СЦЕНА IV
9 апреля 2020 г., 09:22
— Честно признаться, это мой первый сольник в халате. В шелковом халате. – Юнги сидел за пианино, расправляя на коленях черную шелковую ткань.
— То есть трех минутные сольные концерты у тебя все-таки были? — Тэхен облокотился на музыкальный инструмент, обращаясь к Юнги, но взгляд устремив на настраивающего аппаратуру Чонгука.
— Разумеется, когда я приезжаю домой, мама всегда просит меня сыграть.
— И для этого ты, разумеется, облачаешься в костюм. И никаких домашних халатов.
— Разумеется, в костюм. Батин. Выпускной. - Юнги невозмутимо посмотрел на режиссера.
— А ты, оказывается, модник… — Тэхен с обожанием смотрел на своего лучшего друга, до того момента, пока на съемочную площадку не вошли Джин и Намджун. — Ай, ты смотри, опять они вместе!
Юнги повернул голову в ту сторону, в которую говорил Тэхен, и увидел своего экранного мужа в сопровождении сценариста, который опять держал его за талию. Что это вообще такое? Кажется, этот вопрос отразился на лице обескураженного музыканта.
— Да, да, Юнги, я тоже задаюсь вопросом, что у них происходит. Но они все отрицают и говорят, что просто работают вместе.
— Мы просто работаем вместе. — Джин оглянулся, и не увидев в ближайшей перспективе посадочных мест, приземлился на колено Намджуна, который до этого приземлился на единственный в съемочной локации стул, чуть поодаль от музыкального инструмента. Сценарист, исключительно в целях обеспечения безопасности, стал бережно придерживать сидящего поверх него актера за талию.
Юнги не смотрел. Он знал, что происходит в метре от него, и именно поэтому не смотрел. Зато Тэхен не мог отвести взгляд.
— Вы что-то от нас скрываете, и я не успокоюсь, пока не выведу вас на чистую воду. — Режиссер внимательно смотрел на совершенно невозмутимых молодых людей.
— Хочешь, я облегчу тебе задачу? — Джин, исключительно из желания подразнить неприлично любопытного Тэхена, быстро поцеловал сценариста в губы.
— А я говорил! А я всем говорил, что между вами что-то есть! — Режиссер выглядел как совершивший безумное открытие безумный ученый, почти болезненно воодушевленно.
Джин засмеялся, в то время как Юнги вдруг встал и отошел на безопасное расстояние, чувствуя, как непонятно почему начинает раздражаться. Он слишком усердно пытался увлечься разглядыванием бутафорских цветов в бутафорской вазе, стоящей на бутофорском кофейном столике.
— Тэ, мне не хочется тебя расстраивать, но это не то, что ты думаешь. Это уроки актерского мастерства. — Намджун выглядывал из-за широких плеч Джина, пока тот утвердительно кивал прозвучавшим только что словам.
Режиссер махнул рукой.
— Каждый называет это как хочет. Мне все равно. Я просто очень…
Профессиональный актер поторопился встать с колена сценариста.
— Джун, если мы продолжим в том же духе, он начнет продумывать дизайн приглашений на наше свадебное торжество.
— Ты меня обижаешь — я уже давно знаю, к какому каллиграфу обратиться. Только ручная работа, вощеная бумага и ленты! — Тэ пребывал в каком-то совершенно трогательном волнении. — Конечно, я приберегал все эти задумки для своей свадьбы, но...
— Когда мы уже начнем снимать? У меня сахар на зубах скрипит от этих неталантливо разыгрываемых телячьих нежностей. — Юнги удивился, осознав, насколько раздраженно звучал его голос. Раздражение на грани тщательного вуалируемого гнева.
Тэхен, Джин и Намджун, с надежно отпечатавшимся на их лицах удивлением, внимательно посмотрели на Юнги.
— Мистер музыкант, мистер оператор еще не дал отмашку. И вообще, ты чего так переживаешь? — Тэ подошел к Юнги, все-таки не решаясь обнять его за плечо с целью утихомирить и умиротворить.
