Pain is beauty

- Господин Пак! Не ожидал вас увидеть, - старик щурит глаза и вглядывается в знакомые черты – Что вас привело в мое скромное жилище? - Здравствуйте, глава Кхан, - Чимин низко кланяется, останавливаясь перед почтенным человеком. - Право же, господин Пак, я уже не глава, - Кхан Цзы жестом приглашает гостя сесть. Один из его подчиненных разливает в изысканные фарфоровые чашки свежезаваренный чай – Я слышал о твоем недуге. Мне очень жаль, что так вышло. - Господин Кхан, вы довольно хорошо осведомлены. - Я должен знать, как дела у омеги моего внука, - старик улыбается доброй улыбкой. - Тогда вы должны знать и о том, что я сделал. - В этом нет твоей вины, - Кхан Цзы делает глоток из своей чашки – Все мы делаем ошибки. Чонгук сглупил, утаив от тебя правду. Хосок сглупил, выполнив его приказ и умолчав о твоем прошлом. - Но разве Хосок мог ослушаться? – Чимин удивленно открывает глаза и делает глоток. - Хосок должен слушаться только в случае, если дело касается клана. Личное есть личное, господин Пак. Хосок для Чонгука является старшим братом и советником. У него куда больше опыта во всем и, если бы Гук чаще прислушивался к нему, многого можно было бы избежать. - Вы о нападении на «Шепот кисен»? – старик кивает и Пак никнет– Так вы и об этом знаете. - Старики всегда все знают. А еще я знаю, что ты знаешь планы Намджуна. - Я сомневался и не знал, кому верить, поэтому никому ничего не говорю. - Но судя по тому, что ты здесь, ты уже с этим разобрался.        Чимин кусает губы и кивает. Монах Ким Югем рассказал очень многое и Пак не может не верить ему, сам не знает почему. - Но почему вы верите мне? Я убил вашего сына и почти убил несколько раз вашего внука, - Чимин ставит чашку на низкий столик и складывает руки на коленях. - Я уже отвечал на этот вопрос на церемонии передачи власти. Я уважал твоего отца, уважал его методы воспитания, хотя иногда и считал их слишком суровыми, тем более, когда дело коснулось омеги. В конце концов, если бы ты действительно хотел убить Чонгука, ты бы его уже убил. Я всегда говорил, что пойти против установленной связи пойти невозможно. Связь, конечно, не любовь, но до нее не далеко. - То есть вы верите мне исходя из методов воспитания моего отца и связи с вашем внуком? - Связь делает ваш союз нерушимым и не оспоримой, а твое воспитание не даст предать тебе близкого человека. К том уже ты очень похож на него. - На кого? – Чимин ловит взгляд чужих печальных глаз – На вашего мужа? - Его звали Хираи Кента. Он был омегой чужого клана. Родители учили его быть воином. Сильным, несгибаемым, преданным и хладным. Наши дома воевали очень долгое время. Клан Хираи всегда боролся с нами за первенство, они играли жестоко, а мы еще жестче. Мой отец приказал перебить их всех, и я это сделал, но не смог нанести последний удар, когда дошел до Кента. Меня будто парализовало в тот момент. Мне было лет двадцать восемь, а ему должно было исполниться девятнадцать, это был слишком сильный возрастной разрыв для связей того времени. Я понес наказание от отца за то, что ослушался, оставляя сына врага в живых, но я не мог поступить иначе. Просто не мог. Кента ненавидел меня, каждый день я норовил наткнуться на его катану, но как видишь, я все еще жив. Мы ругались изо дня в день, Кента разнес пол моего дома. Отец гневался все больше и больше. Я доверял врагу, давал ему свободу, позволял делать все, что его душе угодно. И он ни разу меня не подвел, хоть и плевался ядом. Как ни странно единственный, с кем Кента нашел общей язык, был мой папа. Однажды, когда меня с отцом не было, на наш дом напали и только благодаря омеге из павшего клана Хираи, благодаря человеку, которого все считали врагом, клан Кхан существует сегодня и мой папа тогда не погиб. Отец после этого предложил ему стать полноправным членом нашего клана, но Кента его послал, объявляя о своей посмертной преданности Хираи. Я был единственным, кто видел его слезы, кого он молил отпустить. Однажды я согласился на это, дал ему вольную, но пожалел. Я могу вечно тебе рассказывать эту историю и так подробно, что ты узнаешь о каждом разбитом фарфоре в нашем доме. Но суть в