heartburn

"Это было неплохо" — его первые слова после сногсшибательного секса с Лукой. Ха, с Лукой, который просто усмехнулся в ответ. Они лежали в кровати, музыка с вечеринки Идрисса была слышна сквозь закрытую дверь, голые тела переплелись под одеялом, а довольное лицо Луки пылало в мягком свете лампы. Элиотт наблюдал за ним, наблюдал за тем, как подрагивают длинные ресницы и как одна из них падает на щеку. И он почти поднимает руку, чтобы коснуться и убрать её. Но тут же отдёргивает себя, даже если очень сильно хочет, чтобы пальцы коснулись мягкой кожи щёк юноши. Стоп. — Было хорошо. Как и всегда, — отвечает Лука, не обращая на него особого внимания, возможно, обдумывая план побега без лишних неловкостей. Элиотт же думал только о том, как ладонь всего несколько минут назад ласкала бедро Луки, который и тогда не обратил внимания, занятый накрывающим волнами удовольствием. Он часто думал об этом. Касаться без сексуального подтекста. Касаться щёк, чтобы успокоить, когда Лука бы выглядел слишком потрясённым. Встречаться губами в мягком поцелуе без обязательно следующего за ним секса. Безобидные поцелуи на прощание. Нежные ласки обнажённой кожи после любви. Мягкие прикосновения к спине во время поцелуя. Но проблема была в том, что... он не мог. Нет, не мог дотронуться до Луки после секса. И это было мантрой, которую Лука постоянно повторял ему. Такое мягкое напоминание, что Лука — не его. Что этот мальчик, лежащий сейчас голым в его кровати, выглядящий настолько великолепно, насколько человек вообще может выглядеть, никогда не был его. И без разницы, сколько раз он представлял Луку своим. Без разницы, как сильно он хочет его. Как сильно хочет, чтобы Лука, в конце концов, просто дотронулся до него, чтобы показать, что Элиотт важен. Коснулся плеча, хотя бы взглянул на него по-другому... это было почти невыполнимое желание. Лука называл его "друг для траха", снова напоминая, что он никогда не будет его. И Элиотту всегда плохо, когда он размышляет о том, как мало о нём на самом деле думает Лука. Нет, он никогда не полюбит его. Луку привлекает чужое тело и губы, целующие кожу, заставляющие кричать от удовольствия, которое Элиотт, несомненно, даёт ему сполна. Элиотт сделает для него, что угодно. Что угодно: всё, что Лука захочет — станет его, стоит ему только попросить. Настолько сильно Элиотт любил его. И он бы горы свернул, лишь бы тот любил в ответ. Не обязательно так же сильно: Луке не нужно было влюбляться по уши, он лишь хотел, чтобы юноша видел его хотя бы немного, но другим. Он хотел быть кем-то большим, чем просто горячим парнем, с которым можно трахаться, когда захочешь, без обязательств. Лука всегда просил только об одном. — Прикоснись ко мне, — шепчет он, конечно же, не из великой любви: в словах слышится лишь похоть. И Элиотт, как и должен, касается. Он слишком сильно любит этого мальчика, чтобы отказать ему. Элиотт жаждет его любви. Жаждет быть любимым Лукой, чтобы на него смотрели с тем же чувством, с коим он смотрит в ответ в глубокие глаза-океаны, находя в них желанную любовь, купаясь в ней, наполняясь до краёв. Только так никогда не будет. Не важно, как сильно он этого хотел. Несмотря на его желания, молитвы и отчаяние. Лука его не полюбит. так будет лучше, — шепчет ему голос разума, — ты спятил. зачем ему любить, если он может просто обладать тобой без единой эмоции? без ложной любви? он обвёл тебя вокруг пальца, он вообще ничего не должен тебе. Лука был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить это нарастающее в комнате напряжение. «И почему Лука до сих пор не ушёл?» — спрашивал себя Элиотт, наивно начиная волноваться, потому