— Волнуется. — Джин спокойно посмотрел на музыканта, который теперь смотрел куда угодно, кроме того места, где совсем недавно развернулась трогательная сцена с коленками и поцелуем, и где сейчас стоял Джин.
— Я не даю концерты бесплатно и не надеялся, что у меня будут зрители.
— Юнги, мы можем уйти, если… — Намджун, слыша раздражение в голосе музыканта, теперь звучал немного обеспокоенно и виновато.
— Обещаю, мы не получим от твоей музыки никакого удовольствия. Но, если все так серьезно… — Джин перевел взгляд с Юнги на Тэхена. — Я буду где-то поблизости. Напиши, когда вы освободитесь, и я смогу приступить к своей работе.
До того, как режиссер что-то собирался ответить, Джин вновь обратился к Юнги.
— Хотя, признаться честно, я очень хотел послушать, что ты написал и как ты это будешь играть. И не только потому, что с этой музыкой связана вся сюжетная линия. — Актер прямо и уверенно смотрел на изучавшего пол носком домашней туфли Юнги, который наконец поднял свой взгляд.
— Хорошо. — Неожиданно для всех его тон смягчился.
Он спокойно прошел к своему инструменту. Тэ с удивлением наблюдал случившуюся перемену.
— Тебе действительно никто не будет мешать? Или… — Режиссер с сомнением смотрел на кажущегося уже более умиротворенным Юнги, по крайней мере внешне.
— Нет, мне никто не будет мешать. Можете занимать места в первом ряду.
«Камера! Мотор! Начали!»
Юнги сидел за пианино, перед ним находились исписанные листки нотной тетради. Он что-то проверил в них, сделал несколько пометок, затем глубоко вдохнул и выдохнул и поставил пальцы на клавиши. На его сосредоточенном лице отражалось волнение. И вот первые аккорды.
Поначалу, музыка звучит гармонично. Спокойная, явно мажорная тональность мотива, мелодично и элегантно наигрываемого длинными пальцами. На лице Юнги сосредоточенность дополняется спокойствием и даже легкой улыбкой. И вот, неожиданно, гармония звучания прерывается искусственно созданным диссонансом, когда в мотив как будто случайно закрался минорный аккорд. Ты не успеваешь сосредоточить на этом моменте свое внимание, потому что вновь звучащая музыка все также светла и мажорна.
Вот опять диссонанс, который на этот раз инициируется уже двумя аккордами, следующими друг за другом, и слушатель уже начинает испытывать сомнения на счет мастерства исполнителя. Эти внезапно появляющиеся звуки похожи на ошибки, уродующие гармоничное звучание. Но это не ошибки. Это не случайность. К аккордам присоединяется такое же уродливое по звучанию арпеджио. Длинные пальцы эффектно скользят по клавишам. Брови Юнги сдвигаются, он более напряжен.
Арпеджио повторяется, и ему вторят уже три минорных аккорда. У слушателя начинает нарастать чувство тревоги, потому что темный минор, звучащий на фоне жизнерадостного мажора, ввиду очевидно контраста, начинает звучать еще более удручающе. И вот мелодия постепенно, но неуклонно переходит в минор. Тяжелые, отрывистые созвучия, постоянная смена темпа и ритма. Музыка превращается в какую-то злую дисгармоничную какофонию звуков, в которой еще проскальзывают мажорные ноты, но… Теперь только минор, который заканчивает мотив резко, обрывком аккорда.
Юнги убирает руки с клавиш, закрывает глаза и поднимает голову к потолку. Из приоткрытого рта раздаются торопливые вдохи и выдохи. Затем он резко опускает голову.
«СТОП! СНЯТО!»
— Ну как? — Юнги обращался ко всем, но его взгляд был устремлен на Джина, который, несмотря на свою непринужденную позу, был очень задумчив и серьезен.
