Хвала отчаянным

      Свистунов пил не просыхая, не в состоянии даже добраться до Настиной постели, так что от скуки она отправилась на горку – чтобы столкнуться там с Трубецким, деловито покрикивающим на иркутских мальчишек, смешанную русско-бурятскую кровь, мещанского вида. Его жена сидела, закутанная в шубу, чуть поодаль, и смиренно читала какую-то книгу на французском. – Ученики мои. Неофициальные, конечно, – Сергей Петрович обернулся поцеловать руку гостьи, и она хмыкнула вместо приветствия: – У вас, князь, пальто замаралось. – Где? – он покрутился, но потом понял и усмехнулся – постарался по-доброму, но чувствовалось затаенное внутри напряжение, – почему бы вам, Анастасия Кондратьевна, просто не поверить в хороших людей? Не знаю, что с вами сделали в Петербурге, но они все еще существуют – ваш отец, например, был таким, даю вам слово офицера. – Ваше слово офицера не стоит и гроша ломаного, – так же добро усмехаясь, ответила ему Рылеева, – вы вашу присягу нарушили, замыслив революцию, всколыхнули ее, вывев полки, здесь и на Украине, и теперь прохлаждаетесь, пока поверившие вам солдаты по-настоящему горбятся на каторге. Что вас так дернуло устройство страны менять, – сузила она глаза, – крестьяне, деревнями переходящие на сторону француза? Учеба в Париже? Победные марши под Лейпцигом? Мой отец с ума сходил по Америке – работал в этой конторке несусветной, об Аляске грезил, как о новом рае для русских, вы его и выцепили, диктатор, установили тиранию своих бездумных мыслей. С чего вы взяли, что поступали благородно? Что теперь мученически тут грехи самодержавья искупаете? Потому что Пушкин вам оды пишет? Пушкин любой бляди напишет такой стих, что все слезу пустят, Сергей Петрович, не обольщайтесь; впрочем, на мой вкус, и блядь почище вас будет. Он молчал, отвернувшись, и Настя беспокойно отступила, пытаясь отгадать: задела ли по-настоящему? Попала ли? Принял ли он упреки, или она ему просто наскучила?

***

– Что произошло на Сенатской площади? – Бенкендорф что-то деловито пишет в тетради, Трубецкой сидит в кресле напротив, обессиленный и лишённый всякой тяги сопротивляться. Он уже готов всё им рассказать, но они всё не спрашивают. Начальник жандармерии задаёт один и тот же набивший оскомину вопрос, но у Трубецкого нет ответа, он не знает. – Граф, прошу Вас, – ему дают мало воды и мало еды, он сломлен, вера его больше не живет меж кудрей, уложенных старательной рукой французского парикмахера, и фраков, сшитых по последней моде. У его веры были светлые глаза и лихая, жёсткая рифма. Хоть Трубецкой ничего и не понимает в стихах, все же на листах, которые ему выхлопатал свекр, пишет иногда, чтобы не свихнуться: «Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан...»       Он вступил в армию, потому что не мог не вступить, в масонскую ложу – потому что не мог не. В Союз спасения – потому что не мог. Сергей Трубецкой умел добиваться блистательных результатов, но смысл начала действа, точки отсчёта, всегда от него ускользал. Где нулевой километр их борьбы? Где-то там, на Мойке, между домов Пущина и Рылеева, где-то там, среди державных льдов Невы, раскрошенных взрывами перемен. Чего он хотел? Чтобы один человек был счастлив. Этому одному нужно было благо всех, он не жил без него, не спал спокойно, писал беспокойные тревожные стихи. – Почему Вы, из такой семьи, с такими перспективами, всё равно за ними пошли?       Он не может объяснить. Он видел ликование Парижа перед императором, встречал овациями победы Наполеона, его, мальчишку, утешали простые солдаты на Бородинском поле, он рука об руку шёл с ними – с теми, кого история назовёт декабристами по самому морозному месяцу в российской истории. Трубецкой был с ними не из-за выдуманных идеалов и изящных идей. Он был с ними, потому что Рылеев его попросил, потому что подошёл однажды в салоне и, подхватив под локоть, жарко и смело заговорил о чем-то идеальном и далёком. Любые идеалы далеки.       