что, может… может, может, может… — Мы разве не должны одеться? — и все его надежды угасли вместе с этими словами. «Нет, пожалуйста, не уходи», — Шептало подсознание даже отчаяннее, чем раньше. — «Пожалуйста, останься ещё ненадолго». — Да, конечно. Держи. — Элиотт протягивает руку к чужой футболке, поднимая ту с пола и бросая юноше. Он чувствовал себя странно. Чуть страннее, чем до секса. Чуть более разбитым, чем вчера. Чуть более отчаяннее. Его желание, чтобы Лука любил его таким, каким он есть, было сильнее. И он чувствовал, словно вот-вот заплачет. Словно он сломался, падая в слезах на пол и умоляя юношу остаться. Но, конечно же, Элиотт так не поступит, никогда не поступит. Ему повезло, у него есть всё, что нужно обычному человеку. Хотя у Элиотта ничего и не было. Элиотт всегда чувствует себя супер-ненужным после секса с Лукой. Нелюбимым. Будто бы его никогда и не полюбят. Хотя может и полюбят. Но не Лука. Никогда. Элиотт даже не заметил, как оделся. Лука, также уже одетый, потянулся к дверной ручке, но обернулся к Демори с неловкой улыбкой. Замеченной Элиоттом, хоть это и была просто вежливость. — Идёшь? — «Почему ты спрашиваешь? Зачем? Я же не нужен тебе», — Хочет ответить Элиотт, но в глубине души знает, что не сможет, поэтому просто кивает. Лука также неловко кивает в ответ, ожидая, пока тот встанет. — Дай… Дай мне минуту-две, — говорит Элиотт на автомате, радуясь, что мозги сработали быстрее, чем он даже смог подумать над ответом. Голос слегка дрожал, Лука нахмурился. «Просто иди», — Умоляет он, — «Пожалуйста, не усложняй. Уходи.» — Ты в порядке? Позвать кого-нибудь? Софьяна? Идрисса? «Почему он такой добрый?» — снова спрашивает сам себя Элиотт, чувствуя, что влюбляется всё сильнее и сильнее, что тонет в любви всё глубже и глубже. «Он не любит тебя», — напоминает он сам себе, чтобы не сглупить. Чтобы не поступить слишком безрассудно. Не сделать что-то, о чём будет потом жалеть. «Я знаю», — шепчет он про себя, снова чувствуя, что готов расплакаться. Элиотт ощущает себя полным идиотом. — «Боже, я знаю». Демори чувствует себя ребёнком. Господи, ну и что? Ты влюбился в кого-то, а этот кто-то — нет. Так случается. Ты не умрёшь из-за этого. — Да, — отвечает Элиотт, — Всё правда в норме. Можешь идти, мне ещё писать тупое эссе. Лука усмехнулся, и сердце Элиотта делает кульбит. «Он тебя не любит», — Напоминает ему панический голос в голове, и Демори отступает. — Ты сможешь сосредоточиться? Музыка довольно громкая. — Знаешь, мне никогда и не мешали громкие звуки. — сказал он серьёзно, но Лука, очевидно, уловил флирт. Он сухо рассмеялся, с сарказмом говоря «очень смешно», но Элиотт не хотел даже намекать, что Лука был довольно громкий в постели. Элиотт понимает, что у настроя флиртовать и кокетничать вообще нет. Ему слишком плохо, чтобы поддразнивать Луку. Он так боялся сказать что-то не то, заставив Луку уйти, потеряв единственную его часть, которую он столь эгоистично смог забрать себе. Это было несправедливо по отношению к нему. Разве тогда бы он просто не использовал его? Нет, это не так, он ведь тоже этого хочет. Он хочет. Элиотт, ты слишком драматизируешь. Слишком много мыслей мелькало в голове, словно ломая Элиотта изнутри. И он знал, что когда Лука уйдёт – он сломается окончательно. Так почему он всё ещё здесь? Почему он так долго притворяется, заботясь о нём? Боже, это было слишком для Элиотта. Было слишком трудно держать себя в руках, когда всё, что ты хочешь сделать – это расплакаться и окончательно доломаться в тишине. «Ему плевать на тебя! Он не любит тебя! Нет! Нет! Нет!» — Лука, ты можешь идти. Я, может, тоже подойду через пять минут. Не волнуйся. Он