У семи нянек дитя без глаза

— Картина Репина «Приплыли», блин! Шершень, ты ся в зеркало видел? Тя на обложку надо журнала «Работница в декрете», папашка, блин, молодой! Розу пробрало на смех. Шершень сидел на кухне в трусах в горошек. Только встал, штаны ещё не успел напялить, зато очки нацепил, висюльками своими с барахолки обвесился и косынку красную повязал поверх немытых локонов. Ну чисто комсомолка, ударница соцтруда! На коленях у него сидела малыха. Нет, не всмысле малыха, которая малыха, а реальная малыха, маленькая совсем, сопливая, и в носу ковыряла. — Она просто бегала… тут, — стал оправдываться Шершень, — я думал, успокоить там… по кочкам, по кочкам, по розовым цветочкам, там… — Не, ну это, блин, профессионально конечно ты исполнил, — съязвил Роза. — Можт тебе воспитателем уже в детсад устроиться, пока наша деятельность высококультурная дохода нихрена не приносит? А что, будешь там усатый нянь, ю ноу. А то я уже устал тебя содержать на свои кровные, пока ты вон керогазишь целыми днями, как тупайя. — Почему тупая? Роз, это же женский род… вроде. — Да не тупая, блин, а тупайя! Зверёк такой — копия, блин, тебя абсолютная. Шершень, ты хоть немножко, что ли, этим миром интересуйся. «В мире животных», там, посмотри или «Сдохни или умри». Всё извилин прибавится, а то у тебя там уже всё разгладилось подчистую. Роза вышел на балкон проверить бельё. Потянулся. Подтянул треники. Ночь какая-то пасмурная выдалась, да и сейчас солнце — то спрячется, то вылезет. Как бы дождя не было, а то у Шершняги крыша протекает. В смысле, в сарае крыша, где он барахло своё с блошиного рынка хранит. А то ведь если зальёт там всё, он же в депрессняк впадёт опять, будет целыми днями под таблетонами попсню слушать, и толку от него вообще тогда не дождёшься. А то ещё петлю соорудит и повиснет на люстре. Это хорошо ещё, что Роза в прошлый раз рано с халтуры вернулся, снял его, горемыку, а то люстры маманиной не досчитались бы. Вещички все высохли, и на этот раз даже ничего не село, потому что стиркой занимался Роза, а у него-то руки из плеч растут. Он кинул в лицо Шершню его ГДРовскими труселями с якорем на причинном месте — тётка ему их дарила лет в семь наверное, до сих пор носит. Всё-таки умильно Шершень смотрелся с дитём, как Мадонна, блин, Рафаэля. Роза подумал, что нужно заснять этот момент для потомков. Достал из тумбочки подержанную видеокамеру, включил, стал вещать: — Короче, блин, сёдня нам с Шершнем оставили малыху. Реальную, причём, малыху, ей года три, наверное. Не в смысле, что мы в киндертрахи записались, упаси, Кришна, блин! А в смысле, что вживаемся в роль папаш, нахрен. Вот она. Помаши, Юлёк, ручкой. Короче, Шершнягина ровесница, только немножко посознательнее, — Роза засмеялся, Шершень поник. — Да ты не обижайся, я шучу, чё ты. — Да я не обижаюсь, — тихо промямлил Шершень, едва шевеля губами. — Да я не тебе, я малой говорю. Не обижайся, Юлёк, блин, он у нас тормознутый немного, в детстве головой об асфальт затормозил. Батя бухой с ним гулял, в колясочке катал его на свежем воздушке, а сам пивчанский хлебал. Одну бутылку выдул, вторую стал открывать, а она взорвалась нахрен! Походу, просрочка какая-то или типа того. Ну и, короче, Шершень с коляской перевернулся, а батя в Вальхаллу отошёл. В «Вальхаллу по-идиотски преставивших жертв саморазрушения». — Без башки уже… Башку ему того… оторвало… — дополнил Шершень. — У нас батина башка законсервированной в подвале в банке стояла… как память, там. — Нихрена се, блин, подробности! Ты, блин, в