Лучший друг моего брата.

В наушниках играла баллада о любви, и образы, возникающие в голове тусклыми вспышками, заставляли морщиться. Я все никак не мог нащупать то самое ведение, в которое захотелось бы ненадолго провалиться. Музыка транслировала любовь, которой у меня не было, но я любил фантазировать. В фантазиях я мог быть собой, кем-то другим, с любым знакомым или первым встречным — но это не значило, что я действительно хотел этого в реальности. Я просто мог бы представить, надеть на себя какие-то чувства, вложить в свою голову импульсивные решения — создать персонажа на ночь и проснуться с приятным послевкусием. Моя реальность была совсем не такой. Она скорее походила на воплощение вселенской тоски. В ней не было ни страсти, ни жажды до чего-то, в ней был только я — такой огрубевший с самых малых лет, обречённый и как будто давно отчаявшийся до поисков. Я не мог вспомнить, когда последний раз мечтал. Думал ли я о ком-то без передышки, строил ли планы? Хоть раз в жизни. Я никогда не чувствовал себя достаточно настоящим, и если бы мне сказали об отсутствии моей души, я бы не смог возразить. Я никогда не ощущал её внутри. Я знал о любви, её присутствии в мире — из уст счастливых соседей, из фильмов, книг, газет и писем. Одни ее ругали, другие восхваляли. В конце концов, о ней так много разговоров — и все они сходятся на её величии. Главное негласное правило — любовь нельзя отрицать. Даже если ожидаешь одно и получаешь совсем другое. Это так несправедливо, когда кто-то перестаёт верить, и ему начинают твердить, что жизнь без любви не имеет смысла. А в чем смысл вашей любви? В жертвенности? Эмпатии? Готовности делить? Такие расточительные вещи, разрушающие изнутри, но, должно быть, приятные, когда действительно любишь. Или наоборот? Любовь имеет столько лиц, пока ты её не встретил. Я таю в себе подобие любви — но не той, о которой все привыкли говорить. Я люблю многие вещи, и через них получается любить себя. В этом я вижу только спасение. Эгоистическое, уродливое спасение. И даже если так, я предпочитаю молчать. Я не хочу знать о любви больше, чем сейчас, не хочу знать ее ближе. Даже если узнаю, вряд ли пойму. Закрытые глаза не дали той темноты, в которую я прямо сейчас мечтал провалиться. Какие-то цветные вспышки маячили все время, отрицая мои желания. И мысли беспорядочной вереницей удерживали связь с сознанием, рушили мои планы на побег в мир грёз. Я трясся в автобусе вместе с оравой громогласных школьников, чьи крики прорывались сквозь музыку в моих ушах. Фатальность происходящего потрясала. У вас, скорее всего, появились некоторые вопросы к происходящему. Как так произошло, и куда несся этот автобус, с каждой секундой все больше отдаляя меня от Джерси? Дело в том, что в тот день я оказался один дома с двумя детьми. И, к сожалению, был абсолютно свободен — выходной сыграл со мной твист. Фрэнк и Майки уже было толкались в коридоре, собирая остатки просыпанных МнДмс с ковра — полностью готовые выходить. Я стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, и наблюдая за их суетой. Вдруг мой телефон завибрировал в кармане, и я неспешно ответил. Это была мама — говорила она сумбурно, и звуки города обдавали меня тревогой. Приходилось вслушиваться. Она начала издалека, как обычно, но я успел уловить главное — я обязан поехать с ними. Дальше было что-то про нехватку взрослых, ответственных, про то, как это здорово, что я совершенно свободен. Было даже что-то про то, как мне, как будущему отцу, будет полезно побыть с детьми. В какой-то момент я прервал её аргументацию, понимая, что контр аргументов не хватит. Бросив короткое отчаянно «окей», я сбросил. — Блять! Я сунул телефон в карман и обнаружил на себе удивлённую пару глаз. Эти несносные дети, оба на коленях, в поисках сбежавших конфет, недолго смотрели на меня с лёгким недоумением, а потом вернулись к старому грязному ковру. — Так, малявки, быстро встали и забыли про эти конфеты. Я еду с вами, — последнюю фразу я без капли сожаления прошипел, как последняя гадюка. В свой законный выходной, в сложившейся ситуации я имел полное право на злость. — Чего? Почему? — Майки явно был шокирован. Он, похоже, тоже не испытывал восторг от происходящего. Наша братская солидарность наконец нашла прекрасное проявление. Я ждал протеста, который смог бы сломить волю мамы. — Поговоришь с мамой? — Неё-т. Раз сказала она, ладно. Он принялся шнуровать кроссовки, забыв обо мне. Я снова потерял надежду. Фрэнк в это время ещё сидел на полу и молча смотрел в одну точку. Его лицо не выражало ничего — ни радости, ни грусти. Он просто принял как факт моё внезапное заявление. Я решил, что брать ничего не буду. Если уж и покоряться воле судьбы, то полностью.

***

Вот и вся предыстория моих автобусных дум. Я ехал с братом и его лучшим другом навстречу приключениям. Это могло бы быть весело, если бы на моем месте сидел кто-то весёлый. Я, в свою очередь, ощущал себя пришельцем, которого по ошибке закинули на Землю, дали в руки табличку с незнакомым именем и сказали «счастливого пути». На соседнем месте, рядом с мной, сидела их учительница, молодая женщина лет двадцати пяти. Она несколько раз пыталась завести со мной разговор, но я ясно дал ей понять, что не заинтересован в этом. Сначала она приписала это моей застенчивости, но после третьей попытки поняла, что причины более глубинные. Либо просто устала от моих хамоватых скупых фраз. Я не знаю, но я действительно был не в лучшем расположении духа и рассчитывал на её отходчивость. Все таки, я не любил обижать людей, как могло бы вам показаться. В какой-то момент я поймал себя на том, что выискиваю глазами Фрэнка. Они сели где-то впереди, чуть левее. Конечно, за уже долгую поездку большинство детей успело пересесть по несколько раз, но я почему-то был уверен, что Фрэнк не был одним из них. Я верил, что в классе он был тихим, может, даже скромным и излишне приятным с нехорошими детьми. С ангельским терпением, ангельским лицом. Боже, почему я об этом думаю? Всё же я оказался прав — Фрэнк сидел чуть левее. Он спал, положив панаму под голову и навалившись на окно. Его руки были сложены, и сам он как-то компактно сжался, как котенок, ощущающий недостаток тепла. Его рот был чуть приоткрыт, а чёлка спадала на лицо, перекрывая его от лишних взглядов. Я не хотел пялиться, поэтому быстро отвернулся. В этих мыслях не было ничего хорошего, хоть моё отношение к Фрэнку было очень трепетным и нежным. Будь он фарфоровой куклой, я бы сдувал с него пылинки, никогда так и не решившись коснуться. И это говорило о многом — почти обо всем. Эти чувства возникали постоянно, ежесекундно, стоило мне его увидеть. Но они так же быстро исчезали, стоило ему уйти. Меня это настораживало, пугало и влекло одновременно. Я бы поверил, что отношусь к нему, как младшему брату, не будь у меня этого младшего брата — к которому я относился совсем иначе. Значит, это можно было отбросить, но что тогда? Где я облажался?