и не волнуется. Ему плевать. С чего бы ему не всё равно? Боже, зачем ты это сказал? Он наверняка теперь в замешательстве и без понятия что сказать. Отличная работа. — Хорошо, — тихо отвечает Лука, переступая порог и закрывая за собой дверь. Видишь?.. Элиотт чувствует себя всё хуже и хуже с тех пор, как они с Лукой начали так делать. Он знает: это не его вина, в конце концов, он просто не может всё контролировать. Но всё вокруг давит. А безответно любить — значит опять не иметь нужного контроля. Ему стоит покончить с Лукой, ради них обоих. Но только вот он не может. Не может потерять Луку. Хотя Лука ему, в принципе, никогда и не принадлежал, это понятно, но Элиотт хочет сохранить то единственное, что между ними было. Чтобы боль отступала хотя бы в те страстные ночи, которые они делили на двоих. Элиотт не замечает скатывающуюся слезу. Но замечает, как за ней следуют остальные, за компанию с удушающими рыданиями и раздирающей болью. «Лука», — шепчет его сердце, — «Если бы ты просто мог остаться». Конечно он мог. Но не хотел. Дверь приоткрывается, и Элиотт видит Софьяна, ищущего его. Софьяна! Хочется прыгать от радости, так сильно приход друга его обрадовал. Элиотту просто нужно было знать, что кому-то не всё равно. Нужно было услышать поддержу и заботу, после всех этих напоминаний, что любимому человеку на самом деле плевать. Софьян, наконец, ловит его взгляд, тут же удивляясь. о боже, посмотри, какой ты ужасный друг! только и делаешь, что расстраиваешь всех. Он медленно закрыл за собой дверь и сел рядом с Элиоттом на кровать. — Наверное, бессмысленно спрашивать, всё ли в порядке, да? — говорит он, сухо усмехаясь, — Знаешь, Лука волнуется. Я видел, как он вышел из твоей комнаты и сразу же пошёл искать меня или Идрисса. — Он не волнуется, — поправляет Элиотт, — С чего бы ему волноваться? Ему всё равно. — Думаешь он бы искал нас, если бы ему было всё равно? — мягко спрашивает тот, успокаивающе кладя руку ему на плечо. Глаза Демори снова наполняются слезами. Он не хочет обсуждать Луку, он не хочет думать о нём, он даже не хочет больше существовать. Всё это уже слишком. Говорить — уже слишком, дышать — уже слишком, существовать — уже слишком. — Я не хочу об этом говорить, — отвечает Элиотт после паузы, на что Софьян лишь вздыхает. — Окей, но.. Послушай. Я думаю, что вы должны прекратить это, ну, в общем, прекратить то, что происходит между вами… Потому что это всё делает только хуже, если такие отношения вообще могут сделать что-то лучше. Да и почему бы тебе просто не признаться ему? Уверен, что так будет легче, — и Элиотт не может поверить в то, что Софьян действительно так считает. Он говорит так, словно всё — легко и просто, но это далеко не так, потому что, да, есть одно маленькое-маленькое «но» — Элиотт чертовски сильно влюблён. — Будет легче? Да, Луке же явно будет легче покончить со всем этим и исчезнуть. Или что ты имел в виду, Софьян? Что после признания я преображусь в его глазах, стану более ценным? Софьян, в каком мире ты вообще живёшь? Легче не будет. Я обуза даже для своих родителей, кем бы я стал тогда для Луки? Рано или поздно он всё равно уйдёт. Я признаюсь только во сне. Софьян, Лука меня не любит. Я — настоящий — ему не нужен, я буквально ничто для него. Хотя какое ему дело до моих переживаний? Если я когда-нибудь и признаюсь Луке, то мне будет ещё хуже, — Элиотт почти задыхается собственными рыданиями, прерывая свою речь и пряча лицо в ладонях, — Видимо, ты не услышал меня, давай я повторю: я не хочу обсуждать это. — Хорошо, — говорит парень, мягко поглаживая друга по плечу, — Прости. Элиотт чувствует отвращение к себе сильнее, чем когда-либо.

