Кукурузное поле

Солнце уже начинало припекать, но в тени все еще было прохладно. Должно быть, к полудню, когда теней не станет, будет очень жарко. -Покажи мне погреб, ты говорил, твой папа держал там девочку? -Да, мы с мамой нашли ее, когда…- Джеймс напряженно сморщил нос, раздумывая, - когда пытались бежать. Мы споткнулись о люк, мама держала Джимми за руку, он был открыт, а потом мы увидели девочку. Она начала кричать. Просила ее достать оттуда. Глупая девочка! – хмыкнул Джим, - Папе не нравится, если кричать. Папа начинает сердиться. -И что тогда он делал? – поинтересовался Уильям, он огляделся и зашагал к полю. Спелые початки висели волосатыми зелеными гроздьями. -Разное, - Джим пожал плечами, - мог заставить держать початок в заднице. Долго-долго. И работать. Или пускал по кругу. Или… -Тушил о тебя сигареты и резал ножом? – спросил Вилли, - Сегодня утром, когда ты одевался, я видел шрамы. Джим почесал нос и запустил пальцы в шевелюру. -Иногда. Папа любил, чтобы я сам себя наказывал. Если сильно наказывать, папа не будет сердиться. -Ты резал себя сам? -Да, иногда папа или Джеки. -Кто такой Джеки? -Бродяга. Это он тушил сигареты. Папа не курил. Джеки пришел потом… - Джим помялся на одном месте, - мы пришли. Среди плотных кукурузных копий была вытоптана небольшая полянка, на ней были свалены прелые стебли, кажется, это просто куча травы для компоста. Картер сел на корточки, стянул с руки рабочую перчатку и пошарил по земле. Искать пришлось недолго. Вскоре он наткнулся на железное кольцо, засыпанное всяким сором. Джеймс схватился за него, уперся обеими ногами в землю и дернул вверх. Замаскированный закрепленными стеблями люк, тяжело крякнув, сдвинулся с места. В нос ударил резкий запах мертвечины. Совсем как в плену… Уильям отошел в сторону и закурил, а Джим даже не поморщился. -Ну вот, это тут! -Пусть проветрится. Подождем здесь. -Хорошо. После случая со сломанной ногой японцы заставили нас копать яму. Кто-то говорил, что это наша будущая могила. Что нас расстреляют перед тем, как отходить с позиций, когда союзные войска или наши придут. Нет, эти черти нашли нам применение поинтереснее. Пленных выстроили в шеренгу. -Офицеры, шаг вперед! – раздался приказ с сильным акцентом. Уильям вышел со всеми. Вдоль линии вышедших прошел офицер. Он задавал какие-то вопросы, вроде, откуда ты, кто твои родители, не относящиеся к военной службе. Кое-кого он отсеял. Их родители оказались недостаточно богатыми. А остальных загнали в яму. Как скот. А сверху закрыли решеткой. Кто-то возмущался, кто-то выкрикивал оскорбления, кто-то понуро подчинился. Уильям не сводил взгляда с того офицера. Японец смотрел на него, даже не мигая. Они заперли сливки общества в одной яме как хищников. Чтобы посмотреть, кто выживет. День прошел в понуром молчании. На утро никто не дал нам ни крошки. В людях зародилась тревога, они еще не осознали весь ужас происходящего. Но к концу второго дня бурные крики негодования заполонили яму. Они стихли на третий день, решение зрело, но все страшились произнести его вслух. Так прошел еще день. В этой удушающей сырой жаре они не давали нам пить. Люди быстро слабели. Ночью Уильям принял решение за них. Один из офицеров, совсем еще молодой парень, он судорожно вздохнул и забился в конвульсиях, когда Фостер вонзил в его грязное потное горло свои зубы, он попытался вцепиться в волосы хирурга, но его рука, конвульсивно дернув, быстро ослабела. Его испуганные глаза травоядного, выпученные беспомощные, смирившиеся, запомнились Уильяму на всю жизнь. Кровь его показалась слаще воды, и он пил жадно. Остальные проснулись, но большая часть не сдвинулась с места. Лишь один парень попытался оторвать Фостера от трупа. Уильям увернулся от