каком романе Беляева рос?! Понятно теперь, чё ты такой пришибленный! Шершень, блин, я теперь боюсь с тобой спать, блин! — Да она недолго стояла… У нас дед её съел. За тушёнку принял просто… Закусить нечем было, а он подумал — тушёночка… пожарил с чесночком… и съел. — Пипец у вас, блин нахрен, страсти-мордасти! Юлёк, тебе, блин, не страшно с этим Тумбой-Юмбой из племени чесночных каннибалов сидеть? Хотя, зная батю твоего… Короче, Юлькин батя — это этот Эйнштейн-Франкенштейн со второго этажа, на всю голову тоже поехавший. У них там, блин, в этом НИИ долбаном, где он работает, такие, блин, фантасмагории происходят! Кубрик нервно курит, блин! У мамани знакомая — тёть Нюра — там работает, такого, блин, понарасказывает. Она, правда, уже неделю с работы не приходила, застряла там где-то, вроде как. У них там постоянно кто-то где-то застревает, нахрен, в трубах, не в трубах… А этот Менделеев ещё всё время с какими-то шприцами ходит, с сывороткой какой-то адовой. Я уже боюсь с ним дело иметь, а то как вкипитярит чё-нить, и будешь потом травку на лужку жевать, это если повезёт ещё. Шершень приподнял очки и посмотрел недоумевая. Роза понял, что означает этот взгляд: мол, а чё ты сегодня-то согласился за малыхой его присмотреть? — Шершняга, блин, не смотри так. Да ты, блин, глаза его видел бешеные? Я бы ему отказал, а он бы нам чё-нить когда-нить точно бы, нахрен. Тем более, он обещал, что в ментовку положительную характеристику на нас накатает, а нас, блин, и так уже этот легавый субъект достал. Каждую неделю ходит, блин, проверяет, вынюхивает чё-то, высматривает, не верит, что ты живой, прикинь. Это, между прочим, всё ты виноват, рыжий. Он до сих пор думает, что я трупы из морга тырю и оприходываю их тут. Малыха всё вертела головой, смотря то на Розу, то на Шершнягу, но, кажется, ничего из сказанного не понимала. Сразу видно, вся в папашку, до того тоже туго доходило, когда Роза пытался с ним поговорить на нормальном человеческом языке. Приходилось снижать накал высокой лексики и переходить на обычный жлобовский говор. — Роза… у меня труселя мокрые. Мне кажется, она того… — Ага, а может, это ты надудел, как в прошлый раз? Говорил же вчера, не пей, нахрен, пиво на ночь, но ты, блин, как обычно, всё через свой дуршлаг дырявый пропускаешь, ю ноу! — Роза, это квасок был… домашний. И он вышел уже. Это не я, точно. — Пипец, блин. Теперь точно приплыли.

***

В итоге оказалось, что причина всё-таки не в Юльке, а в Шершне: он не заметил, как остатки кваска прошли полный круг, в итоге оказавшись в мочевом пузыре, а потом и вне его. — Ну, Шершняга, блин, ты исполняешь, — ворчал Роза, скрестив руки на груди. Он стоял у входа в ванную, прислонившись к дверному косяку и контролируя процесс очередных Шершневых вынужденных постирушек. Малыха носилась по квартире и стучала барабанными палочками по всем поверхностям, до которых только могла дотянуться. — Роза… может посмотришь за ней, — робко попросил Шершень, оглянувшись через плечо, — а то она щас палки загонит нахрен… Как мы потом херачить будем? — А ты, блин, щас трусы свои предпоследние в решето превратишь! Уж поверь мне, я в курсах, я тя знаю как, блин, не знаю. Ты, блин, карапуз столетний, за тобой глаз да глаз нужен! Роза отлип от косяка и пошёл успокаивать Юльку, а то сильно она развизжалась. Не хватало ещё, чтоб соседи в ментовку позвонили, и этот гражданин начальник приехал. А то повезёт в морг, станет опять устраивать следственный эксперимент на выявление склонностей к некрофилии, а Роза