Второго сына Павла назвали Константином – это был греческий план Екатерины, провальный план ненужных имперских амбиций. Византия пала. Как всё в мире – звезды, галактики, цивилизации – заканчивается когда-то, так и она закончилась, а Российская империя продолжала уповать на этот суррогат, но ребенок, блестящий принц, с первых же дней царствия брата запятнал его и был прощен. Дней Александровых прекрасное начало обернулось пятном позора на благородной фамилии венценосной семьи. За него ли они боролись, за Константина? Нет, увольте, Анастасия Кондратьевна, ни Ваши спекуляции на имени цесаревича, ни Ваши обвинения в трусости не пустят корней на этой почве.       Трубецкой был сыном России – он пошел с теми, кто позвал, за тех, у кого не было сил сражаться, но он не знал, где истоки этой борьбы. Как Енисей нес свои непокорные воды куда-то на север, уводя за собой другие реки и речушки, так Трубецкой был лишь рекой, предназначением свыше, приказом стоять до конца. Повелением, которое ему не хватило сил выполнить. Это не он за ними пошел, это они за ним – как за старшим, как за лучшим. – Что произошло на Сенатской площади? – Бенкендорф повышает голос. – Меня не было там, – Трубецкой улыбается, – я был дежурным офицером Генерального штаба. Я не покидал пост. – Почему же Вы не пришли? Вас ждали. Он ответит на этот вопрос единственный раз в жизни. В узкой маленькой комнате тюремных казематов. Начальнику самого ужасного отделения тайной канцелярии. Ответит долго и обстоятельно, и ответ этот будет внесён в сыскные документы, но ни Настя, ни страна его не увидят. – А я не поступал благородно, Настасья Кондратьевна. Я поступал по-человечески. Он смеётся, подхватывая картонку, с которой съезжал его сын, и усаживает на нее Настю, по-крестьянски шлепаясь следом. Она смеётся смехом своего отца, и Трубецкой морщится, как от страшной мигрени, но этого его выражения никто не замечает. – Пойдемте к нам пирожки есть! Супруга напекла, – Волконский тут, в ссылке, стал ближе крестьянам, чем всем им, и приобрёл черты добротного боярина. Он любил вкусно есть и много гулять на природе, и с Трубецким его теперь объединяло только давнее общее название. – Иван Иванович! – бывший диктатор машет рукой человеку, стоящему у ворот. – Пущин, родненький! – к нему бегут друзья. Трубецкой с Рылеевой остаются одни. – С чего Вы взяли, – резко, словно бьёт плетью лошадь, выдаёт Сергей, – что распутная девка, позорящая благородное имя отца, лучше, чем трус, трусом себя признающий? Мои грехи, Анастасия Кондратьевна, мне известны, и они не могли не случиться, и я их замолил прежде, чем совершил – на поле брани, на службе государственной. Я бросался под ядра французских орудий, а Вы мне в вину ставите трусость. Трус? Я входил с армией победителей в Париж. Я состоял во всех тайных обществах, обнаруженных новым императором, я первым был в списке на расстрел. Меня спасла лишь принадлежность к семье, частью которой я себя более не считаю. Называйте меня кем хотите. Вы своего отца больше предали, чем я. Я за него тут, на земле, прошу, а Вы порочите его достоинство, приезжаете сюда лишь затем, чтобы мстить. Вашей неспокойной юной душе неведома пока высшая справедливость. Вы ее ищите. Но здесь, Настя, Вы ее не найдёте, она там, среди чиновничьих мундиров, среди линованных государственных бланков, в маленьких кабинетах Генерального штаба. Кидайте свои слова тем, кто не сделал ничего, упрекайте их за малодушие. Воистину, кто больше предатель, Иуда или апостол Петр? Кому из них я ближе? Я не предавал, я лишь позволил себе усомниться, опоздал. Единственный, кому я это объяснил, сейчас носит скипетр и державу, и не Вам мне рассказывать повторно, Вы никто, лишь тень Вашего отца, лишь бледная тень былого величия, – он морщится, словно разочаровавший его генерал протягивает ему руку, и шагает прочь от Насти, не желая слушать, навстречу Пущину, устало улыбающемуся ему.