— По моему скромному мнению, насколько мне позволяет судить мой музыкальный интеллект, это… — Намджун задумался. — Гениально. Серьезно. Когда я писал сценарий, я представлял себе, что это может быть за музыка, постепенно сводящая с ума главного героя, но… Потрясающе.
— Юнги, ты гений. Ты чертов гений, Юнги. — Тэ был искренне поражен. — Я уже слышал эту мелодию, но теперь, в живом исполнении… Кажется, у меня мурашки.
— Это страшно. Это реально страшно. — Голос Джина звучал тихо, он смотрел прямо перед собой, на опутанную проводами профессиональную камеру на штативе. Затем он перевел взгляд на музыканта, который все еще смотрел прямо на него. — Ты гений, Мин Юнги.
На этот раз Джин не увидел отчаянного самодовольства на лице музыканта, которое можно было бы ожидать ввиду сложившихся между ними взаимоотношений. На этот раз Юнги был смущен. Как будто его похвалил человек, на которого он желал произвести впечатление.
— Спасибо. — И в этот момент он был неожиданно очарователен. В момент, когда не в силах сдержать улыбку, опустил голову.
Смущенный Юнги это было что-то новое и доселе неизведанное. У Джина было ощущение, что спустя многократные вглядывания он нашел до этого скрытую от него деталь, которая проливала неожиданный свет на весь образ в целом.
✩ ✩ ✩
Джина переодели в строгий черный костюм, черную рубашку и черный галстук. Теперь был его черед одному блистать в кадре. Хотя, судя по тому, что он должен был играть, блистать ему вряд ли придется. Сцена сразу после похорон экранного мужа. — Джун, у тебя будет ответственное задание — ты будешь звонить Джину в кадр. — Тэ удобно располагался за своим режиссерским пультом, в то время, как профессионального актера на площадке гримировали. — Юнги, смотри внимательно, и ты наконец поймешь, почему я так полюбил снимать Ким Сокджина. Музыкант, теперь облаченный в свою собственную одежду, сидел в кресле, на манер режиссерского, с полотняной спинкой и сидением, более комфортном, чем в традиционном исполнении. Ему хорошо было видно все, что происходило на площадке, Тэхен сам оборудовал ему этот наблюдательный пункт. И теперь Юнги предвкушал. — Чон, мы готовы? — Режиссер обращался к своему верному оператору, который, выглянув из-за своего оборудования, показал большой палец, и Тэ вернул ему очаровательную улыбку. — Джин, а ты? Готов? — Тэ уже знал ответ, но ему все-таки, для протокола, необходимо было уточнить. — Всегда готов. — Джин также показал большой палец. Он выглядел совершенно сосредоточенным, его взгляд был устремлен прямо перед собой и, кажется, он не замечал вокруг ничего, что не было непосредственно связано со съемочным процессом. Юнги впервые наблюдал актера издали в момент его актерской работы. «Камера! Мотор! Начали!» Джин вошел в гостиную как будто ничего не произошло. Его походка была как и прежде легкой, взгляд был устремлен вперед, плечи расправлены. Он обошел диван и прошел на кухню, сразу направившись к крану с водой. Он взял стеклянный стакан, подставил его под струю, набрав меньше трети, а затем сделал два больших глотка. Еще немного подержав в руке стакан, прислонившись к одному из кухонных ящиков, он вдруг с силой швырнул стакан на пол. Его выражение лица изменилось на мгновение. Затем Джин сделал глубокий вдох, забыв выдохнуть. Раздался телефонный звонок. Джин извлек из кармана пиджака телефон. — Да, алло. Привет, Куп. Ничего страшного, мне передали твои цветы. Да, были все, и я не устану благодарить вас за то, что вы пришли меня поддержать. Важно то, что ты позвонил. Голос Джина звучал спокойно. Он, держа телефон у уха, сел в мягкое кресло, но его поза была напряженной. Он сидел совершенно