после прошлого раза дней десять спать нормально не мог: такие тётки синюшные снились, пальчиком манили, обещали мультик показать, он покупался, шёл, они пальтишко распахивали, а там «Голубой щенок». Потом месяц только на голубых и щенков вставало. Вообще, у них с Шершнем был сегодня запланирован банный день. Роза даже краску для волос купил, а то тёмные корни уже повылезали как собачьи какашки из-под снега. Не ровен час пригласят на какой-нибудь квартирник чё-нить исполнить, а он там будет как зебра пропитая копытить. Но из-за малыхи пришлось помывку с покраской отменить. — Юлёк, положи ты нахрен эти палки от греха подальше, Шершняга ими в носу ковыряется. И я надеюсь, что только в носу. Щас найдём, с чем тебе поиграть. Так, гитару мою нельзя трогать, это святое! — Роза закинул гитару на антресоль. — Шершнягину — можно, этой бабуське из Бабруйска уже ничё не поможет. — А это щто? — спросила малыха, трогая колок жёлтой советской акустики. — Это колки, нахрен. Древние, как птеродактиль. — Птелодактиль? Я на-азю. — Она встала в какую-то странную позу, сгорбилась, замахала руками и стала произносить какие-то нечленораздельные звуки. — Я нихрена не понимаю, чё ты хочешь сказать, но очень, блин, интересно. Как будто, блин, телек вечером включаешь, а там эта малыха Восьмиглазая — любимочка моя. Я на неё… А ладно, тебе это не интересно будет. — А это? — А это струны. Шершняга их, наверное, ещё до исторического материализма натягивал. Запомни, Юлёк, струны, блин, как труселя, менять нужно перед каждым концертом. А если концертов нет… как у нас, например… то можно пореже. То бишь, никогда. — Никогда? — Да, блин, никогда, потому что, блин, так никаких деньжат не напасёшься на эти струны. А то ещё приходится к чёрным копателям ходить, чтоб достать чего по карману, а там такие упырины, блин, ошиваются, что Лавкрафт, наверное, в гробу синячит с горя. А ведь говорил же Шершню: давай прокипятим струны, будут хоть прилично звучать, — а этот оболдуй всё своё гнёт: да нахрена, да мы акустику не херачим, да и так нормально, да на рынок сходим. Сходил, блин, уже раз на рынок, чуть скальп не сняли вместе с мозгом. Мозгов-то не жалко, там их и так негусто, шевелюру жалко — столько лет зря, что ли, растил. — Упылины? Это кто — упылины? — Ну как те сказать… Упырины — это, блин, такие пиплы отмороженные… — Без башки? — Да, блин, без башки. Они, блин, спинным мозгом думают, походу. Вот — ещё один идёт, не упырь, но тоже спинномозговой мыслитель. — В проёме появился Шершень. — Ты штанцы-то надень, а то сколько можно уже на твои костяхи смотреть обнажённые. Ребёнок, вон, уже в ахере от этой анатомической выставки, блин, бесплатной. Шершень неловко переступил с ноги на ногу, одной ногой почесал другую, виновато потупил взор. Роза уже понял, что случился очередной коллапс и даже глаза закатил, но за очками этого было не видно. — Роза, прости, я… Я, кажется, труселя того… утопил. — Как ты их, блин, утопил в ванне?! Ты их в кислоте, что ли, соляной стирал?! — Я не знаю, они… ушли как-то… незаметно. Сквозь пальцы, фактически. — Блин, Шершень, щас я уйду, нахрен, сквозь пальцы! Это твои предпоследние, блин, труселя были! Ты ваще, блин, осознаёшь масштаб проблемы? — Ну… купим новые завтра… на рыночке. — На каком, блин нахрен, рыночке?! У меня получка, блин, через две недели, ю ноу! Или ты опять к своим рэкетирам-вымогателям идти собрался? Ну ты грейпфрут, блин, натуральный, у тебя, походу, реально с башкой беда, как у бати твоего съеденного. Долбонавт ты, вот ты кто!

