Сто перерождений спустя

Подсознательно терпеть не может осенние туманы — потому что то время, когда желтые листья сворачиваются в серые жгуты и рассыпаются в труху. Сознательно не любит — потому что мания обостряется, а врач с готовностью открывает кошелек, обменивая деньги на рецепты. И советует соблюдать режим, высыпаться, гулять в парке — спасибо, доктор, во-первых, где брать деньги при таком режиме (на рецепты и общение в уютном светлом кабинете), а во-вторых, в парках листья. Желтые. Сворачиваются в серые жгуты и рассыпаются. В труху! Хлопает со злостью дверью, садится на коврик, обхватив голову руками, и впервые думает, что дело не в листьях. Что им, падлам? Осыпались с деревьев, им и дела до него нет. И деревьям дела нет, они знай себе трясут ветками на ветру. Деревья хорошие, из деревьев сделают гробы, в гробах похоронят всех мудаков, из-за которых снова засиделся допоздна. А ну и к черту их. Встает, поворачивается к захлопнувшейся двери и открывает пинком. На воздух так на воздух, в парк так в парк. Все лучше, чем с порога завалиться спать на неразобранной кровати — дома душно и тухло, и телефон надрывается, как последний мудак, не может оставить в покое больного человека. А может, и не телефон мудак, а мудак — Мэн Яо с его очередной халтурой на выходные. Вот пусть и катится колесом… В парке отвратительно и мерзло. Одиночество — как второе пальто, куцее, продуваемое со всех сторон, и такое же привычное и любимое, и мыслей нет, чтобы на что-нибудь променять. Свое, родное. Своего и так не то чтобы много — банка с конфетами на подоконнике съемной берлоги точно не в счет. Деревья шумят так, что голова скоро треснет. Люди гуляют — счастливые парочки бесят до кровавых пятен в глазах, можно только завидовать выдержке, не дающей мгновенно превратить “долго и счастливо” в “до самой смерти”. Псина эта еще… Большая, добродушная псина. Ретривер желтоухий, небось, мячик любимый в речку спустил и расхныкался… Только приглядевшись, понимает, что ошибся — не мячик, и не спустил. Собачка-то поводырь. В жилетке, как положено. На поводке. А на другом конце поводка — слепой в белом кашемире. Что слепой, видно по палке и темным непрозрачным очкам. Что родной — становится ясно через два шага, когда все неясные, мучительные сны, всегда пролезающие в сознание с началом очередной мании, сны про холодные стены, пустой гроб и кровь на руках — воплощаются вдруг в улыбке одного человека. — Д-даочжан… — задыхаясь, бросается вперед, хочет схватить за руки, а не выходит — пес тут как тут, защищает хозяина. Слепец поворачивает растерянно голову, чуть поднимает уголки губ, и сердце толкается, сминая ребра — точно он, только он так улыбался. — Простите? — спрашивает. — Вы обращались ко мне? — Даочжан… — почти стонет, потому что слов других нет, и мысли спутались, не вытянуть ни одной. — Даочжан, живой… Это ты. Все разом вспоминает — как просил вернуться, как звал восемь лет, восемьдесят, восемьсот. Как снова и снова слышал в ответ тишину, и с тех пор ненавидит ее, забивает музыкой, голосами, аудионаркотиками из стереосистемы — только бы не она. И о том, что нет ответа, нет ответа, нет ответа тоже вспоминает — как брошенный телефон и долгие гудки, как разбитая душа в шелковом мешочке, все путается, снова и снова, тогда тоже была осень, и желтые листья свернулись в серые жгуты и рассыпались прахом, как вся жизнь. — Даочжан… — все-таки добирается через собаку, хватает за руки, тянет к себе. — Живой, наконец-то… Наконец-то… — Мы с вами знакомы? — мелодично спрашивает слепец, замирая от прикосновения. Смеется, не в силах отвести глаз от улыбчивых губы, тянет на себя, по ладонь засовывает руки в рукава чужого кашемирового пальто, шепчет сбивчиво, лихорадочно — думать не успевает, да слова сами прыгают в рот. — Даочжан, это же я. Даочжан, ты меня помнишь? Я так скучал по тебе. Я так долго уже без тебя. Даочжан, я — Сюэ Ян. Желтые листья падают с деревьев на землю. Ветер на мгновение стихает и поднимается вновь. Слепец медлит и чуть отстраняется, но не отнимает руки. — Я тебя… помню, — медленно кивает он. — Даочжан… — умоляюще стонет, чувствуя, что вот-вот снова упустит, и тихая осень снова возьмет свое. Слепец тяжело вздыхает и произносит: — Хорошо. Если хочешь, выпьем кофе. Поговорим — не на холоде. Здесь неподалеку есть кондитерская… Если ты еще любишь сладкое. — Люблю… Шагает ближе, обхватывает рукой пониже локтя, прижимается щекой к плечу, закрывает глаза. Собака тихо тявкает и ведет вперед. Ветер поднимает и уносит с земли алые листья, бросает в текущую воду, рисует узоры, приманивает солнце — становится тепло.