ровно, рука на колене, ноги вместе. — Не думаю, что со мной все нормально. Знаешь, я внезапно потерял смысл вставать по утрам и теперь не знаю, когда смогу его вновь обрести. Иногда я думаю… Что страшнее: когда человек долго болеет и умирает, или когда он умирает совершенно внезапно, возможно, даже не успев понять, что его больше нет? Мне кажется, ему сейчас также страшно как мне. Да, спасибо. Куп, ты всерьез полагаешь, что мне можно помочь? Я потерял свою жизнь, а не щенка. Вряд ли кто-то кроме меня сможет ее вновь обрести. Я держусь. Да, да, ты прав, я действительно держусь. На самом деле, это не так страшно, как кажется. Просто внутри меня ничего нет. Знаешь, совершенная пустота. Ничего хорошего и ничего плохого. Я все потерял в одно мгновение. Джин резким движением, поставив локоть на колено, рукой подпер бессильно опустившуюся голову, но затем так же резко вновь поднялся. Его лицо было полностью расслабленно, и только поджатые губы выдавали в нем какое-то переживание. Свободной от телефона рукой он стал расправлять брюки. — Пожалуйста, не переживай за то, что я захочу расстаться с жизнью. Нет. Я не собираюсь выходить в окно или в лаборатории разом попробовать все содержимое пробирок. Дважды умереть невозможно. Знаешь, мы строили планы на жизнь, и если теперь я один… — голос Джина впервые сорвался, он на мгновение замолк, пытаясь вернуть себе способность говорить. — Я буду воплощать наши общие планы один. Знаешь, это было мое обещание. Что мы осуществим все запланированное, чего бы это не стоило. И я его сдержу. Я знаю, что он не сможет с меня спросить, но… Спасибо, Куп. Правда. Спасибо тебе большое. Я… Я завтра выйду на работу. Мне не нужен отдых, потому что я не устал. Я мертв. Но это не повод подводить коллег. Да, если хочешь, ты можешь зайти ко мне. Во сколько ты прилетаешь? Хорошо. Я буду ждать. Джин убрал телефон от уха, положил его на кофейный стол, который стоял прямо перед ним, и скрестил руки на коленях, едва заметно раскачиваясь взад вперед. Он опустил голову. Затем поднял ее, устремив глаза к потолку. Его лицо было абсолютно чистым. Никаких эмоций. И это было страшно. Он встал и направился к цифровому пианино. Сев на крутящийся табурет, он открыл крышку, не включая его в сеть. Он водил по клавишам пальцами и улыбался. Это была светлая улыбка, совершенно счастливая, от приятных воспоминаний. А потом его лицо скривилось, как будто от очень сильной боли, и он тут же закрыл лицо двумя руками. Когда он убрал руки, выражение лица вновь ничего не выражало. Джин включил пианино, нашел последнюю сделанную запись и сделал звук погромче. Раздалась страшная музыка. Убитый горем муж улыбнулся. Но в этой улыбке не было ничего хорошего. Он встал. Ослабил галстук. Снял пиджак. Снял ремень. Все это он оставил на стоящем рядом диване. Затем он скрылся за одной из дверей, и сразу раздался плеск воды. Затем Джин ушел в другую комнату. «СТОП! СНЯТО!» Прежде чем актер вновь появился на съемочной площадке, Тэхен обратился к Юнги. — Ты видел это? За один дубль. Он сделал это все за один дубль! Мне вообще не к чему было придраться, и иногда мне кажется, что Джин лучше меня знает, как нужно снимать и что нужно играть. ОДИН ДУБЛЬ! Юнги нечего было ответить, потому что он поверил своему экранному мужу. Это была очень сильная игра. Джин не плакал. Не кричал. Не катался по полу и не совершал другие эффектные действия для подтверждения своего страдания. Но при взгляде на него, ты просто знал, что он убит горем. Что он в отчаянии. — Джун, вы с ним вместе прорабатывали сценарий? Была пара моментов… Но я не рискнул прерывать. Он был слишком хорош. — Тэхен, в