удара в челюсть и вмазал сам. Он опрокинул парня и бил его, пока тот не перестал шевелиться, костяшки были содраны в кровь. Я хочу жить… И неважно какой ценой. Я Зверь, я выживу в любом Аду, в какой они захотят нас поместить. Я не позволю мелким хищникам уничтожить Зверя. Когда он насытился и напился, к телам по одному потянулись остальные. Не сговариваясь, не произнося вслух ни звука. Словно, если никто ничего не скажет, то можно будет сделать вид, что ничего не случилось, что ничего не было. Последними потянулись к трупам, самые слабые, словно стараясь не осознавать, что они будут следующими. Наутро оба тела забрали, зацепив крюками, кто-то пытался глухо роптать. Уильям хранил молчание, он понимал, что оставь они трупы в яме, на такой жаре началось бы такое зловоние, инфекции, что они все бы погибли. И снова японец не сводил с него взгляда, словно видя насквозь. Он будто натаскивал Зверя как собаку. Уильям провел в яме больше месяца. Когда умер последний человек с Уолл-стрит, японский офицер в последний раз открыл решетку. А потом закрыл. Время от времени он становился на край, присаживался на корточки и смотрел, как Уильям собирает дождевую воду или росу, или ест червей, тщательно обтирая их от земли. Чувствуя его взгляд, Фостер всегда задирал голову и смотрел на японца, не мигая, пока тот не уходил. И это была его маленькая победа. Ты меня не сломаешь. Я выживу. Любой ценой. Я Зверь. Когда Уильям был освобожден, у него было сильное обезвоживание и истощение, дизентерия, и бог знает что еще. Он провел в больнице несколько недель. В то время я понял, что можно все, во мне окончательно умер человек, столько я шел к этому перерождению, и вот оно наконец состоялось, я испытывал презрение к богатеньким мальчикам с Уолл-стрит больше чем когда-либо, мелкие хищники. В больнице мне часто снились кошмары, это не были фантазии воспаленного разума, только воспоминания. Однажды трое пленников сговорились убить меня во сне, но они были слишком слабы от голода, тяжело дышали, и я проснулся, прежде чем они схватили меня. Я бросил комья грязи в глаза одному, оттолкнул второго, это дало мне несколько секунд, чтобы прорвать зубами артерию третьему. Самое страшное с точки зрения человека, благополучного и сытого мещанина, они оба отступили, когда увидели смерть своего товарища, терпеливо дожидаясь, пока я наемся, пока насытятся остальные. Но я не боялся. Я больше не умел бояться. Со мной что-то случилось, обострились все исконные инстинкты. Годы в учебы, воспитание, манеры – все это оказалось никчемным и бесполезным там, в той яме. Я часто просыпался посреди ночи с криком. Я лежал долгими часами без сна, ожидая, когда придут японцы. Я не знаю, расстреляли ли того офицера, или отпустили в Японию, но мне кажется, он тогда ставил на мне эксперимент, пытаясь взрастить Зверя, а на последней стадии, должно быть, ждал, пока я съем самого себя. Дисфорический тип посттравматического стрессового расстройства. Так они это называли. Я часто смотрел в одну точку, обдумывая все, что произошло, прокручивал в голове раз за разом лица тех ребят. Должно быть, я выглядел безумным, но я им не был. Иногда во сне я видел глаза того японского офицера, мне снилось, что он приказывает засыпать яму или залить ее водой. Тогда я просыпался в холодном поту от собственного крика. Беспомощность – самое страшное, что я видел. Все вокруг меня раздражало, я почти ни с кем не говорил. Я больше не видел смысла в социальных нормах. Не видел смысла во всем вокруг. Когда я готовился к выписке, предстояло вернуться в США, случилось кое-что еще. Один парень, который тогда по счастливой случайности не попал в яму, тоже лежавший в том госпитале, услышал обо мне от медсестер. И ночью он