Кукурузное поле

Светловолосый сидел на бархатной бордовой софе, расслабленно облокотившись на спинку, он перебирал рыжие всклокоченные пряди мальчика, что лежал, положив голову на его колени. -Видишь, если приложить немного ума, я могу восстановить картину происходящего, не посещая твой внутренний мир. -Это хорошо, - улыбнулся рыжеволосый и уткнулся лицом в живот, - я не хочу туда возвращаться. -Мы пойдем туда. Позже. -Там страшно! – заскулил мальчик, вжавшись лицом в русого. Его дыхание почти нестерпимо обжигало кожу под рубашкой. Но мальчик не останавливал его. Приятно осознавать, что некто чувствует себя в безопасности рядом с тобой, доверяет, покоряется. -Если твой мир так страшен, я хочу посетить его, - внезапно заговорил светловолосый. Пронзительные синие глаза расширились от страха. Затылок снова уткнулся на колени. -Я боюсь идти туда. -Я знаю, поэтому мы будем вместе. Хочу увидеть, чего ты боишься. Я уже понял, почему ты остановился на девятилетнем возрасте. Но мне нужно больше. Хочу знать всего тебя, обладать каждым квадратным сантиметром твоей территории. -Почему? -Потому что ты мой, теперь я буду исследовать свои владения. Ты не должен бояться кого-то кроме меня. Мой Зверь уничтожит призраков твоего прошлого. -Ты будешь держать меня за руку, когда мы пойдем туда? -Да. Мальчик тяжело вздохнул и снова вжался лицом в живот, влажно дыша. Воцарилось молчание. -Расскажи мне о той девушке. -Руфь? -Да. Ты видел ее снова? -Что ж, - светловолосый благодарно кивнул белой бесполой фигуре, что поднесла ему бокал лимонада, - конечно, видел, идем! Мальчики поднялись и прошли по новому коридору. Русый распахнул серую казенную дверь и сделал глоток, почти аристократично и изящно, он показывал гостю свой дом, но не пропускал сквозь себя то, что видел. Все это было, было… Как она и просила, я каждый день читал газеты и наконец наткнулся на то, чего ждал. Она была горничной, принесла хозяину и гостю дома, тому, второму из оставшихся в живых, отравленный виски. Конечно же травоядные визжали, требуя наказания. И судья с присяжными, которые не был достойны даже лизать ее ноги, вынесли приговор. Электрический стул. Я почувствовал, как сердце оборвалось. Я не могу вернуть себе мою альфа-самку… Беспомощность пугала меня даже сильнее мысли о смерти. В газете была отметка о дате и времени казни в тюрьме Райкерс. Так просто. Никаких прощаний. Никаких сентиментальных слов. Руфь даже не прислала записку, осталась верна внутреннему зверю. Я не знаю, что я чувствовал. Словно я не теряю любимую женщину, а наблюдаю, как заканчивается жизненный цикл хищника, естественным образом, не вызывая скорбь и страх. Впрочем, любил ли я ее? Не знаю… Я не могу понять, что означает любовь. Она просто была хищницей, так идеально подходящей мне. И ее время заканчивалось. Уильям стремительно прошел в ординаторскую. -Мне нужно отпроситься на завтра, - решительно и непререкаемо произнес он. Заведующий, мистер Смит, удивленно поднял глаза на хирурга. -Доктор Фостер, об отгулах надо писать заявление заранее, разве вы не знали? -У меня форс-мажор, - сухо возразил Уильям. В его глазах блеснуло что-то острое. Лысеющий мужчина перед ним почувствовал, как холодок прошел по холке. Впервые он увидел не просто молодого хирурга, а что-то другое… Чему он не смел дать название. Смит повел плечами, будто замерз. -Могу я узнать какой именно? – упрямо спросил он. -Смерть моей невесты. И среди тех, кто присутствовал на ее казни, не было никого из ее семьи. Никто бы не пустил туда темнокожих. Да и едва ли Руфь пожелала бы, чтобы ее родные присутствовали здесь, неизбежно подвергаясь осмеянию и ненависти. Ее семья не должна быть здесь. Но не ее стая. Люди смотрели на него с любопытством и подозрением. Но Уильям смотрел поверх голов, они всего лишь надоедливые насекомые, они не имеют значения. Что значит кучка слепней для Зверя? Руфь смотрела