***

Ранним утром в понедельник, лёжа в постели и чувствуя себя настолько никчёмным, что даже мысль о пробуждении казалась просто невыносимой, Элиотт понял, что эпизод начинается. Всё казалось невыносимым, и, что самое ужасное: всё худшее было ещё впереди. Из-за этих мыслей он чувствовал себя ещё невыносимее. Когда тело не могло двигаться, его мысли и разум были где-то далеко, задаваясь вопросами о смысле жизни и делая ещё хуже. Почему он здесь? Почему он здесь, если ему не к чему стремиться? Почему он всё ещё здесь? Он думал о самоубийстве раньше. Сейчас было без разницы, но раньше казалось, что это единственный выход. Единственный выход, куда можно было убежать от собственных мыслей, от своего собственного жестокого разума и голоса в голове, нашёптывающего, что он никому не нужен. Софьян и Идрисс быстро бы приняли тот факт, что его нет. И его родители тоже, ведь, чёрт возьми, они ведь привыкли к тому, что он в сотнях миль от них, лежал и не слушал голос разума. Голос однажды сказал, что у них всё неплохо с Люсиль, и они расстались; голос сказал ему принять лекарство, и он сделал всё, но ничего не принял. Лука. Господи, этот мальчик, наверное, даже его фамилии не знал. Этому парню было плевать на всё, что было как-либо связано с Элиоттом. Хотя, вероятно, единственное, на что ему было не плевать, так это на тело Демори, с которым можно просто потрахаться. И если… И если не Элиотт, то был бы кто-нибудь другой. Да, так бы и было. Лука бы просто сказал «какая жалость» и нашёл кого-нибудь получше. Что, по правде говоря, было бы не так уж и сложно. Когда Элиотт услышал звук уведомления, он было хотел его просто проигнорировать. Ведь это слишком утомительно: переворачиваться и тянуться за телефоном. Но, в конце концов, он всё же сделал это: медленно, словно был сделан из свинца, перевернулся и тяжело вздохнул от накрывающего раздражения. Сообщение было от Луки. Он никогда не писал Элиотту в понедельник: каждый раз, когда Лука хотел встретиться, он писал ему в четверг вечером, но никак не через два дня после их последней встречи. Элиотт открыл переписку абсолютно сбитый с толку, отказываясь на что-то надеяться. От Луки: хей, ты в порядке? Элиотт покачал головой, убивая всякую надежду. Это всё равно ничего не значило. Лука так просто привык — убеждаться, что все вокруг в порядке. На самом деле это не имело никакого отношения к Элиотту. Он вдруг почувствовал такую злость. Почему всё должно быть именно так? Почему он так попал и влюбился? Действительно влюбился? Разве это просто не одержимость? Почему Лука был так жесток? Почему он не может хотя бы попытаться притвориться, что ему не все равно? По крайней мере, чтобы не было так очевидно, что ему плевать? Элиотт устал. Он был сыт по горло этой болью под рёбрами, снова и снова заставляющей глаза слезиться. Сначала он хотел быстро напечатать "нет", но потом решил, что это будет слишком легко. Луке: как будто тебе не всё равно. Лука ответил всего через несколько минут, но Элиотт уже отбросил телефон и закрыл глаза, не заботясь о том, что ответит Лука. Телефон завибрировал от уведомлений, но Демори на них даже не взглянул. Он просто заснул. Самая безопасная альтернатива побега. От Луки: что?? элиотт, что ты имеешь в виду? пожалуйста, набери мне