восхищении, неосознанно качал головой. — На самом деле, он со мной ни о чем таком не говорил, но… Он сыграл лучше, чем я написал. — По лицу сценариста было явно понятно, что он не льстил профессиональному актеру. Тут показался Джин. Он был в тех же брюках, что в первой сцене, но теперь на него был накинут халат. — Ну как вам? — Он улыбался, и Юнги, глядя на него, не мог поверить, что совсем недавно он был убит горем в кадре. — Мы все потеряли дар речи. — Тэ встал и подал актеру бутылку воды, положив ему руку на плечо. — Кажется, я скоро стану снимать только тебя. Джин почти смущенно улыбнулся, посмотрев на Юнги, который просто показал ему большой палец. Большой палец и восхищение в глазах, которое, даже без улыбки и прочих гримасничеств, явно читалось в его взгляде. И Джин понял это. Тем временем на площадке началась перестановка. Стены и интерьер очень быстро были извлечены из кадра, и их место заняли другие по оформлению и предназначению декорации. Следующая сцена снималась в ванной комнате. Две белые кафельные стены, рядом с одной из которых встала ванна. Скорее всего, это был акрил, потому что перемещали ее очень просто. Классическая ванна на затейливых ножках, которую в следующий момент стали заполнять водой. — Ребят, можно потеплее, пожалуйста! Я не хочу простудиться! — В голосе Джина слышалась почти мольба — он терпеть не мог мерзнуть и вообще испытывать какой-либо дискомфорт из-за низкой температуры. Спустя десять минут все было готово. — Давай, Джинни, осталось отснять совсем чуть-чуть. «Камера! Мотор! Начали!» Джин стоял напротив набранной ванны, слушая на повторе доносившуюся из гостиной музыку. Как раз начинался минорный мотив, вызвав у него неожиданную улыбку. Джин снял через голову ослабленный галстук, затем стал неторопливо расстегивать рубашку. Как только со всеми пуговицами было покончено, он аккуратно отбросил ее на пол. Забыв про брюки, он подошел вплотную к ванне. Сначала погрузив в нее одну ногу, он затем погрузил и вторую. Постояв так пару мгновений, он наконец сел, держась за белые борта. Просидев так минуту, он дождался самой страшной части мотива и, с легкой улыбкой, начал медленно погружаться под воду. «СТОП! СНЯТО!» Режиссер скомандовал окончание съемки сразу после того, как увидел знак от оператора, извещающий о том, что все нужные кадры получены. Джин сразу всплыл. А затем встал. Хорошо, что Юнги сидел. Потому что его взору представилась крепкая спортивная спина, увенчанная широкими плечами. По которым стекала вода. Влажная от мелких капель кожа. Мокрые брюки, которые теперь немилосердно для сердца облепили упругие ягодицы. Затем Джин слегка развернулся и рукой откинул мокрые волосы со лба, пальцами протерев от воды глаза. А потом ему дали халат, который он накинул, еще не успев до конца выбраться из ванной. Юнги жизнь к такому не готовила. Это был слишком сильный и слишком неожиданный удар по его сердцу. И воображению, которое теперь откровенно начинало с ним шутить, подсовывая сознанию неприличные картины. В которых Джин был совершенно без одежды. Мокрый, но не от воды, а от слишком страстных ласк. В обществе своего экранного мужа, который вдруг оказался жив и… Это был сюжет для другого жанра, и Юнги, ясно представляя себе все, что должно будет происходить, легко мог написать бы сценарий. А пока он закинул ногу на ногу, засунул обе руки в карманы и удостоверился, что ничего не может выдать его волнение по поводу только что увиденного. И он не сможет это развидеть. И не сможет это не вспомнить при следующем посещении душа, в котором вполне, чисто гипотетически, он мог бы быть не один…✩ ✩ ✩