***

– Кто-нибудь хочет почитать? – жена Волконского смущённо оглянула гостей. – Я хочу, – Трубецкой поднялся со свего места, еще раскрасневшийся от мороза. Им подали чай со сладостями, – Коль среди нас сегодня дочь одного поэта, полагаю, можем прочесть его, – он щурится, глядя в даль, и собирает слова, как рассыпавшиеся бусы, по памяти, – Да будешь, малютка, как папа, бесстрашен... Он помнил его стихи, поворот головы, как книги стояли в кабинете. Как Настя в смешном платье вбегала в комнату и из всех гостей выбирала его, чтобы забраться на руки. Любила ли она его любовью своего отца или детской любовью – неважно. Детские руки не врут никогда. – Хоть оно и написано другому ребенку, думаю, Анастасия Кондратьевна, оно Вам более посвящено, чем всем другим, – он коротко поклонился ей и пристроился на далёкую софу на свободное место с нею рядом. Дочь Волконского вышла к роялю музицировать. – Простите за вспышку сегодня днем, – примирительно прошептал Сергей, накрывая руку девушки своей, – я не хотел Вас обидеть и не думаю о Вас плохо. Вы благородная и смелая женщина, Анастасия. Девушка фыркнула презрительно и насмешливо, но руки не отняла, чувствуя уже наполнившимся опытом и интуиции нутром, что мужчина к ней неравнодушен. Петля, накинутая ей на шею еще отцом, затягивалась с каждым мгновением, и перед ней замаячил еще один шанс чуть затянуть узел – чтобы не сорваться с первой попытки, а упасть в бездну сразу и наверняка. – Вы только что назвали меня распутной, Сергей Петрович. Извольте извиниться за эти слова публично. Трубецкой чуть поморщился, сетуя, что эффект возвышенности от стихов развеялся вмиг стервозной интонацией Рылеевой, и пожал плечами: – Анастасия Кондратьевна, я хоть и признаю, что вспылил, от слов своих не отрекаюсь. Тем более публично. – Ах да, – Настя улыбнулась с горечью и удовлетворением мазохиста, которому врач только что вложил скальпель в открытую рану, – ведь вся империя знает, как князь Трубецкой держит слово. Мой отец, представляете, об этом больше всех наслышан. У вас есть две недели, чтобы извиниться или подтвердить свои слова – иначе мой защитник вызовет вас на дуэль. – Петр Николаевич ваш? Да он оружия прямо держать не может, – князь говорил о нем, как о таракане, который по досадной оплошности попал в поле зрения и по еще более неприятному недоразумению в связи с этим стал предметом разговора. – Не нравится этот защитник – других найду. Она отвернулась и встала, осторожно пробираясь к выходу. – Что в столице? – поймала ее за руку жена Юшневского, – как император? Чем он занят? Все интриги? – Интриги и, вероятно, обжорство, – вежливо улыбнулась Настя, всем своим видом показывая, что задерживаться дольше положенного не намерена. – Вы здесь таким прелестным обществом надолго? – Нет, Анастасия Кондратьевна, увы и ах. Трубецкой уезжает в Оёк уже сегодня вечером, оставит Екатерину Ивановну у врача - ей с ним отъезжать не дозволено, да и по здоровью лучше ей тут быть, мы с Алексеем Петровичем завтра днем убываем в Разводную. Волконские тоже скоро в Урик отправятся. – Кто ж в Иркутске-то останется? – с удивлением и издевкой выгнула бровь Настя, – жандармы да Пущин? – И Николай Александрович Бестужев, ему портреты заказаны и высочайшим повелением дозволено чертежи какой-то техники закончить, чтобы быстрее телеграфом выслать в столицу. Говорят, война намечается, Анастасия Кондратьевна? – Да когда ж она не намечалась, – шмыгнула носом девушка и махнула рукой Свистунову.       