***

Элиотт уже проснулся, когда Идрисс и Софьян вернулись домой, но всё равно притворился спящим. Ему не хотелось разговаривать, хоть он и знал, что они бы его и не заставили. Но Демори всё ещё не хотелось, чтобы они знали, что он не спит. Может быть тогда они не будут так шуметь. Сейчас Элиотт больше всего на свете хотел покоя, сильно ценя эти мирные минуты. Он услышал, как дверь медленно приоткрылась, не зная, кто вошел — хотя это могли быть только Софьян или Идрисс. Они всегда проверяли его, когда случался приступ. К удивлению, это никогда не раздражало. Было приятно знать, что кто-то всё же заботится о нём без лишней одержимости. Не превращается в мамочку, не говорит, что лучше для Элиотта, не строит из себя психотерапевта. Через несколько секунд дверь закрылась. Его лучшие друзья, по-видимому, поняли, что он всё ещё спит. В скором времени Элиотт заметил, что за дверью слишком уж тихо для Идрисса или Софьяна. Даже телевизор выключен. Может, что-то случилось? Время шло по минутам, а может и по часам, когда Элиотт услышал шаги. И голос. Голос Идрисса. — Да, можешь прийти когда захочешь, но сейчас.. Знаешь, сейчас действительно не самое подходящее время. С кем он разговаривал? Вряд ли с Софьяном. — Но- Он отправил мне.. Реально странное сообщение. Мне нужно поговорить с ним. О нет, что он наделал? Почему Лука здесь? Неужели он принял всё слишком близко к сердцу? Почему? — Сейчас это ни к чему хорошему не приведёт, — Элиотт поблагодарил всех богов за Софьяна и Идрисса. Без них бы он, наверное, наговорил Луке всякого дерьма и потом пожалел бы об этом. — Я понятия не имею, что я сказал, что… что… что он так отреагировал. Я… Может я… Может он говорил об этом с вами? О том, обидел ли я его или о чём-нибудь подобном? — Элиотт ощутил странное, сковывающее чувство вины. Чёрт, почему Лука так себя вёл? Он сбивает с толку. Элиотт окончательно растерялся. — Нет, — Тут же лжёт Софьян. Вообще он не так уж и часто лгал, только когда это действительно было необходимо, как, например, сейчас. В любом случае, не ему рассказывать обо всём, и Элиотт был правда благодарен, что тот всё понял. — Но, хей. Элиотт.. Он иногда становится таким. Это не твоя вина. Он просто... Ему сейчас не очень хорошо. Но я очень советую тебе поговорить с ним, когда ему станет лучше. Нет, я почти умоляю тебя сделать это. Если что, я тебе ничего не говорил... Но ему не было настолько плохо с тех пор, как… С тех пор, как случилось некоторое дерьмо. Нет, забей, я думаю, это уже слишком... — Идрисс же не был таким тактичным, как Софьян. Но это не злило. Он знал, почему Идрисс сказал всё это. Он волновался за Элиотта и увидел шанс избавить друга от его страданий или что-то типо того. Элиотт всё понял. Но так же знал, что это значит. Он собирается положить конец всему, что было между ними. Нет, не Лука, а он сам. Элиотт собирается взять яйца в кулак и просто сделать это сам, сказать Луке, что нельзя быть просто секс-партнёрами, и да, нельзя даже быть просто «друзьями с привилегиями». Он скажет: "Кто-то обязательно влюбится", но нет, сейчас не самое время признаться, что он уже был этим «кем-то». Он так погрузился в свои мысли, что не услышал, как Лука ушёл, и как их разговор прекратился. Но всё это, видимо, произошло, что объясняло образовавшуюся тишину. Никто из его лучших друзей так ничего и не сказал, они просто молчали. И это молчание жутко нервировало.