пришел ко мне в палату. Я был под лекарствами и не мог быстро двигаться. Он нанес удар в горло ножом, украденным из столовой, все кричал как сумасшедший, ты чудовище, убийца! Благодаря его крикам, санитары смогли вовремя обнаружить нас. Его скрутили и увели. Потом была операция. Несколько часов врачи боролись за мою жизнь, не понимая, что тот пациент не был безумен, он точно знал, что я такое, хотел защитить их от меня. После операции кошмары почти прекратились, словно часть меня, что их испытывала, умерла. Последняя человеческая часть Уильяма Томаса Фостера. Но были и другие сны, в тех снах я снова ел плоть, и мне казалось, что это самое изысканное и прекрасное яство в мире. Я вышел из больницы осенью 1945 года, голос стал слегка хрипловатым, по заверению медсестер это добавляло мне мужественности, но было все равно. Дома меня ждала мать и Лили, отец повесился еще в 1929 году, когда произошел обвал Нью-йоркской биржы во времена Великой Депрессии, а сестры вышли замуж и жили далеко. У меня было стойкое ощущение, что я подменыш, что к ним возвращается не тот Уильям Фостер, которого они знали прежде. Джим положил руку на плечо. -Вилли, уже нормально? – поинтересовался он. Уильям вздрогнул и пришел в себя, вторая сигарета так и не была зажжена, застыв меж пальцев. Мужчина убрал ее в коробок. -Да, давай попробуем. Они спустились в погреб. Здесь было прохладно, и все еще очень сильно пахло мертвечиной, но уже можно было дышать. Негр лежал здесь, действительно мощный, очень крупный, он был раздет. Видимо, Джим недавно играл с его членом. Фостер осмотрел тело. Без признаков разложения. -Ты когда-нибудь ел человеческое мясо? – спросил Уильям, снимая наручные часы и раскрывая складной нож. -Да, папа иногда делал бифштексы из молодых рабочих, - кивнул Картер, наблюдая за действиями мужчины. -Когда мы едим кого-то, то можем поглотить и их качества. Например, если ты съешь мясо из этого человека, то станешь сильнее. -Мы будем есть бифштексы сегодня? – поинтересовался Джеймс. -Да, - кивнул Уильям. -Люблю жареное мясо. Оно вкусное, - заметил Джим. -Положи его на лед и принеси мешок, - распорядился Уильям, подавая Картеру два куска мякоти, - этот бедолага тоже должен уйти. -Жаль. Большой член, - вздохнул Джимми. -Тебе больше не надо привозить никого сюда. -Почему? -У тебя есть я, я сам помогу тебе с кукурузой. -Помощь – это хорошо, много урожая, - кивнул Джеймс, - и член у Вилли большой. -И еще кое-что, никому не говори, что я здесь. Есть люди, которые захотят меня забрать у тебя. -Кто? – сразу ощерился Джим, обратившись в слух. -Полиция. -Почему? Вилли сделал что-то плохое? -Я убил несколько человек. -Почему? -Тоже не хотел дать уйти. -Тогда Вилли не сделал ничего плохого, - убежденно кивнул Джимми. -Но они так не считают, они заберут меня, чтобы посадить на электрический стул. И поджарить как бифштекс. Если ты хочешь, чтобы этого не случилось, то должен хранить секрет. Джеймс снова кивнул. -Джимми умеет хранить секреты. Джимми никому не сказал, что папа делал с рабочими, а когда шериф искал папу и мистера Джонсона, Джимми соврал, что они уехали в Нью-Йорк. Джимми умный? – с сомнением спросил Картер. -Да, но ты должен говорить о себе я, а не Джимми. -Но папа говорил… -Ты должен слушать меня, а не своего папу. -Почему? -Потому что я лучше его. Разве тебе не понравился секс со мной? -Понравился! – утвердительно закивал Джим, - Вилли добрый, Вилли не кончает внутрь, и у Джимми не болит живот! Вилли будет кормить Джимми вкусным мясом! И у Вилли большой член! -Тогда ты должен слушаться меня! И никому не говорить обо мне! -Поцелуй меня, - внезапно попросил Джим. Это выглядит как безумие, целоваться среди мешков с трупами, когда руки по локоть в крови.