Джин, в тренировочных штанах и до неприличия большой домашней футболке ловко орудовал на кухне, в данный момент вынимая металлическими щипцами из кипящей воды лапшу. — Намджун, слей, пожалуйста, креветки — я хочу использовать бульон в соусе. Это придаст ему больше вкуса. И да, дуршлаг в шкафчике, прямо перед тобой. Джин продолжал расправляться с лапшой, пока Джун, одетый в простые голубые джинсы и заправленную в них белую футболку, искал нужный ему инвентарь. Спустя несколько минут неловких поисков, он все-таки обнаружил дуршлаг, взял его и поставил в раковину. Затем он аккуратно, чтобы не обжечься, взял с плиты кастрюлю со сваренными креветками, поднес ее к раковине, наклонил край и стал наблюдать, как креветки живописным косяком сваливались в дырявую металлическую чашу. Как только все креветки оказались в дуршлаге, он вернул кастрюлю на место. А затем замер. И затаил дыхание, когда в раковину из-за его плеча посмотрел Джин. — Мистер Ким. Что вы только что сделали? — Актер звучал как строгий отец. — Я… Слил бульон. — Это я вижу. В раковину. Я теперь вот думаю, как он сможет после этого попасть в мой соус. Джун повернулся и виновато посмотрел на Джина, который был и на вид также строг, как только что прозвучал. — Джинни, извини. Я растерялся. Я просто не подумал, и… — сценарист чувствовал себя очень виноватым и потому очень стремился найти нужные слова, чтобы в полной мере передать степень своего раскаяния. — Подними руки вверх и не опускай их, пока я не вложу в них столовые приборы. — Джин забавно пригрозил сильно раскаивающемуся Намджуну пальцем, пока тот послушно поднял согнутые в локтях руки на уровень своей широкой мужественной груди. Виноватый сценарист виновато смотрел вниз, когда вдруг ощутил на своих устах поцелуй пухлых губ. Мягкий поцелуй пухлых губ, который сопровождался такой же мягкой ладонью на шее, пальцы которой незаметно скользнули в волосы на затылке. — Ты выглядишь настолько несчастным, что мне стало стыдно. И вообще, ты вполне можешь искупить свою вину. — Оторвавшись от губ, Джин сразу вернулся к своей готовке, оставив Намджуна беспечно улыбаться. — Как? — Он отважился опустить руки. — Например, обнимать меня сзади и на ухо перечислять все мои неоспоримые достоинства. Так я буду уверен, что твои руки заняты, и наш будущий ужин в полной безопасности. Джин уже начал чистить креветки, когда не без удовольствия ощутил, как сзади за талию его обняли две сильные руки, в то время как на правом плече оказался подбородок. — Так лучше? — Приятный низкий голос сценариста раздавался непосредственно в районе уха. — Намного. Теперь можешь начинать перечислять мои достоинства. Это будет считаться взяткой к твоему зачету по актерскому мастерству. — Джин, как ни в чем ни бывало, продолжал ловко расправляться с креветками. — У меня есть идея получше. В психологии есть теория о том, что за человека лучше слов всегда говорят действия, а точнее — язык тела. — Намджун коснулся губами тонкой кожи за находящимся прямо перед ним ухом. — Ммм… Возможно, ты прав. — Джин чуть откинул голову, предоставив больше пространства для чувствительно ощущавшейся "взятки". — Хорошо, что мы дома, и нас никто не видит. В противном случае, тебя бы арестовали за такой наглый подкуп. Губы, едва касаясь, без направления и конечной цели, блуждали по источавшей аромат жасмина и кедра коже, а потом вдруг остановились. — А почему мы всегда выбираем твой дом? — Ну, потому что в своем доме я могу ходить в уютной домашней одежде и из своего дома мне не надо каждый раз уезжать, когда заканчиваются наши деловые встречи. — Джин заправлял почищенные креветки специями и расставленными перед ним соусами. — Ах, как