***

Неделя пролетела незаметно. Элиотт не почувствовал и этого. Всё ощущалось так, будто минуты длятся, как часы. Но жизнь вокруг продолжалась, даже если Элиотт этого и не хотел, когда не чувствовал, что вообще существует. Софьян ушёл в университет, Идрисс – на работу; они оба пытались заставить его поесть, и оба же знали, что ничего не выйдет. Иногда Элиотт был очень упрямым, и заставить его поесть было почти невозможно. Обычно через неделю, иногда две, ему становилось лучше. Однако выздоровление походило на целую вселенную, которая была в миллионах миль. Но, нужно признать, всё проходило, а вместе с этим исчезали и оправдания, чтобы не явиться в школу: всё равно он рано или поздно должен был встать. Университет же был вообще не похож на школу. Он либо ходит, либо его безжалостно вышвырнут с программы. А его не было целую неделю, так что теперь нужно было идти. Он любит этот универ и изо всех сил пытался туда попасть. Он будет ходить в этот чёртов университет, даже если будет чувствовать себя по-настоящему дерьмово. Элиотт не собирался терять всё своё будущее, нет. Итак, он проснулся. Тело болело, ведь всю неделю он почти не двигался. Он направился сразу в душ, чтобы смыть этот ужасный запах, и, не потрудившись позавтракать, сразу пошёл на учёбу. Возможно, это была ошибка. Элиотт был рад, что универ не был похож на среднюю школу. Никому не было дела до того, что он не появлялся там целую неделю, а потом вдруг пришёл как ни в чем не бывало. Никаких взглядов исподтишка. Никаких удивлённых лиц одноклассников. Никаких любопытных взоров. Ничего такого. Просто он был этому рад. Профессорам, слава богу, тоже было без разницы. Никому из них не было дела до одного из пятидесяти человек в параллели, ответственность всегда лежала только на нём. Он ожидал, что день будет проходить особенно медленно, и это не злило, ведь писать Луке он был всё ещё не готов. Не готов спрашивать, свободен ли он сегодня. А он ответит «Ага, где встретимся?» и, очевидно, будет ждать, что они переспят. Он, вероятно, даже не подумает о том, что Элиотт положит конец их отношениям, ну, если то, что между ними, вообще можно считать отношениями. И Элиотт, конечно же, не ожидал, что день пролетит со скоростью света, словно первая пара и была последней. Словно сама вселенная сейчас потешалась над ним. Ты должен сделать это сейчас, говорит он себе, и впервые повинуется. Луке: хей ты свободен сегодня? От Луки: после пяти хочешь встретиться? Элиотт делает медленный вдох, понимая, как же сильно сейчас дрожит дыхание. Луке: да. встретимся в кафе в шесть ты знаешь в каком От Луки: ?? почему там? Он слишком хорошо знал Луку. Но, если честно, было слишком очевидно, что первая мысль Луки, когда ему написал Элиотт, была о перепихоне. Однажды он так уже ошибся, написав ему, просто чтобы спросить, как прошёл его экзамен по биологии, и Лука ответил только "?? лол, а почему ты спрашиваешь? а почему тебя это волнует?-". И Элиотт так и не признал, что тогда ему было слишком больно. Так что с тех пор он ни разу не написал Луке, даже чтобы просто спросить, как у того дела. Сейчас всё было так же. Так что он решил быть честным, как бы глупо это не прозвучало. Пальцы дрожали, а сердце громко билось в груди, будто пытаясь вырваться. Луке: потому что нам надо поговорить От Луки: воу теперь мне страшно, хах Элиотт ничего не ответил, просто положив телефон обратно в карман, и пошёл обратно домой. Дорога была недолгой, учитывая, как близко находился его университет. Время слишком странно идёт. Это была первая промелькнувшая в голове мысль, когда он лёг на кровать, снова не чувствуя голода. Но, если честно, это было правдой. Когда ему было лучше, время просто бежало, не останавливаясь. Но "лучше" сейчас казалось просто воспоминанием. В моменты счастья