***

Роза стучал пальцами по подоконнику. Шершень престыженно сидел в углу кухни, обнимая голые коленки. — Роза… я искал, я не нашёл. Роза уже даже не реагировал, он просто слов подходящих не находил, чтобы выразить всё своё возмущение. А словарный запас у него был ого-го — на уровне Шекспира, а может даже и выше. Ни дня без коллапса, ни дня! А этот Дарвин ещё сокрушался, что за малой очень трудно уследить. Да если б он пожил вот так бок о бок с Шершнягой недельку хотя бы, ему бы малая просто ангелом показалась. А Роза уже не первый год замужем. В смысле, не первый год уже на себе эту рыжую ношу тянет. После такого ни детсад не страшен, ни детская колония — Я не помню, где их оставил, Роз… Ну, правда, блин. Я всё уже… обыскал. — Ну, Шершняга, блин, если я их сейчас найду, я, блин, не знаю… я их тебе вокруг башки твоей обмотаю! Будешь как султан, блин, ходить у меня! Штаны, блин, он свои потерял… Мозги ты свои потерял, и уже давно! Выменял их на барахолке своей на какой-нить кулон царицы Савской или очередное хламьё мотоциклетное. Сарай уже весь забит! Нахрена тебе эта горка муравьиная нужна, я не втыкаю? У тя мотоцикла нет, прав нет, мозгов, нахрен, нет никаких! — Роза вздохнул и потопал в комнату искать пропажу. Вскользь бросил: — И за что тебя малыхи любят, я не пойму? А штанцы нашлись сразу, только… Юлёк откуда-то достала ножницы (видимо, Шершень оставил, когда усишки свои подстригал) и скоропостижно превратила новёхонький шмот из Куйбышева в подвязки для чулок. Роза кинул останки моднявых штанцов Шершню. Тот не догнал, спросил: — Что это? — Тушёнка, блин, с чесноком! — Я кушать хотю, — тихо раздалось откуда-то снизу. Малая сиротливо теребила деревянные кругляшки кухонной занавески. — Щас, малая, щас, блин, покормим тебя. Тут где-то папаня твой тебе оставлял, блин, сухпаёк. Шершняга, чё ты сидишь, из себя Чайковского корчишь? Усади её за стол, что ли. Так, а где? Вот тут, блин, котлетоны в газетке лежали, куда они, блин, засталкелирись? Роза ещё раз пристально осмотрел полупустой холодильник, но там нашлись только просроченный кефир, начатый десяток яиц, домашний квасок, компрессор от гитары старый (нахрена ему там быть?), банка от варенья, которое Шершень доел, а банку помыть руки так и не дошли. Котлет нигде не было. Роза с подозрением посмотрел на Шершня. Тот сконфузился, как обычно, взгляд потупил. — Короче, я их съел походу… — Когда ты, блин, их успел сожрать?! Ты понимаешь, что это малыхины котлеты были?! — Я не знал. Просто… кушать очень хотелось… — Ты понимаешь, блин, что нас эта Тесла кучерявая в порошок сотрёт, если его малая сёдня белка не получит? Чем я её кормить буду, кровью своей?! Или твоей печёнкой проспиртованной? — Роз, яишенку пожарь. Мне кажется, всё нормально будет, блин. — Конечно, блин, нормально! Ты в курсе, что папашка её под Новый Год человек десять мафиози порешил в одиночку? Они у него то ли бабу похитили, то ли билеты в кино, то ли гриб чайный в холодильник запихнули, хрен знает. Нормально всё, блин, будет! В ячейках оставалось три яйца. Роза решил зажарить все три. Что малая не съест, сам потом подберёт, а то после Шершневых диетических оладушек из цветочной пыльцы в животе урчит уже. Яйца Роза бросил на сковородку, а скорлупку — рыжему, чтоб не пропадало. Ему полезно, там, для зубов, для ноготочков, а то они у него выпадут скоро, и маникюр не на чем делать будет. — Юлёк, тебе, блин, какую яишницу: глазунью или фирменную от Розы-Робота? — Малыха пожала плечами, и Роза решил, что «фирменную» будет лучше, и завозюкал вилкой по сковородке. — Шершень, хватит ушами щёлкать, найди, блин, что ли, кружку чистую, налей малой сока. — Какого сока, Роза? — Ну, яблочного, блин, сока. Папаня еёшний