Сто перерождений спустя

Шел дождь, и дорогу размыло. Лань Сичэнь ехал медленно, продираясь через дождевые потоки. — Ну давай, девочка, — шептал он, наклонившись к рулю, в тайной надежде, что Лебин не застрянет. Минцзюэ-дагэ давно предлагал ему завести внедорожник, но как расстаться со своей девочкой, Лань Сичэнь не представлял. Лебин подарил ему отец на совершеннолетие, и машина была вполне на ходу, просто не надо было… Не надо было ехать в грозу, надо было остаться с дагэ, пить с ним вино, пьянеть — с ним можно пьянеть, с ним можно вообще все — гладить доберманов и засыпать под шум дождя. Но правильно было уехать. Правильно было… Из мыслей о правильном и неправильном его выдернул удар. Он резко нажал на тормоза и пробормотал, уперевшись взглядом в дождевую пелену, заливавшую лобовое стекло: — Собака. Только бы это была собака. Он открыл дверь и на неверных ногах вышел из машины. Из-под колеса виднелась рука в светлом рукаве. Лань Сичэнь окоченел. Здесь и так безлюдное место — помощи не дождешься, и скорая будет ехать… Да лишь бы приехала. На ходу набирая номер, Лань Сичэнь медленно пошел вперед. — Да… Не адрес, трасса… Сбитый человек… Бросился под машину, освещения нет, не увидел… Да… Нет. Не знаю, он… Наконец Лань Сичэнь нашел в себе силы взглянуть в лицо пострадавшему. — Жив, — хрипло сказал Лань Сичэнь в трубку — и оглох. Мир вокруг перестал существовать, весь, целиком и сразу. Дождь проходил сквозь тело. Холод не чувствовался. Чувствовалось другое — ледяная рукоять меча под ладонью и кровь на золотой парче — такого же цвета, что и свитер на пострадавшем… — А-Яо… — хрипло выдохнул Лань Сичэнь. Пострадавший застонал, зашевелился — Лань Сичэнь прижал руку к плечу, не желая, чтобы он двигался, вдруг что-то сильно повреждено? Но тот все равно повернул голову, моргнул, всматриваясь в склонившееся к нему лицо, и прошептал: — Эргэ… Значит... В этот раз ты… Улыбнулся — и потерял сознание, оставив Лань Сичэня один на один с призраками прошлого, встающими в полный рост в свете автомобильных фар. *** Тогда, в храме, тоже было светло — среди развалин ярко сияла луна. И А-Яо смотрел на него также — с улыбкой, с отчаянием, с надеждой… А потом его шея хрустнула в руках лютого мертвеца. Потом — не было ничего, сотни и сотни лет, тысяча тысяч “не было ничего”, потому что он дал зарок — никогда, ни в какой жизни не разыскивать Цзинь Гуанъяо. Он натворил тогда бед — своей слепотой, своим нежеланием видеть правду, что все это время находилась прямо перед ним. Ослепленный сиянием нежного лица А-Яо, движимый любовью к нему и желанием защитить — что он тогда натворил? Как допустил, что судьба дагэ оказалась столь ужасной, что его предали, осквернили тело и подняли лютым мертвецом? Как позволил отнять жизни невинной женщины и ребенка? Как допустил все, все, все то, что было потом — шрам от струны с шеи А-Лина не сходил несколько недель… Все это — его вина и его ответственность, и он знал это, хоть никто его не обвинил. Он знал это — и ждал, когда снова сможет встретиться с дагэ и попросить прощения. И хотя дагэ не держал зла, он взял на себя обещание, исполнить которое оказалась неподъемно трудно — никогда не пытаться разыскать А-Яо. Никогда не пытаться его спасти. Тем сложнее оказалось узнавать из раза в раз, что А-Яо мертв. Каждый раз А-Яо убивал кто-то из тех, кому он успел тогда причинить