время действительно просто летит, и ты чувствуешь себя так, будто ничего в этом мире не способно ранить тебя. Но когда Элиотту хуже, время идёт так медленно, словно говоря, что легче ему никогда не будет, будто он не был достоин и крупицы того самого счастья. Элиотт всегда стремился к тому, чего никогда бы не получил и не получит. И сейчас было так же. Он делал всё, чтобы заслужить эту любовь Луки. И он отдал бы ему всё, что угодно, если бы только смог. Теперь Элиотт понял: как бы он ни старался, он никогда не сможет дать Луке того, что он хочет и что заслуживает. Например нормальные отношения, которых с Элиоттом ему точно не видать. С его болезнью это было просто невозможно. А что ещё он должен был думать, когда все его прошлые отношения полетели к чертям? Кого ещё ему винить? Хотя, о каких отношениях может идти речь, если Лука его и не любит вовсе? Не любит. И это главная проблема. Та, что так часто разбивала Элиотту сердце. От одной такой мысли ему хотелось плакать до тех пор, пока не заснёт или же пока не почувствует эмоциональный ступор. Но только если ты его любишь, по-настоящему любишь, то отпустишь его. И ты так и сделаешь. Три часа пролетели незаметно, словно пара минут. Когда Элиотт посмотрел в телефон, где действительно было 16:48, то понял, что пора идти, если он, конечно, не хочет опоздать. Дело в том, что встреча точно будет недолгой. Пятнадцать минут, максимум полчаса. И после он почувствует онемение, но не сожаление. Оно будет медленно настигать по дороге домой, в поздний ночной час, когда он будет лежать в своей постели, уставившись в потолок, только там и тогда осознавая, что же он наделал. И всё это будет непоправимо. Невозможно исправить. Он никогда не вернёт себе Луку. И это к лучшему. Было 16:58, когда он дошёл до кафе, в котором они с Лукой впервые встретились. Элиотт не хотел вспоминать, но все равно вспомнил. Элиотт сразу же вошёл внутрь и сел в углу, где Лука бы смог его сразу заметить. Он знал, что придётся ждать. Может быть, десять минут, может быть, пятнадцать, чёрт возьми, может быть, даже полчаса. У Луки есть привычка — постоянно опаздывать. И в данный момент это раздражало. Элиотт просто хотел, чтобы всё быстрее закончилось, просто бессмысленно было тянуть. Он уже принял решение за них обоих, ведь знал, что когда-нибудь в будущем Лука просто устанет от него. Так зачем же ждать? Элиотт оказался прав, но прошло только одиннадцать минут, а не полчаса. Как же несправедливо, что Лука выглядел таким красивым. С этими растрёпанными, торчащими во все стороны волосами, усталой улыбкой и любимым втайне синим пиджаком. Блять, Элиотт понял, что ему конец. Будет очень тяжело. — Ну привет, — Улыбается Лука, присаживаясь. — О чём ты хотел поговорить? Я очень надеюсь, что это была не просто отговорка, чтобы затащить меня в местный туалет, потому что я этого правда не очень хочу. Ох, милый Лука. Он был так наивен. — Нет, это не так. Правда, совсем не так, — вздыхает Элиотт, из-за чего Лука, вовсе сбитый с толку, в миг напрягается. — Окей, так... Что, тебе что-то нужно? — чёрт, почему это первое, что пришло Луке в голову, когда Элиотт хотел поговорить? Неужели он серьёзно думает так об Элиотте? — Да, — отвечает он, меняя тон, — Мне нужно, чтобы всё это закончилось. Лука, блять, усмехнулся и закатил глаза, мягко пнув его под столом. — Эй, не принимай всё близко к сердцу. Ты уже несколько недель сам не свой, вот почему я и спросил.. — Я не принимал всё близко к сердцу. Именно об этом я и хотел поговорить. Я хотел сказать тебе, что всё кончено, — Лука выглядел так, словно ждал, что Элиотт сейчас скажет ему, что это несмешная шутка. Элиотт же просто не собирался этого делать. — Окей, ты же сейчас несерьёзно, — выдыхает он и ёрзает на стуле. — Я серьёзно, Лука. — Прекрасно! Почему? — Лука