приносил в двухлитровой банке. Я её под стол поставил, от тебя подальше. — В этой банке? Шершень достал из-под табуретки пустую банку. У Розы от возмущения глаза на лоб полезли. — Ты что, блин, алкашня, всё выдул?! — Котлетки просто комом встали, я отхлебнул, там… — Нихрена се, блин, отхлебнул, там два литра было, ты всё выдул подчистую! — Я как-то увлёкся, не заметил, блин… Пить просто очень хотелось. Роза со злости свернул в жгут кухонное полотенце и замахнулся. — Я тя щас этим полотенцем, блин, отхлестаю по заднице твоей костлявой, чтоб не хотелось, водохлёб ты конченый! Шершень выставил руки вперёд в обороняющемся жесте. — Роза, прости, я исправлюсь… честно…

***

Роза достал банку с квасом, понюхал. Нет, это не тот офигенный квас, который летом на разлив продают, это какая-то зелёная жижка с кусками хлеба. И как его Шершняга пьёт только? Хотя, он и скорлупки от яиц уплетает за милую душу. Во всём, что касается кулинарных изысков, на Шершня лучше не полагаться. Роза решил, что ну его в баню, этот квасок, в самом деле, себе дороже, и запихнул обратно в холодильник. В шкафчике нашлось какао полугодичной давности, решено было поставить чайник. Пока Шершень котлеты уплетал, Роза носился за малой, вот пусть теперь этот рыжий сам побудет в его шкуре, попробует малую уложить, а Роза тут на кухне с книженцией посидит. Книженция, кстати, не совсем книженция: так, роман-газета про чукчей каких-то, но под какао пойдёт. За стеной раздавались писки-визги, что свидетельствовало о том, что пока задание Шершняга проваливает, но Розе это не мешало. Он четыре года отмотал в общаге коммунально-строительного техникума как бычок в томате, научился и не под такое расслабляться. Только он погрузился в чтение, закинув ноги на соседнюю табуретку, возник Шершняга. — Роза… я не знаю, чё делать. Она не хочет спать. — Ну спой ей колыбельную какую-нибудь, блин. Чё, всему учить, что ль, тебя? — Какую колыбельную, Роз? Я не знаю колыбельных. — Ну спой, блин, что знаешь! Шершняга зашевелил губами, стал что-то припоминать, ушёл, но тут же вернулся: — Роз, если я спою эту… ну, эту… — Спой эту. — А если ту? — Нет, ту не надо, ну её в баню. Лучше эту. — А если этих, которые?.. — Это этих, из-за которых нас на фестухе в хвост продвинули, и мы потом перед горой обгаженных трупов исполняли? Ты чё, больной?! — А если тех? — Не, Шершень, ну ты кисляк точно, блин! Я даже не знал, что ты такое дерьмо слушаешь. Иди, не позорься, спой попсню какую-нибудь. Пугачёву, там. Ты вон на неё похож, как две капли воды, малая даже разницы не заметит. Роза выключил чайник и плесканул себе в кружку кипятка. Сверху набухтил какао и три ложки сахара. Вообще, его варить нужно было, с молоком, там, с сахаром, как положено. Но это было долго и муторно. К тому же, из молочки был только просроченный кефир. За стеной скрипучим голосом звучало: «Молодой человек, пригласите даму танцевать». Раздался звонок в дверь. — О, наконец-то! — он пошёл открывать. — Там, походу, этот Вернадский за своей оторвой вернулся. Шершняга, блин, можешь заканчивать концерт по заявкам, рабочий день окончен. Щас, щас, дядь, открою! — Так… Здрасьте, голубчик, здрасьте. На пороге стоял частый в последнее время гость в их квартире — товарищ полковник — и снисходительно ухмылялся в усы. Кажется, Жилин у него фамилия, или Шилин. Или вообще Жирин? — Здрасьте, блин, гражданин начальник, — неловко поприветствовал Роза, а сам задрожал весь: тётки синюшные припомнились. — А чего вы это к нам… в такой день, блин? У нас тут как бы это, не прибрано чуть-чуть вообще нихрена совсем. — Да вот, мимо тут проходил, слышу у вас писки, визги какие-то. Дай, думаю, загляну. Чего это вы тут, голубчик, раскричались так? Лужники