Лёд и капельки вина

Лёха приходил каждый день, делал вид, что ничего не было. Влад затаился, прикидываясь, что принимает эту игру. Ровно до тех пор, пока не способен догнать Лёху, который наверняка покроется пятнами и начнёт улепётывать со всех ног, едва заикнуться о поцелуях. Влад ликовал. Один поцелуй ещё мог быть случайным, пьяным и ничего не значащим, но второй на трезвую голову — это уже перебор для случайностей. И хотя Лёха на следующее же утро пришёл и очень спокойно извинился, хоть он очень честно и убедительно объяснил, что просто чересчур экспрессивно выразил свою исключительно братскую любовь, Влад ему не поверил. Но кивал. Соглашался. Собственное душераздирающее признание он внешне легко списал на травму головы. Если Лёшке комфортнее так — пусть будет так. До поры до времени. От Влада убежать можно, от себя — нет. Влад быстро поправлялся. Правда, когда попытался впервые встать, у него потемнело в глазах, и если бы не Лёха, он упал бы. Влад уцепился за его талию, прижался и съехал вниз, утыкаясь головой Лёшке куда-то в область диафрагмы. Тогда ему было слишком плохо, чтобы соображать, но когда в голове прояснилось, он с удивлением понял, что у Лёхи сбилось дыхание. И диафрагма здесь была ни при чём. Начались каникулы, и Влад мог уехать домой, но домой его почему-то не тянуло. Впервые в жизни ему было так хорошо — здесь, с Лёхой. И пусть отношения у них не выходили за пределы братских, но Лёшка был рядом, живой, здоровый и весёлый. Влад мог смотреть на него, слушать его голос, иногда даже касаться. Он терпеливо наблюдал за Лёхой, у которого, кажется, происходило осознание собственной бисексуальности (в двадцать три-то года!), и ждал, даже не заикаясь о том, что рвалось из сердца. Маленький уютный мирок Влада был выстроен заботливыми руками и каждый день увеличивался на кирпичик, а то и на два. И рухнул, не оставляя надежды на возрождение. У Лёхи появилась девушка. То, что это серьёзно, Влад понял сразу. Обострённая чувствительность подсказывала, что его тихому счастью пришёл конец. Лёшка не спал, не ел, мечтательно улыбался и постоянно с кем-то переписывался. Сердце Влада ныло и тревожилось, в печальных глазах поселилось тоскливое ожидание конца. Лёха не пришёл ночевать домой, коротко отписавшись Владу, чтоб не волновался. Влад медленно плавился на огне безумной ревности. В ту ночь он так и не смог уснуть. Было совершенно невыносимо вот так лежать и думать о том, чем прямо сейчас неведомо где занимается Лёха… С какой-то девицей! Часа в два ночи Влад тихо вышел из квартиры и отправился к пруду. Им очень повезло с местоположением: хоть жильё располагалось на окраине, зато совсем недалеко простирался лес с маленьким болотцем посередине. Дальше не было ничего — только за лесом федеральная трасса. Влад любил сидеть над прудом, придумывая всяческие безумные сценарии. Даже комары не мешали ему здесь чувствовать себя умиротворённым. Влад глядел на чёрную воду, в которой отражались бесконечно далёкие звёзды, и думал о Лёхе. Он просто не был способен отказаться от своей любви. Сколько бы страданий она ни приносила, это было чувство, которое возникло без его воли, и сделать с этим Влад ничего не мог. Бревно показалось неожиданно удобным. После аварии Влад почему-то стал чувствовать внезапные приступы усталости, и сейчас его, похоже, настиг именно такой. Он вытянулся на бревне и закрыл глаза. В этом безлюдном месте его вряд ли мог кто-нибудь увидеть. *** Было восемь часов утра, Влад всё ещё не вернулся домой. Лёха нервничал. Телефон Влад оставил на тумбочке, кровать его была разобрана, и в ней явно спали. Лёха поискал где-нибудь записку, объясняющую таинственное отсутствие Влада, но не нашёл. Лёха беспокоился. Куда мог пойти Влад среди ночи, и главное — зачем? Тревога усиливалась ещё и потому, что Влад обычно не заставлял его волноваться и всегда предупреждал. Может, не рассчитывал, что Лёха вернётся так рано, и отправился в загул? «Вернётся — задницу ему надеру», — мрачно подумал Лёха, стараясь отогнать леденящий ужас, который охватывал его при мысли о том, что с Владом что-то могло случиться. Он набросил куртку и бросился вниз по лестнице, ещё не зная, где собирается искать Влада, но зная, что обрыщет все знакомые уголки. Этого не потребовалось. Стоило ему выйти из подъезда, как Влад врезался в него, словно астероид. — Извини. Я дико опаздываю, — скороговоркой выпалил он, промчался мимо Лёхи и через пару минут вылетел