зло. Сколько же людей хотели его смерти. И каждый раз Лань Сичэнь узнавал об этом потом — о контрольном выстреле Ванцзи, о стреле Цзинь Лина, о ноже Цзян Чэна, снова, и снова, и снова: Не Хуайсан, Не Минцзюэ, Су Шэ, Цзинь Гуаньшань… Вэй Усянь. Мо Сюанъюй. Список тех, кто жаждал мести сквозь века и перерождения, полнился с каждым кругом. Лань Сичэнь никогда не позволял себе нарушить обещание — это было его искупление. И вот, выходит, теперь пришло его время. *** Не Минцзюэ опустился перед Лань Сичэнем на колени и буквально силой впихнул в ладони чашку с чем-то горячим. — Пей, — скомандовал он. — Пей, тебе надо. Горячее в чашке отдавало пряностями и чем-то сладким — не иначе, Хуайсан извел весь запас сиропов на это пойло. Но Лань Сичэнь послушно выпил. Хотелось плакать — но слезы кончились еще тысячу лет назад, в том долгом затворе. С тех пор не пролилось ни слезинки. Хотелось оплакать себя, свои ошибки, свое прошлое — и не получалось. — Что говорят врачи? — спросил Не Минцзюэ. Лань Сичэнь опустил голову. — Жив, и даже почти цел — всего лишь сломана нога. — И ты к нему, конечно же, поедешь? — в голосе дагэ ощутимо сгустились тучи. — Я же виноват. Мне надо принести компенсацию пострадавшему. Я… Хочу только убедиться, что все в порядке, и оставить чек. Пусть распорядиться деньгами по своему усмотрению. — А-Хуань, — Не Минцзюэ покачал головой. — Ты же сам говорил… — Говорил! — вскинулся Лань Сичэнь. — А что, если так надо? Что, если круг замкнулся? Вино начинало действовать, голос обретал силу. — Кому станет лучше, если я в самом деле убью его снова? Я уже это сделал! Никто не может вечно платить за ошибки. Никто не должен! Это неправильно! Я… Я хочу, чтобы его отпустили уже, он… Лань Сичэнь осекся под взглядом Не Минцзюэ. — Ты до сих пор, — глухо резюмировал он. — Я думал, за эти годы… Но вижу, что ошибался. Он встал и отошел к окну. Доберман поднялся с пола и встал рядом с ним. Рука Не Минцзюэ легла на голову Баси и почесала за ушами — привычный жест спокойствия. — Я скажу, чтобы тебя отвезли, — наконец сказал он. — Ты пьян и за руль не сядешь. Лань Сичэнь только и нашел в себе силы, что кивнуть. *** На фоне больничной кровати А-Яо выглядел совсем тонким, хрупким, почти бестелесным. И в то же время — таким живым. Потому что уже того, что он жив, было достаточно. Лань Сичэнь остановился рядом с кроватью, глядя на бледное утонченное лицо. А-Яо спал. Пострадавшая нога была некрасиво задрана на подвес. Медсестра суетилась рядом — ставила в вазу принесенный букет нарциссов и колокольчиков, красиво раскладывала конверт от “важного господина”, а Лань Сичэнь стоял и не мог отвести взгляд. По хорошему, следовало сразу уйти, пока А-Яо не проснулся. Правильно было бы — просто уйти. Правильно было бы забыть Яо, не искать его вэйбо и страничку в Фэйсбуке, не изучать его достижения на почве архитектурного дизайна, не разыскивать по пути в больницу всю информацию о нем, которая только существовала… Правильно было бы — оставить чек и исчезнуть. Лань Сичэнь не умел поступать правильно. Потому, когда А-Яо открыл глаза, он все еще стоял рядом. И глаза жгло — давно забытыми слезами, которые пролились все там, в храме, а теперь снова текли по лицу, горячие, соленые, и никак не желали останавливаться. — Эргэ… — улыбнувшись, позвал А-Яо, и глаза его светились так же мягко, как тысячу лет назад. — Не плачь.