вам, что ли, здесь? Вы это безобразие прекратите мне. — Хорошо, мы, блин, больше так не будем, ю ноу, — сказал Роза и сделал попытку закрыть дверь прямо перед носом полковника, но тот выставил ботинок вперёд и напором протолкнулся внутрь квартиры. — Что это вы мне дверями шлёпаете, как в троллейбусе? Думаете, я не пройду? — Полковник вытер ноги о ничего и хозяйским шагом устремился в единственную комнату. — Ну, давайте, показывайте, чем занимаетесь сегодня. — Да вот, собственно… Картина открылась потрясающе живописная. На уровне Рембрандта, а может даже и выше. Плед валялся на полу, барабанная установка была перевёрнута, Шершняга в носках и труселях с якорем лежал на диване, рядом в труселях и в майке сидела растрёпанная малая и грызла кожаные Шершнягины напульсники. Роза испытывал ощущения один в один, как в тот раз, когда за Шершнем приехал катафалк, а тот дрых и ни сном, ни рылом. — Так… — сказал полковник. Дальше следовало тревожное, предвещающее что-то недоброе, сочетание звуков: «Уфу-фу-фу-фу». Потом он заговорил: — А что происходит? Это что тут у вас за ребятёнок такой? Что, сначала на мёртвых кидались, теперь за детей принялись, я что-то не пойму? Ай-яй-яй-яй. — Товарищ полковник, это просто чистая случайность, нахрен! Понимаете? Нас просто попросили с Шершнем, там, присмотреть, сосед, там, снизу… — Ну что вы мне рассказываете? Я эту историю уже знаете сколько раз слышал, о-о-о, — спокойно сазал Шилин, и оттого это прозвучало так зловеще. — Не вы первые, не вы последние. Я таких, как вы, педофилюг, повидал уже… будь здоров повидал. — Дядь милиционер, мы не эти, нам, блин, правда оставили… — Кто ж в нашем районе решит вам, наркоманам, дитё оставить? Никто не решит… Что я, не знаю, что ли? Тем более, сосед снизу… — Жирин коротко и странно посмеялся. — Ваш сосед снизу у нас уже все телефоны оборвал, в нашем УВД, жалуется на вас постоянно. А я, вместо того, чтоб, как все нормальные сотрудники нашего… УВД, чай сидеть пить под Северного, вынужден тут кататься за вами через весь город. Ага, так вот кто на них этого легавого натравливает всё время, когда они репетировать садятся? Надо будет как-то этому Резерфорду под дверь нагадить для устрашения. — Да нет, вы не поняли, — решил как-то спасти ситуацию Роза, — это, короче, систер моя попросила, блин, с племянницей посидеть, она вообще в другом городе живёт. — Что вы мне тут рассказываете, гражданин Моляев? Я родословную вашу уже получше вас знаю, нет у вас сестёр никаких. Всё, Моляев… Всё понятно с вами… — Я не Моляев. — Всё с вами, Немоляев, понятно. Десяточка минимум. Вам и вот, Шершацкому, соучастнику вашему. Слышите, Щершацкий, как соучастник пойдёте? Если вы, конечно, на тот свет опять не задумаете сбежать, а то что-то вы бледненький какой-то. Подозрительно это всё… Тут вот как раз, — полковник вынул из портфеля какую-то папку, открыл её, стал перелистывать страницы, — сегодня случайно случился случай пропажи детей. Мальчик, пять лет, и девочка, три года. Заявитель — И. Н. Катамаранов. Как раз в вашем районе. Ну, девочку я вижу. А где мальчик? — Ка… — Роза чуть воздухом не захлебнулся. — Какой, блин нахрен, мальчик, гражданин полковник, блин? — Ну, голубчики, во-первых, я не блин, — сказал полковник и снова странно засмеялся, но смешно было ему одному. — Если уж на то пошло, то я скорее оладушек. А во-вторых, сейчас будем проводить обыск. — За… Зачем? — Мальчика будем искать. Тут голос подал Шершняга: — А долго… искать будете? Это было очень странно, потому что Шершень, как порядочный наркоман со стажем, с Жириновским заговаривать боялся и при его появлении обычно превращался в русалку, выброшенную на сушу. — Пока не найдём, — лаконично ответил полковник и потёр руками.