я сам не догадался. Разумеется. Все подчинено твоему комфорту. — Ты против? — Джин слегка повернул голову, как будто пытаясь серьезно посмотреть Намджуну в лицо, но сценарист вновь приложился губами к его коже, и замысел с многозначительным взглядом пришлось отложить. — Я рад, что в этом вопросе мы достигли консенсуса. Ким Намджун. Джин, только что проводивший сценариста и до сих пор не без удовольствия ощущавший оставленный на прощание на его губах поцелуй, лежал на диване в своей гостиной, закинув ноги на мягкий подлокотник. Ким Намджун. Который пахнет морской солью и белым мускусом. С проникновенным взглядом, сильными руками и очаровательными ямочками на щеках. С высочайшим уровнем интеллекта. Источающий надежность, спокойствие и мудрость. Да, это Ким Намджун, который однажды с первого взгляда понравился Джину. Своей стильной интеллигентностью, немного разбавленной тонким чувством юмора. Он не мог не нравиться. Его трепетные поцелуи и деликатные объятия не могли не нравиться. Все было волшебно. Это как носить идеально скроенный по твоим меркам костюм, из дорогой ткани, с идеально проработанными швами и исключительно качественной фурнитурой. Это статус, комфорт и стиль. Но ведь иногда так хочется надеть драные на коленях джинсы и забыть обо всех формальностях. Как жаль, что у них с Юнги не заладилось изначально… А ведь если бы…✩ ✩ ✩
— Джун, спасибо, что посетил мою скромную обитель и отдельное спасибо, что не с пустыми руками. — Юнги сидел за своим высокотехнологичным музыкозаписывающим оборудованием и, кажется, был совершенно счастлив, попивая горячий, только что принесенный Намджуном кофе. — Кроме наркотиков, я принес тебе еще тексты к музыке, которую ты мне предусмотрительно скинул. — Сценарист удобно устроился в большом и мягком кресле, чуть поодаль от творца. — Ммм, это легальный наркотик, так что все в порядке. И давай сюда все остальное — мне не терпится ознакомиться. Я уже предвкушаю высокий слог и философский подтекст. Джун, немного самодовольно улыбаясь, протянул Юнги отпечатанные листы. Он сначала пробежался по первому варианту, потом принялся за второй, который, казалось, занял его чуть больше. Он гримасничал, мимикой подтверждая увлеченность. — Слушай, вот эта меня прямо-таки впечатлила. Пусть она и про любовь, и достаточно лирична, чтобы исполнять ее на свадьбах, но… В этом определенно что-то есть. — Юнги задумчиво водил указательным пальцем по губам, в этот момент облокачиваясь о рабочий стол. — Если бы мне нужно было написать песню о любви, я бы написал что-то подобное. Это точно. — Подожди, это которая из двух? — Джун расположил локти на коленях и подался вперед. — Возьми меня за руку крепче держи. Мы заблудились в лабиринте любви. Сожми свои пальцы, с моими сплети, так картой мы стали с тобой — я и ты. — Юнги с выражением прочитал строчки припева, и Джун как-то хитро улыбнулся. — В это сложно поверить, но у меня есть записанный голос, который исполняет припев. Юнги округлил глаза. — Где ты раздобыл исполнителя? — Места знать надо. Хочешь послушать? Юнги энергично закивал. — Только сразу предупреждаю — это оооочень любительская запись. От слова очень. И от слова любительская. Музыкант, композитор и продюсер в одном лице нетерпеливо мотнул головой. — Да мне все равно. Давай, видишь, дым валит из ушей от нетерпения. Джун достал телефон, и через несколько мгновений раздалась сначала знакомая Юнги мелодия, а затем незнакомый Юнги голос. Точнее, он как будто был знаком, но музыкант не мог вспомнить, где его слышал. — Приятный тембр. Это певец? — Юнги задумчиво посмотрел на Джуна, который все также хитро улыбался. — Нравится? — Очень. Я