. Хреновый сын, к тому же вечно сующий нос не в свои дела, сбитый ориентир которого удалось малость перенастроить. Я был рад тому, что поступаю, буду учиться с лучшим другом, в самой охрененной академии штата. И знал, что Билли тоже рад, гавнюк эдакий, просто не привык открыто демонстрировать эмоции. — Закуришь? Я помотал головой, хотя рот наполнился вязкой слюной и затянуться безбожно хотелось. — Мать не ненавидит, когда от меня воняет сигаретами, говорит что я похож на помойку. От чего - то резануло этим грубым «мать», словно я только что опорочил его святое значение. Эти люди для меня сделали не просто многое. Вывели в люди, показали что есть другая жизнь, где не нужно за каждый кусок хлеба бороться насмерть. Где ты обут, одет (во все новое с иголочки), всегда сыт. Но даже несмотря на то, что у меня всегда были карманные деньги, родители никогда ни на что не скупились, и, даже когда я вел себя как придурок, продолжали поддерживать — откреститься от детдомовских замашек оказалось сложнее, чем я думал. — Ну и дура, — невзначай заявил Билли, глубоко затянувшись и смакуя фильтр. Мне хотелось возразить, или даже заставить его взять свои слова обратно, но я так и не решился. Драка с Билли — сделка изначально проигрышная. Во мне хоть и плескалась гордость, Денбро я малость побаивался, да и в его глазах падать отнюдь не хотелось"

***

Эдди меня не посетил ниразу за всё это время, потому я уже начинал изрядно волноваться, прокручивая множеством сценариев от лютой ненависти до ледяного безразличия. И каждый раз, находя сотню и одно предположение, я будто тыкал пальцем в небо — пазл не желал складываться. Я был готов принять исход первого, пускай и скрипя сердце, но столкнуться с его безразличием — нет. По прошествии хреновой тучи лет, я всё ещё лелеял надежду на наше воссоединение? Неужели… Когда дверь в палату открылась, я даже не бросил взгляда, продолжая изучать, кажется новейшие, детали не закрытого дела. — Дядя сержант! — она обрушилась на постель маленьким неуправляемым ураганом, сметая бумаги вихрем радости и широченной улыбкой. А следом вручила большого серого зайца. Я опешил, во-первых, пытаясь подобрать слова, а во-вторых, не дать ей свалиться навзничь. Она тут же напрягалась, осматривая толстый слой пожелтевшего гипса на моей ноге, выхватила из моих липких пальцев ручку и нарисовала маленькое сердечко. — Ты здесь одна? — единственное что мне удалось произнести. Эмили находилась в комнате менее десяти минут, но уже успела устроить сущий беспорядок, пропахший свежеиспеченными блинчиками и… Нутеллой? — Папа привёл, но ему нужно на работу. Сильно-сильно нужно. А ещё я скучала, потому он решил привести меня сюда, а не к дяде Стэну. А это Бауи, он меня защищает и помогает поправиться, когда я болею. И тебе поможет. Правда - правда! Столько энергии, сочащийся из каждой клеточки тела, столько оживлённого любопытства в глазах, сотня вопросов, на которые я с трудом находил ответы. Она протянула мне разделённый на порции блинчик, чтобы было легче жевать. — Папа сначала не хотел меня приводить, — вдруг произнесла Эмили и замерла. Плечи задрожали то ли от холода, то ли от страха. — Он сказал здесь тот… Плохой дядя. Но я настояла, ведь большая и сильная. Я обнял дитя за плечи, она устало приземлилась на грудь, от чего-то чихнув, потерла носик пальчиками. Я ощущал как трепещется маленькое сердечко в груди, вспоминая тот ужас, и только теперь ясно видя всю картину — Эдди сторонился не меня, он боялся что дочь столкнётся вновь с этим безумием. Но всё же решился, доверился несмотря на то, что я его подвёл. — Здесь много полиции. У его палаты тоже, — мне бы очень хотелось помочь ей поверить в обратное, что Билл Денбро, не такое закоренелое чудовище, каким теперь является в ночных кошмарах. Чувство вины пульсировал о по венам, мешая мыслить здраво. Я продолжал портить Эдсу жизнь. Мы просидели так к ряду тройку часов, болтая ни о чем, она принялась разукрашивать гипс дальше, сказала что завтра возьмёт цветные фломастеры. Ведь такая жуткая штука должна быть красивой и в цветочек. Действительно. Я и не заметил как равнодушие к детям внезапно переполнилось чувством ответственности или даже любви. Сейчас я был счастлив, касаясь мягких прядок волос; божьи коровки на бантиках мягко приземлились на светлую макушку и тоже улыбались. Быть может всё дело в том, чья это дочь? Эмили мирно сопела, утыкаясь в плечо лбом, я боялся пошевелиться, даже когда Эдди, тихонько приоткрыв дверь, мягко вошёл в палату. От него веяло усталостью и напряжение, между нами пробежал холодок. — Он жив? Я ощутил укол разочарования: он не поздоровался, не спросил как я себя чувствую. Я не верю, что тебе действительно наплевать, Эдди… — Да, жив, но без сознания. Он посмотрел на дочь, тяжело вздохнул, даже в далёком 93м он не был напуган, а сейчас буквально источал ужас. — Эдс, — я коснулся его озябшей ладони и тут же пожалел о содеянном. Он встрепенулся, гоня прочь наваждение нашего лета, смотрел на меня строго и свысока. — Я доверяю Вам, сержант Тозиер. Но постарайтесь сделать всё, чтобы он либо не проснулся, либо ответил за смерть моей жены. Мне плевать как. Я молча кивнул. Подхватив сонную девочку на руки, Эдди, слегка шатаясь, удалялся прочь. Больше всего на свете мне было страшно за то, что Эмили больше не вернётся, а с нею её угрюмый отец, от вида которого я задыхался. А я ведь думал, что уже вообще никого и никогда не полюблю… Очередное сорванное с моих губ обещание, противоречащее одно другому: убить его или спасти? Я взвалил на себя слишком многое. Бип - бип, Риччи.