обратно, уже с рюкзаком. — Где ты был? — Лёха, успевший подавить в себе желание хорошенько обнять Влада, скрестил руки на груди. — А ты? — неожиданно переадресовал тот. Они пошли рядом, не глядя друг на друга. — Я хотя бы предупредил! — Я проспал, — признался Влад. — Хотел просто погулять, но заснул. — На улице? — Возле пруда. — Влад, ты долбаёб? — всегда спокойный Лёха неожиданно взбесился. — Как можно было заснуть на улице? Там ходят собаки, маньяки, эксгибиционисты… — А может, я хочу… простудиться и умереть, — себе под нос тихонько процитировал Влад. — Что? — А ты чего так злишься? Волновался, что ли? На этой фразе голос Влада, вопреки напускной браваде, неожиданно дрогнул и пресёкся. В его простом вопросе слышалось столько боли, что Лёха удивлённо посмотрел на него. — Почему так рано вернулся? — осведомился Влад, не давая ему времени на анализ. Лёха смутился. Он и сам не знал, какая сила выгнала его из постели Лены. Кажется, за всем этим стояли смутные мысли о том, что Влад, может, скучает. Это было как-то глупо, и Лёха решил не озвучивать. Просто молча пожал плечами. Они дошли до метро в непривычном безмолвии, Влад повернулся, похлопал Лёху по плечу. — До вечера. — До вечера, — эхом откликнулся Лёшка и некоторое время ещё стоял, задумчиво глядя вслед уходящему брату. Он не сразу понял, а, поняв, долго отрицал, что чувства его к Владу далеко выходят за пределы родственной привязанности. Это было дико. Лёха не знал, когда это началось. Когда то, что он считал чудовищным, неприемлемым, аморальным, стало самым правильным и нужным. Когда он впервые посмотрел на Влада не как на брата. Когда пришлось бороться с желанием провести пальцами по выступающим позвонкам вниз. Когда щенячьи глазки Влада стали вызывать одну мысль — о том, как расширяются в них зрачки, делая взгляд шальным. Лёха переждал бы, перетерпел. Если бы не понял, что у него всё взаимно. В больнице, когда Влад очнулся, такой беспомощный, трогательный и всем своим существом излучающий любовь, Лёха не сдержался. А потом долго сидел в тёмной квартире и думал. Первым его стремлением было сбежать, дистанцироваться. Но это было так трусливо и так эгоистично. Кроме него, у Влада никого не было в этом городе. К нему даже в больницу никто бы не ходил. Так с Владом поступать нельзя, решил Лёха и взял себя в руки. Маленькое недоразумение. Исключительно братская любовь. Он почти сам в это поверил. Влад всегда был рядом, как-то так незаметно вошёл в его жизнь, что малейшее отдаление ощущалось слишком остро. Без Влада было тоскливо и откровенно плохо. Но напряжение, повисшее между ними, рано или поздно обязательно вылилось бы в какую-нибудь непоправимую глупость. И тогда у Лёхи появилась Лена. Влад страдал. И наблюдать за этим было мучительно. Лёшка сотни раз порывался всё бросить и наплевать на принципы. А потом вспоминал, что Влад его брат. Младший. Совсем юный и совсем наивный. И любовь у него такая же — наивная. И это пройдёт. Лёшка предпочитал не обращать внимания на то, что при мысли о несерьёзности и недолговременности Владовых чувств его прошивало болью. Ему уже не семнадцать лет, пора взрослеть. Такова жизнь, и в ней случается всякое — часто и то, что заставляет разрываться от противоречивых эмоций. Лёха вернулся домой и тяжко вздохнул. Долгожданный выходной следовало использовать вовсю. Вдохновенно летая по квартире с пылесосом, Лёха в конце концов запнулся о ковёр и, матерясь, растянулся на полу возле Владового матраса — это была его импровизированная кровать, занявшая место у стены, когда Влад поселился в квартире. Из-под матраса выглядывал уголок страницы. Некоторое время поборовшись с собой и обозвав себя всяческими нехорошими словами, Лёха в конце концов сдался и вытянул бумагу на свет божий. Это оказалась страница, вырванная из книги («вандал» — флегматично, почти с нежностью подумал Лёха). Текст являл собой эпилог какой-то, очевидно, красивой любовной истории, закончившейся письмом. А на обороте Лёха обнаружил набросок, сделанный обычной синей ручкой неаккуратной, но явно талантливой рукой. Лёха закашлялся, разглядев, что именно изобразил Влад. Воображению его можно было позавидовать. Лёха даже стал сомневаться, что уже не умеет краснеть. Рисунок будто жил. В нём чувствовалась душа, эмоции, подавленные желания — очевидно, всё, что Влад не мог выразить в реальности из-за этики, морали и общественных норм, он выплёскивал на бумагу. Лёхе захотелось выть.