Водка в Сибири была отменная – не терпкий мужицкий полугар, густой и тягучий, как поволжская рожь, на которой его и настаивали, а почти чистый спирт, прозрачная живая водица, которая на ноги ставила почти покойника. Настя цыкнула, опрокидывая в себя остатки из стакана – какой это был по счету, четвертый или пятый, она не помнила.       Свистунов держал ее на коленях и лез под юбки, Черепанов, местный офицер из казаков, якобы тянулся за яблоками, но меж тем бесстыже лапал ее грудь, рядом лежал полураздетый уже Лунин, наиболее Насте симпатичный, и в пьяно-возбужденном угаре писал какие-то записки на смерть отечества. – Настенька, береги себя и мать, будь честна перед Богом, – Кондратий Федорович смотрел чуть виновато и озорно, – ты одна наша надежда, малышка моя. Для тебя страну меняю – понимаешь, глупенькая? Потому что только один суд есть на этом свете, и только одна смерть не страшна – за правое дело и отечество. Настя распахнула глаза, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, и просипела: – Все вон. Сейчас же. – Душа моя, - проблеял Свистунов, но Рылеева откинулась на подушки и жестко повторила: – Вон.       Пока мужчины гремели сапогами, собираясь из ее номера, она лежала с прикрытыми глазами, холодя донышком стакана себе лоб, и вспоминала вечера на Мойке. Постоянное движение, гости, чаи – Оболенский, по-соседски заглянувший со сластями из Франции, Муравьев с письмами из Англии, Тургенев, Пушкин, Жуковский, все с сочинениями, песнями, надушенными девицами – сколько жизни и сколько ее отсутствия! Все пустое, гнилое, оборвавшееся, как гнилая веревка палача, бесстыжей правды.       Девушка наспех закуталась в шерстяной платок, накинула полушубок поверх исподнего и выбежала в сибирскую ночь, остыть, выветрить воспоминания, почувствовать хоть немного жизни – разве она жила тогда, и разве дали ей выбор, чтобы жить сейчас? – Анастасия Кондратьевна! – окликнул ее голос сзади, и она испуганно отшатнулась, не понимая сначала, что это не морок: – Вы! – вихрем опять вспыхнули вечера в Петербурге, и блеск глаз ее отца, взволнованного выжидавшего князя у окна, и его нетерпеливый бег по лестнице навстречу. Влюбленность – вот что это было. Влюбленность, а не революция. Настя мотнула головой, силясь обрести рассудок, и холодно спросила: – Что-то с женой, Сергей Петрович? Вам же нельзя здесь быть, вы уже третий день как убыли в ваше село на Байкал. – А вы третий день как беспутствуете, – в тон холодно ответил он ей, – не изволите ли объясниться? – Вы свечку не держали, а я объясняться ни перед кем не обязана. Мой отец за эмансипацию умер: вот и живу теперь по его заветам. – Она подошла поближе и выдыхнула на мужчину смесь алкоголя и разврата, – а вы либо извиняйтесь, либо слова доказывайте, я прямо сейчас готова. – Настя! – он схватил ее за руки, словно она забредившая крестьянка из соседней деревни, блаженная, – Хватит! Хватит, я прошу Вас, – Трубецкой встряхнул девушку без капли хваленой сдержанности, как истерик. Стоять под ядрами в Бородино оказалось проще, чем смотреть на чужое падение, там хотя бы сам падаешь, а здесь – ловишь порванной сетью, – Вы же мне в дочери годитесь! – Только это веками никого не смущало, – она снова жарко дыхнула алкоголем, – и выдавали всех, не спрашивая, и за старых, и не за немощных, и за умалишенных. Лишь бы сбагрить, сплавить подальше. – Ваш отец бы так не поступил, – горько заметил он. – Да что Вы знаете о моем отце? – она