том, что ты до боли напоминаешь мне Хираи Кента. Скорее всего, это тоже одна из причин мне верит тебе. - А что стало с вашим мужем? - Кента умер несколько после восьмого дня рождения Черома. Кента заболел красной волчанкой и вскоре скончался. - Мне очень жаль, - омега поджимает губы, неловко ерзая из-за того, что затронул неприятную и личную тему. - Скажи мне, господин Пак, - после недолгого молчания продолжил старик - Что заставило тебя передумать на счет Чонгука? Ты бы не искал ответы в Нанкине, если бы верил Намджуну. Что заставило тебя усомниться в нем? - Когда я ездил с Намджуном в доки в Пусане, меня подстрелили. Он уверял, что это были люди Чонгука, однако, я видел, кто стрелял, - Чимин скользнул пальцами по затянувшейся ране - Человек с двумя полосами на брови. Я потом, пока отлеживался с ранением, видел его из окна своей комнаты. Он получил деньги от Намджуна и уехал. Но когда я спрашивал у Кима лично, мог ли меня подстрелить человек его клана, он категорически говорил, что нет. - Почему ты не рассказал о планах Намджуна, когда виделся с Чонгуком после? - Я все еще не мог понять правил игры и на чьей стороне я должен быть. - А сейчас? - Сейчас я знаю ответ, но не знаю, чем я могу помочь. Я могу просто рассказать о планах Намджуна, но где гарантии, что он их не поменял, что я не отправлю Чонгука на верную погибель, сообщая эту информацию? Вдруг Намджун хотел, чтобы я это услышал? Я не хочу сидеть в стороне, я хочу помочь. - Ты и вправду совсем как Кента. У Чонгука есть план, господин Пак, но это очень опасно. За такое положен расстрел на месте. - Какой план? - Моему внуку нужен крот в клане Ким. Чонгук хочет внедрить туда кого-то из моих ищеек, которые не имеют прямого отношения к нашему клану, но им никто не поверит столь быстро, как тебе. - Думаю я смогу. Я уже был кротом в борделе Черома. - Тут все сложнее, господин Пак. Ты будешь кротом в самом сердце клана, и ты будешь рушить его там практически в одиночку. Ты уверен, что эта ноша тебе по плечу?

***

- Что ты сделал? – карандаш в руке Чонгука ломается напополам. - Ты сказал мне найти крысу для внедрения и кандидатуры лучше, чем Чимин, я и представить не могу, - спокойно сообщает старик, стряхивая с брюк невидимую пылинку, сидя в кабинете Чонгука. - Тебя вообще не волнует, что ты отправил на верную смерть моего омегу? Как ты посмел не обсудить это со мной? – Чон взглядом испепеляет старика. От тяжелого дыхания его ноздри раздуваются, вены на шее взбухли, а ногти скрепят по покрытию стола. - Я… - Чимин мой человек! Я требовал кого-то со стороны! Ты видел, что Намджун с ним сделал? За это положен расстрел на месте! - Чонгук, успокойся. - Ты забываешься, - холодно, но уже более спокойно говорит альфа - Ты больше не глава и такие решения, как управление моими людьми, могут быть приняты только мной. - Чимин не человек твоего клана. Он сын главы старого клана Пак , наследник мертвого престола и он волен сам решать, кому помогать, против кого играть и ради кого жертвовать. Он поставил на тебя, так что не подведи его. - Ты его туда отправил в наказание за бордель? За то, что я налажал? - Он хотел помочь… - Да мне плевать! – голос Чона пропитан железом и старик, который повидал на своем веку многое, боязливо дергается - Если Чимина там убьют, я лично приду за тобой, Кхан Тзы. - Я с удовольствием буду выслушивать твои извинения, когда все закончится, Чонгуки, - старик встает и выходит из кабинета.        Чонгук закрывает глаза и глубоко вздыхает. Все идет не так, все идет из рук вон плохо. Каждый вздох, каждое движение, каждое слово только усугубляет то, что есть. Чонгук потерял бордель, потом смог разорить оружейный склад клана Ким и сорвать крупную поставку наркотиков, но теперь Чимин пытается влезть в то, откуда не возвращаются. Альфа закусывает внутреннюю сторону щеки, ощущает металлический привкус во рту. - Неужели так сильно переживаешь? – слышит он издевательские нотки в до боли знакомом голосе.        