***

— Дядь полковник, я, блин, ещё раз кричу вам, блин, никакого, нахрен, мальчика здесь нет! — Ага, значит, здесь нет. А где есть? — Нигде, блин, нет! — Но где-то же он должен быть, — философски сказал Жилов, допивая Розино какао и морщась. — Очень плохое у вас какао. Без молока — это, конечно, не дело совсем, и сахару… на такой объём побольше надо. Фу… Прямо, фу… Ага, однако целую кружку здоровую выдул и усом не повёл. — Ну допустим, голубчики, — продолжил полковник. — Допустим мальчика действительно нет. Тогда сто двадцать первую — «Мужеложство» — мы вычёркиваем — это, считайте, годика два долой. Остаётся у нас… девочка, — он посмотрел на Юльку, сидевшую на полу посреди хаоса в милицейской фуражке. — Что делать будем, а? Что скажете мне? Роза не понимал, взятку он, что ли, хочет? Но у них деньги последние на Шершнягины побрякушки ушли. Он решил, что надо срочно чё-нибудь натрындеть. — Короче, — начал Роза, — мы вам сразу не хотели говорить… Мы, в общем, никому не говорили, это, блин, наш секрет был, но… Короче, это наша дочурка с Шершнягой. — Это как это, ваша? Обоих, что ли, сразу? — ухмыльнулся полковник. — Если быть точным… главным образом Шершнягина. Но я к этому тоже руку, как бы, приложил. Точнее, не руку, но это не важно… Я сейчас объясню, — и Жилинов, и малая, и, особенно, Шершняга, который даже очки снял по такому случаю, с любопытством посмотрели на Розу. — Короче, сидели мы как-то вечерком, смотрели Кашпировского. Пиво, там, заряжали, как положено. И тут он так посмотрел, блин, в глаза… — Кто? Товарищ ваш — Шершацкий? — Нет, Кашпировский, блин. И взглядом таким прошибающим и сказал, типа, все, кто хочет иметь, блин, ребёнка, но не может, посмотрите мне в глаза, а я буду считать до десяти и так далее. На счёт десять вы зачнёте. Ну, а Шершень, он, короче, очень хотел стать матерью… В смысле, отцом. Ну и как-то посмотрел, там… Ну и тут, видимо, произошло непорочное зачатие, нахрен, или типа того… В общем, аномалия… — Роза перевёл дыхание. Жилинчук что-то фиксировал в протоколе, Шершень вылупил свои голубые глаза и, кажется, был близок к катарсису. — А через девять месяцев он разродился, вот, Юлькой. Она на него, кстати, похожа, такая же пришибленная. И что-то от Кашпировского в ней есть тоже. Но от него мы алиментов не добились, к великому, блин, сожалению. Ну, а я, как Иосиф, блин, взял на себя эту ношу — отца святого семейства, ю ноу. Оберегаю их. — В подтверждении своих слов Роза чмокнул Шершня в макушку. — Ну, вы сами понимаете, мы никому не говорили об этом случае, а то, блин, ю ноу, налетят, там, журналисты, телевизионщики, а нам это нахрен не надо. Полковник был в замешательстве. Он долго смотрел на «святое семейство», на «непорочно зачатую», на свой протокол, потом отвёл взгляд куда-то в сторону и снова произнёс: «Уфу-фу-фу-фу». Потом обратился к Шершню: — Ну, а вы, Яков Осич, что скажете? Шершняга, кажется, ещё никогда в жизни не выглядел таким задумчивым. Ещё никогда у него на лице не отражался столь сложный мыслительный процесс, сопровождающийся каким-то божественно просветлённым ступором. Он открыл рот, только когда Роза толкнул его локтём в бок, и тут же его закрыл. — Ну, что же жиш, понятно, что, — прокомментировал Жилин. — Какой-то ад и Израиль у вас тут… творится. То воскресение, то зачатие непорочное. Вы прекращайте уже эту ерунду. Завязывайте. Если умираете — умирайте по-нормальному, как все. Не надо мне тут воскресать. Потом не знаешь уже, как в протокол вносить. А если залетаете неизвестно от кого, от Кашпировских, Шмантировских… делайте аборт. И не надо потом тревожить… родную