захохотала во весь голос, – Разве любовь знает правду? – Любовь? – Трубецкой оторопело прищурился. – Думаете, я не вижу, какими Вы глазами смотрите? – она прижалась к нему, и сквозь полушубок, едва застегнутый на груди, Сергей почувствовал жар и близость ее тела, – Да Вы же сожрать готовы всё, что отца моего напоминает хоть издали. Жена Ваша беременна, с крестьянками Вы вряд ли ляжете, а тут – надо же! – распутная девка. – Замолчите! – он оттолкнул ее от себя, как прокаженную, и Рылеева, покачнувшись, упала в снег, хохоча. – Ну же, князь, либо доказывайте, либо извиняйтесь, – она забила ногами в меховых сапожках по воздуху, смеясь. От смеха полушубок ее совсем сполз с плеч, и Трубецкой заметил розовый маленький сосок, набухший от холода под тонкой сорочкой. – Я не князь более, – ровно и скучающе заметил он, – меня лишили этого титула. Не здесь, Анастасия Кондратьевна, нас могут увидеть, – склонившись над ней, он поднял ее на ноги, повязывая свой шарф на шее девушки, – собирайтесь, я увожу Вас отсюда. – А куда? – она, веселясь, снова захохотала. – Я рад, что Вы смеётесь, Настя. Мне жаль только, что в этой веселости так много зла. – Зла? – она поправила сбившийся шарф, – Это не зло. Я готова ехать. – Вам нужны какие-то вещи, давайте соберём.       В своем номере она наскоро покидала вещи в маленький чемодан, даже не глядя, что собирает. Трубецкой смиренно ждал у дверей, стараясь особенно не разглядывать следы недавних гуляний. Они оба смотрели на предметы, но не видели их. – А Вы меня не обманете, князь? – он придержал ее за локоть, когда она, надевая шубу, поскользнулась на ровном месте. – Нет, маленькая язычница, – он усмехнулся, и лицо его преобразилось на мгновение, выделяя острые скулы. Так, должно быть, он раньше соблазнял женщин. – Тогда целуйте, – она вскинула подбородок и уперла руки в боки, дурачась. – Целовать что? – Сергей Петрович вскинул брови. – Меня. Он взял ее руку в свои и, склонившись, оставил на тыльной стороне ладони лёгкий поцелуй, улыбаясь печально и загнанно. – Какая же Вы несчастная... В повозке, несущей их прочь из Иркутска, Настя от стука копыт и скрежета колёс почти сразу уснула, и Трубецкой положил ее к себе на грудь, обнимая. – Каким был мой отец? – прошептала она сквозь сон. – Справедливым, честным и верным слову, – почти сразу нашёлся Трубецкой. – Нет, голубчик, Сергей Петрович, каким он был для Вас? – Рылеева усмехнулась. – Диктатором, – он поцеловал ее в лоб по-отечески, – он был тем, кто не слушал и не желал слушать, чьё влияние распространялось гораздо дальше его собственной воли. Когда он предложил сделать меня диктатором восстания, он хотел лишь того, чтобы я сыграл его собственную роль, потому как мне она подходила больше. Он сказал: «У князя звонкое имя и достойный титул». Я сопротивлялся, я не подходил. Мне хотелось мира, а не войны. Но с ним никогда не спорили. Для Кондратия было два мнения: его и неправильное. Я был против убийства царя, против того, чтобы выводить полки, но он не слушал. – Вы поэтому не вышли на Сенатскую площадь? Трубецкой повернул голову в сторону каретной двери, представляя глухую ночь за окном и звезды в небе. Ночь здесь, у Бездны мира, отличалась от петербуржской. Она была абсолютной, непроницаемой, дикарской. – Нет, я... – он хотел было ответить, но дыхание Насти стало ровным и размеренным. Она спала. Трубецкой накинул на нее шаль, чтобы было теплее. Он надеялся, что назавтра она не вспомнит этого разговора.