Чонгук открывает глаза и давится воздухом. Перед ним сидит сама причина его головных болей, прокручивает в руках чонгуков бокал с виски и наблюдает за янтарной жидкостью. Омега подносит стекло к губам и делает большой глоток, осушая бокал. Пак ловит чужой взгляд и слегка улыбается. - У тебя хороший виски, - парень укладывает руки на стол и ставит сверху подбородок. - Как ты здесь оказался? – Чонгук до сих пор не веря смотрит на человека напротив и пытается понять, мираж это или нет. - Я пришел с твоим дедом. Он посчитал, что нам стоит поговорить, поэтому позаботился, чтобы никто меня не видел. Потом надо будет как-то отсюда так же незаметно выскользнуть, помаячить в городе и предстать перед Намджуном. - Зачем ты согласился? - А зачем мне отказывать?        Молчание. Чонгук столько раз прокручивал в голове, что скажет Чимину, когда они вновь встретятся, но вот Пак перед ним, а в голове пустота. Чимин сидит напротив, смотрит из-под пушистых ресниц, ласково улыбается, а Чон рассыпается на мелкие кусочки. Время летит с бешенной скоростью, а он не может налюбоваться. Вокруг все меркнет, все отходит на задний план.        Губы, растянутые в легкой улыбке, начинают поджиматься и медленно дрожать. Чимин шмыгает носом, быстро-быстро моргает, а затем прячет лицо в ладонях. Чонгук в который раз теряется. Он теряется всякий раз, стоит Чимину явиться перед ним. Альфа поднимается с кресла, обходит стол и обнимает Пака. Тот дрожит в руках, тычется лицом в сильное плечо, давится собственными слезами и говорит не связанно. Чонгук прижимает омегу к себе ближе. Водит ладонью по спине, целует в макушку, шепча, что рядом и что все будет хорошо. - Мне так страшно, - Чимин цепляется пальцами за рубашку на груди Чона – Почему мне так страшно?        Альфа понимающе кладет подбородок на серебристую макушку Пака. Ему тоже страшно. Страшно не за себя, а за Чимина. На себе он уже давно поставил крест, который давит с каждым днем все сильнее и сильнее. - Я хочу спать, - вытирая щеки рукавом кофты говорит омега – Чонгук, ты можешь остаться со мной? Пожалуйста…        Чимин лежит на его груди и тихо рассказывает о том, как провел все эти месяцы. Пак долго ругался на свою работу в развлекательном центре и вызывал тихие смешки. У Чонгука сердце рвется и мечется, требуя прижать омегу и не отпускать, с вожделением он смотрит, когда тот, что-то рассказывая, вскакивает, размахивает руками и ловит его взгляд, желая узнать его мнение. Чон и представить не может, что в груди у Чимина тоже самое. Только если Чонгук давно живет с мечущимся сердцем, то Чимин это второй раз на своей недолгой памяти чувствует. В прах рассыпается, ловя огоньки в чужих глазах, от запаха столь приятного задыхается и мурашками покрывается от каждого прикосновения. Омега сам близости ищет, ближе прижимаясь, к лицу чужому приближаясь.        Он помнит поцелуй. Губы жжет по сей день и хочется еще. Чимин шепчет в чужие губы что-то неразборчивое и крадет легкий поцелуй. Пак в страхе отступает, боится, что его оттолкнут, что он сделает и себе, и ему больно. - Я очень виноват перед тобой, - шепчет Чонгук, поправляя непослушную прядку омежьих волос. - Прекрати говорить уже об этом, - Пак горько усмехается – Ты хотел как лучше. - Хах, это чтож, ты сейчас пытаешься мне это спустить с рук, - Чонгук озадаченно вздергивает брови – Где Чимин, который вечно воюет со мной и настаивает на том, что он свой собственный? - Я и есть свой собственный, - возмущается парень – Почему ты портишь момент? Я пытался развести тебя хотя бы на поцелуи, побыть нежным, нормальным омегой, а ты возмущаешься еще.        Чимин фыркает, выдергивает у Чонгука одеяло и отползает к другой части кровати, бросая небрежное «Спокойной ночи!». Чон какое-то время смотрит на чужую спину, скользит глазами по красивому изгибу тела, прикрытому его футболкой и тонким одеялом. Чонгук подползает ближе, одним движением разворачивает надувшийся комок к себе лицом и накрывает чужие губы. Он не пытается сделать этот поцелуй горячее, не пытается добавить страсти, просто касается чужих губ. - Прошу тебя, не исчезай вновь, - просит альфа, отрываясь от Чимина.        Тот вновь льнет к чужой груди и кусает свои горящие губы.        Утром, когда Чонгук просыпается, рядом на подушке ощущается лишь призрачное тепло чужого присутствия.