на него, не моргая. Она отказалась от мешка на голову. Он не опускал глаза, не мигая. До самого конца. Вдыхая горелый запах, он думал, что люди сделают с ним, если узнают о том, кто он. Люди боятся зверей. Они поймали ее. Но он ускользнет от капканов и силков. Как же хочется жить… Когда блики жизни погасли в кофейных глазах, Уильям закрыл глаза, навсегда запечатляя в памяти ее образ. Живой. Умирающий. Мертвый. Святая Троица. Зверь мертв. Женщина, что могла понять, тоже. В эту ночь он был особенно ненасытен, выслеживая мелких хищников по переулкам. Полиция нашла трупы шестерых в разных неблагополучных районах. Уильям слонялся по переулкам и выл как безумный. Внутри была глухая тоска, а в глазах бушевал Зверь. -Ты переживал за нее? – поинтересовался рыжий мальчик. -Нет, я… - светловолосый махнул головой, - я осознал, что такое остаться одному. Когда у меня никого не было, я даже не понимал, что значит одиночество… -Я тоже один…- вздох и курносый нос затерялся где-то между шеей и плечом. Светловолосый почувствовал, как скользят по коже всклокоченные кудри. Внутри было тепло. Зверь был готов нападать. Вот только нападать было не на кого. Покорный член стаи растапливал одиночество как лед своим теплым дыханием. Уильям воткнул лопату в землю, а потом скинул в могилу все платья, что были у Джима и те, что были в сундуке. На них как на последнее ложе олигофрен спустил на руках свою мать, завернутую в простыню. Наверное, нужен был гроб, но так тоже хорошо. Уильям припомнил, как надел на голову мумии парик из ее собственных волос, а потом закрыл ее лицо уголком материи. Никто не заслужил такой смерти. Тем более слабовольная травоядная самка, не сумевшая выполнить самый важный долг – защитить своего детеныша. В сундуке обнаружились ее вещи, дневники, какие-то письма, хозяйственные книги, фотокарточки. Похоже, Картер-старший просто скинул все, что принадлежало жене, не разбирая. Интересно, умел ли он читать? Все бумаги Уильям оставил, чтобы изучить позже. -Надо прочесть молитву, - нерешительно произнес Джим, когда Фостер подал ему руку, чтобы помочь выбраться. Зачем? Ведь это всего лишь набор слов. Но голубые глаза смотрели с такой надеждой, что слов для отказа не нашлось. Вроде вот они все были, а потом в единый миг исчезли из головы. Кажется, когда хоронили бабушку, священник провел мессу, целый ритуал. Звучало много псалмов и молитв, но, кажется что-то осталось в памяти… Все они разили фальшью, ханжеством и лицемерием. Это было очевидно даже ему, маленькому мальчишке. Никто из них не знал бабушку так хорошо как он, на самом деле они не имели потребности оплакать ее, но все равно пришли, будто если не придут, кто-то их осудит, будут нарушены какие-то приличия. Все эти люди, которых едва сталкивались с ней когда-либо, пришли ради самих себя. -Покой вечный подай ей, Господи, и свет вечный ей да сияет. Да упокоится с миром. Аминь**, - проговорил Уильям, глядя в полные обожания преданные синие глаза олигофрена. Он, должно быть, счастлив, что рядом с ним тот, кто способен выучить молитвы наизусть. Я хотел бы никогда больше их не произносить. Ничего, со временем я что-нибудь придумаю… Джим должен верить не в Бога, а в самого себя. Это возможно, если ты точно знаешь, на что ты способен и до каких пределов можешь улучшить себя. Хотя наверное как раз этих пределов не знает никто… Мне неизвестно, какой женщиной ты была. Но ты очень плохо выбрала себе мужа. Твой сын до сих пор расплачивается за это. Джим не боялся тебя, поэтому ты можешь остаться. Ему будет спокойнее, если он будет знать, где ты. Теперь точно знать. Мужчины закопали могилу. -Сегодня в город надо. Надо продать кукурузу, - нерешительно проговорил Джеймс, когда работа была закончена. -Хорошо. Но ты должен никому говорить обо мне. Помнишь? -Да. Джимми никому не скажет о Вилли. И Вилли останется с Джимми навсегда. -Да, останусь, - чуть