милицию, у неё и так дел хватает без вас. Сегодня, вон, партию в домино не доиграли… из-за вас тут. Возюсь тут с вами. — Извините, товарищ начальник, мы, блин, больше не будем. Честное, блин, пионерское, нахрен. — Ну, вот и славно, хорошие мои, вот и славно, — сказал полковник, похлопав Розу по плечам. — А ребятёнка я у вас конфискую. В смысле, изымаю. Роза с Шершнем переглянулись. — Как так-то? — еле выговорил Роза. — Ну, а что вы хотели, милые мои хорошие? В таких условиях ребятёнка содержите: еды нет, детских вещей нет, постоянно концерты какие-то, серенады ночные, наркоманите, некрофилите. Нет, голубчики, это не дело, я вам скажу. Так что я от греха подальше девочку у вас изымаю. Пока у меня она побудет, а завтра в органы опеки, и все дела. Оденьте её только, а то что она у вас, как… девочка на шаре. Полковник засобирался, бумажки все свои протокольные в чемоданчик сложил. — Подождите, гражданин начальник, блин, не надо! Мы… Мы, блин, исправимся, честно! — Ну конечно, исправитесь. Конечно исправитесь, мой дорогой, куда вы денетесь! Я лично проконтролирую, и ребятёнка вам возвращу в целости, так сказать, и сохранности. Всё. Всё, дорогой. И с трупами вы это… завязывайте. Не хорошо. — Блин, я же миллиард раз говорил, не долбил я трупешник! — в сердцах воскликнул Роза. — Это вообще не трупешник, это Шершняга был! Жилинков вопросительно посмотрел на Шершня: — Вы были, Шершацкий? Шершень в подтверждение моргнул одним глазом. Полковник тут же расчехлил свой кожаный портфель и достал все бумаги. — Ну что ж, — сказал он, — значит, сейчас будем проводить следственный эксперимент. — Ка-какой… блин? — сглотнув, спросил Роза. Ему вспомнились бирки на пальцах у обитателей морга и стерильные, вымытые и предварительно выпотрошенные тела. И, как рефлекс у собаки Павлова, сработал приобретённый в ходе предыдущего следственного эксперимента механизм: в штанах зашевелилось. — Ну как какой… На выявление склонностей к гомосексуализму. Статья сто двадцать первая уголовного кодекса. Вы же, Немоляев, утверждаете, что вы и присутствующий здесь гражданин Шершацкий… — Ни-ни-ничего я такого не утверждаю! Роза побелел весь до кончиков ушей. Шершняга как ушёл в астрал на «непорочном зачатии», так до сих пор оттуда и не возвращался. — А что это вы так побледнели у меня? Да шучу я, шучу, голубчики мои, — улыбнулся Жилинко и стал всё складывать обратно. Розу как с того света вытащили, кровь вернулась к губам. — Нужны бы вы мне были. Думаете, нам там заниматься нечем, кроме как заниматься тут разными… измами. У нас пида… кхм, голубчиков и так хватает. Ну что вы стоите? Одевайте ребятёнка вашего. Раньше Розе никогда не приходилось одевать детей. Был, конечно, случай, когда у Шершняги были сломаны обе руки, и он не мог штанцы натянуть. Но Шершняга хотя бы не носит колготки. В тёплое время года. — Ну что, всё? — спросил полковник, когда было покончено с одеванием. — Да, блин, только… ей, блин, спать надо днём. — Ничего, это мы найдём, это так… На шконочке в КПЗ поспит. У меня там бомжи спят хорошо, с радостью, не жалуются. Ну, всё, пошли, дочка, пошли, моя хорошая, — он взял Юльку на руки. — До свиданья тут всем. Роза закрыл за полковником дверь и тут же с размаху приложился о неё головой. — Роза, чё делать-то теперь? — жалобно спросил Шершень. — Нас Франкенштейн замочит. — Да всё, блин, писать завещание и бежать, нахрен, из города! — У нас… денег нет на дорогу. Приплыли, блин… Роза кивнул и опустился на пол, стекая по двери. — Шершень, а ты знаешь, что нет нихрена у Репина такой картины — «Приплыли»? Не знаешь? Ну вот теперь знай.