бы с удовольствием записал его. С этой песней. — Юнги был заинтригован и воодушевлен. — Это Джин. — Намджун откинулся в кресле, в готовности наблюдать реакцию на свои слова. — Какой Джин? — Юнги отчаянно пытался вспомнить исполнителей с таким псевдонимом. — Который Ким Сокджин. Это он написал слова и он же любезно исполнил. Нижняя челюсть музыканта с громким звуком упала на пол, прихватив с собой замершее от шока сердце. Джин. Написал. Стихи. Которые. Полностью. Отражают. Его. Юнги. Собственные. Мысли. И плюс этот ангельский голос. И плюс… Пазл сложился. Им необходимо познакомиться ближе. Настолько близко, чтобы невозможно было вздохнуть. Но… — Ким Намджун, вы с Джином встречаетесь? — Юнги прямо смотрел на сценариста, который после озвученного вопроса немного опешил, разумеется, сразу взяв себя в руки. — Формально нет. — Что значит формально? — Юнги звучал так серьезно, что у Джуна просто не было выбора, говорить ли правду, как будто он сейчас держал руку на Библии. — Мы не говорили об этом. — Вы спите? — Интонация больше бы подошла к допросу с пристрастием, чем к дружеской беседе. — Юнги, вот это уже слишком. — Джун покачал головой, но увидев, что музыкант решительно ждет ответа, сдался. — Нет, мы не спим. — Фух. — Юнги опустил голову, а потом резко поднял, снова прямо смотря на Джуна. — Он тебе нравится? — Да, но я не знал, что он нравится тебе. — Сценарист хитро улыбнулся. — Он мне не нравится. — Юнги был уверен в своих словах. — Я вполне очевидно влюблен. Сценарист вмиг стал серьезным. — И давно ты это понял? — Только что. Но меня смущает тот факт, что вы… Я очень тебя уважаю, и… — На лице Юнги отразилась крайняя степень внутреннего замешательства. Но Джун улыбнулся. — Понимаешь, в этом вопросе нет ничего, что зависело бы от нас двоих. Так устроены человеческие чувства: их практически невозможно взрастить нарочно. Ты либо нравишься, либо нет. И как бы ты не прилагал усилия, решающим будет чувство. Которое не подвластно даже его владельцу. — То есть… — Юнги внимательно смотрел на сидящего перед ним неожиданно спокойного сценариста. — Все решит Джин. Ему делать выбор, который мы ему любезно предоставили. И да, ты можешь за ним ухаживать любыми приемлемыми для тебя способами. Разумеется, конечно, если они ему не повредят и не расстроят. — Ухаживать? — Юнги как будто был озадачен. — Последний раз я ухаживал за своей бабушкой, когда она заболела гриппом. Мне тогда было 8 лет, и, я боюсь, что за все это время утратил навыки. Намджун рассмеялся. — Если ты действительно влюблен, ты уже знаешь, что нужно делать. — Джун, сейчас будет озвучен очень большой секрет, и я убью тебя, если ты когда-нибудь расскажешь Тэхену о моей откровенности. — Юнги многозначительно посмотрел на сценариста, который опять стал очень серьезным. — Я не так часто влюблялся. Не так часто это значит меньше, чем 2 раза. И это было давно, скорее всего, в школе, я даже уже не помню. И я, черт подери, растерян. Я… — Юнги. Возможно, я совершаю большую глупость, давая тебе советы, при том, что мы почти что соперники, но… Делай то, что тебе подсказывает сердце. Да, я знаю, что это банально. Но это единственный вариант, при котором возможно что-то действительно стоящее. Что-то продолжительное, прочное и взаимное. Будь собой. — Спасибо за проникновенную речь, но ты меня еще больше напугал, и я, кажется, вполне готов упасть в обморок. — Юнги откинулся в своем кресле и закрыл глаза. — Нет, я при смерти. — Ой, как быстро я избавился от соперника. — Джун не мог сдержать улыбку, глядя на такого необычно взволнованного Юнги. — Это не смешно. Не сейчас, так после. Завоевать Джина и умереть.