помедлив, кивнул Уильям. **Requiem aeternam. Убивать Джеймса уже не хотелось. Мистер Браун худой немного сутулый мужчина лет шестидесяти оглядывал улицу со ступеней своей лавки. Воздух уже был сухим и горячим. День будет жарким. -Билли, как закончишь, сходи за содовой, хорошо? – мистер Браун заглянул в лавку, где его сын домывал полы. -Да, пап, - откликнулся молодой мужчина. Ему было уже под тридцать, но ему все еще приходилось бегать на побегушках у отца и выполнять работу, которую должен был бы делать кто-то еще. Какой-нибудь черный мальчик или кто-то вроде него. Билли чувствовал раздражение, но вместе с тем обреченность. Он никогда не мог понять, почему отец так равнодушен к нему, почему все еще заставляет делать черную работу, будто ему шестнадцать. Разве трудно нанять помощника? Единственное чем Билли утешал себя, так это тем, что когда-нибудь лавка перейдет к нему, ведь отец уже стар, и тогда он тоже будет носить часы в жилетном кармане и степенно ходить, поглядывая на работника. Или двух, если дела в скобяной лавке будут идти хорошо. Но что по-настоящему бесило Билли, так это заискивающее отношение отца к Джимми Картеру. Этот дурачок регулярно приезжал в Голдсборо и всегда заезжал к ним. Отец всегда встречал его с радостью и таким выражением лица… будто ищет его прощения. Серьезно, он никогда не был так ласков с ним самим, Билли, его родным и единственным сыном, он никогда не был так терпелив с его матерью, которую хоть и никогда не бил, но мог накричать. И только Джимми, вечно лохматый курносый дурак, получал все, чего были лишены Билли с матерью. Да что такого в этом Картере? Он так и спросил отца однажды. Браун-старший пришел в мрачное расположение духа, Билл уже пожалел, что вообще поднял эту тему, но к вечеру отец все-таки ответил. -Джеймс много страдал, ему от рождения дано меньше чем есть у тебя, будь к нему снисходителен. -Какие страдания могут быть у идиота?! – вскричал тогда Билли. Но отец не ответил, он тяжело вздохнул и куда-то ушел, а когда вернулся, был пьян. -Картер-младший едет! – заметил мистер Браун. Билли тяжело вздохнул. Когда-нибудь он убьет Джима Картера, может тогда отец заметит, что у него вообще-то есть сын. Он прислушался. Вскоре радио, мурлыкавшее что-то за прилавком, перестало заглушать цокот копыт. Телега остановилась у лавки, и раздался наигранно-жизнерадостный голос отца. -Джимми, мальчик мой, рад тебя видеть! -Доброе утро, мистер Браун! – Билли представил, как лыбится этот слабоумный в ответ на фальшивую радость отца. Зачем делать вид, что ты рад и счастлив, если ты до этого ты был спокоен или даже хмур? Для того, чтобы идиот, или кто он там, тоже радовался? -Я привез кукурузу! – сообщил Джим, - Надо продать! Нужны гвозди и доски! -Зачем? Ты собираешься ремонтировать дом? – удивленно спросил Браун. -Нет, - Картер мотнул лохматой головой, - я буду делать кровать! -А что случилось с твоей старой? -Я больше не буду на ней спать! – убежденно кивнул Джеймс, - На ней много плохого было! Не надо спать! Вы поможете продать кукурузу, мистер Браун? -Да, конечно, - закивал мужчина, - а потом мы подберем тебе гвозди и доски. -Спасибо, мистер Браун! Мужчина оглядел урожай. -Ты очень много собрал, ты работал один? Картер помедлил с ответом, словно собираясь с мыслями. -Да, я работал один. Помощники Джимми не нужны! Джимми сам справится! Браун пристально посмотрел на парня. Перешел на третье лицо, значит стал нервничать. Должно быть, врет. Почему? Тот, кто помогал, велел? Ну конечно, может быть бродяга или беглый… -Ты хорошо выглядишь, у тебя все в порядке? Нигде ничего не болит? – осторожно спросил Браун, рассматривая молодого мужчину. -Да! – Джим закивал, - Все в порядке! Джимми хороший? – неуверенно спросил он. -Хороший! – заверил его Браун. Джеймс расплылся в улыбке и погладил себя по голове. -Джимми хороший, - убедительно произнес он, кивнув в пространство.