заглядывает прямо в глаза, и теперь уже Элиотт неловко ёрзает на стуле. Он не хотел признаваться Луке, не хотел, чтобы Лука знал о его чувствах раньше, и уж точно не хочет, чтобы он знал о них сейчас. — Нету причин, почему- — Очевидно, что, блять, есть, — блять, Лука разозлился. Почему? Почему причины ему так важны? — Только блять их нет. Хотя может, потому что я устал быть "другом для траха", вот почему я всё прекращаю. — Ты не казался таким уверенным, когда трахался со мной в прошлые выходные. — Лука скрещивает руки на груди, его глаза-океаны почему-то кажутся больше, чем обычно. Не в плохом смысле, а в смысле, что Элиотт буквально мог в них утонуть и, блять, почему Лука всё усложняет? Элиотт сам буквально делает им обоим одолжение. — Это ты хотел просто трахаться. Не усложняй всё, Лука, и начни уважать моё решение, что я больше не хочу всё это продолжать, — гневно говорит Элиотт, и Лука словно на грани слёз. Он правда пытается выставить Элиотта виноватым? Или ему правда больно?.. — Но почему? Почему? Что я сделал не так? Это… Чувство, будто это моя вина, — его голос дрогнул, и Элиотт уже задумался, действительно ли всё это было хорошей идеей, когда нет, он знал, что не было. Но выбора уже тоже не было. — Но это не так, Лука. — Элиотт вздыхает и так же прерывисто выдыхает, — Это… Боже, всё не всегда касается только тебя. Не думал об этом? Что ты не всегда виноват. В этой ситуации, сейчас, виноват только я. Я ответственен за это. Ты не сделал ничего неправильного, правда. — Что произошло? — тут же спросил он, и Элиотту слишком сильно захотелось оставить всё как есть. Он молчал, и Лука вздохнул, — Можешь просто сказать мне эту ебаную причину? — Чёрт, — шепчет про себя Элиотт и хмурится, глядя на Луку, потому что, боже, он ведёт себя, как полный придурок, — Зачем ты продолжаешь давить? Может тебе стоит пересмотреть свои взгляды перед тем, как заставлять людей что-то тебе объяснять, потому что, знаешь, может всё же есть причина, почему тебе ничего не говорят. Лукас взглянул на него так, словно его предали. — То есть, дело не в том, что я что-то сделал не так, иначе бы ты себя так не вёл, — сопит Лалльман, пока Элиотт в сотый раз мысленно умоляет его заткнуться. — Да, дело не в этом! Сколько раз я ещё должен повторить, прежде чем ты действительно поверишь мне? — его ладони вспотели. Элиотт весь дрожал от гнева. Из-за Луки он чувствовал, будто находится в вакууме и не может сделать ни вздоха. — Тогда скажи мне! — и вот тогда у Элиотта и отказывают тормоза, уже не заботясь о том, что ему придётся потерять. — Я чертовски влюблён в тебя, ясно? — Лука выглядел так, словно весь его мир тот час обрушился. Но не в хорошем смысле этого слова. В любом смысле, но не в хорошем. Чёрт, Элиотт почувствовал, что готов разрыдаться. — Это то, что ты так сильно хотел услышать? То, чего так сильно добивался? Ты, блять, не оставил мне и выбора, и если бы я, блять, этого не сказал и оставил всё как есть, то ты жил бы и дальше, ничего и не зная. — Элиотт… Элиотт, Я- — Не надо, не делай этого. Я, блять, знаю, ладно? Вообще ничего не делай. Просто оставь меня в покое. Уходи, — он закрыл лицо руками, с силой прижимая их к глазам, чтобы не заплакать. И услышал, как Лука встал. Внезапно плакать расхотелось. Блять. Блять, полный пиздец. Всё кончено. Кончено. Он потерял Луку. Он окончательно его потерял, всё испортил. И это так больно. Боже, это так больно; даже если Элиотт заранее знал, что всё будет именно так, и пытался хоть как-то подготовить себя, всё равно никакие «тренировки» не сравнятся с тем, как же взаправду было больно. Больно от чувства, что ты потерял самого дорогого тебе человека. Он просидел так ещё час. И, хоть Элиотт и чувствовал себя дерьмово, время всё равно быстро пролетело. Было больно.