Лучший друг моего брата.

Выйдя из автобуса и хрустя суставами, я потянулся, ощущая некоторое облегчение после долгого пути. Солнце припекало, заставляло щуриться. Природа здесь и правда была впечатляющей. Высокие редкие сосны, покачивающиеся на ветру, белеющие дали, протоптанные сотнями туристов. Тропинки, тянущиеся вниз, а потом вверх, крошечные и безобидные, почти лоснящиеся. Я подумал о том, что в пути не узнаю местность, она предстанет передо мной в своем детальном многообразии, даст ощутить каждый камушек под ногами. Тем временем автобус припарковался на местной стоянке, рядом с другими туристическими фургонами. Я осмотрелся вокруг. Дети сумбурно выбегали из автобуса, толпились и скакали, как солнечные батарейки, энергетические резервы которых стали слишком большими и требовали разрядки. Были и те, кто спокойно ждал, находясь рядом со взрослыми. Картина вокруг вызывала во мне чувство равновесия в мире. В общем, моё настроение пришло в норму, когда я смог поспать. Все прежние мысли казались далёким прошлым. Я подошёл к свои ребятам, ощущая потребность с кем-то поговорить. Майки смерил меня недовольным взглядом, щурясь от солнца. Он носил очки постоянно, и привилегия солнцезащитных ему не была знакома. Фрэнк стоял рядом с ним и в своих огромных тонированных очках походил на муху. Он улыбнулся, и я кое-как сдержал ответную улыбку. Я дал себе обещание перестать о нем думать, приучить себя к отстранённости по отношению к нему, даже если на первых порах это будет сложно или излишне нарочито. Я решил сосредоточиться на брате. — Майки, может, дать тебе бейсболку. Она тень создаст. — Давай. Джи, ты гений. Я снял с головы кепку и надел на лохматую голову Майки. Он поправил её и наконец смог разомкнуть глаза. Кажется, такой благородный порыв будет стоить мне солнечным ударом. Я вздохнул, ощущая себя какой-то «мамочкой» и, чтобы смыть с себя это чувство, вернулся к взрослым. Люсинда, их классная, увидела, что я стою без дела и движением руки подозвала к себе. — Джерард, ты не мог бы взять на себя парочку палаток ребят? Как оказалось, они набрали много лишнего. Она рассмеялась и с надёжной на понимание похлопала меня по плечу, как бы говоря «ох уж эти дети». Я расплылся в кривой ухмылке, но Люсинде не отказал. Она не виновата в том, что дети не знают границ. Я даже смог сдержать тяжёлый вздох, но глаза по инерции закатились — это жест остался незамеченным под тёмными линзами очков. Я взвалил на плечи две палатки. Они не были сильно тяжёлыми, скорее, очень объёмным, и приходилось держать их за две ниточки, врезающиеся в ладони. Когда все были готовы, я стёр с лица лёгкую испарину — был разгар жары, а я надел на себя все самое тёплое — и встал замыкающим. Я обрадовался, когда меня попросили встать именно в конец — желания слушать малолетние бредни, сплетни и так далее совсем не было. Я воткнул в уши наушники, и мы пошли. Путь шёл через узкую тропинку, каменистую и пологую. На горизонте открывались невообразимые скалистые виды, утопающие в жаре садящегося солнца. Свежий воздух опалял лицо, от чего хотелось дышать как можно глубже. Лавина детских восторгов заставила меня убрать наушники в карман, раствориться в обрывках фраз, которые я смутно припоминал в своём детстве. Всё таки, ребята не сильно отличались от моих одноклассников, друзей, знакомых — такие же необузданные детские фантазии и надежды, игра, в которой они выжившие, идут сквозь чащи и борятся за условный маячок надежды. Я не заметил, как по лицу скользнула улыбка. Должно быть грустная и неизбежная, подкралась на зов упущенных лет, ушедших мгновений этого возраста. Я ощутил прилив нежности к жизни и мысленно отругал себя за былой скепсис и ограниченность. Всё вокруг вселяло такое ощущение свободы, что я сдался. Всё время я шёл сзади, замыкая пешую цепочку. Вечерело, и мне захотелось примкнуть к кому-то. — Майки! Я позвал брата, что шёл чуть впереди. Он оглянулся и, улыбнувшись, подмигнул мне. Я растерялся, и он вернулся к разговору с какой-то полной веснушчатой девчонкой, что шла рядом. Фрэнк шёл между ними. Его звонкий смех опалял мои уши, и я продолжил глупо улыбаться и идти вперёд, ощущая себя таким же героем их приключенческой повести. Мы все сидели у костра и грели руки. Искры рассыпались в разные стороны, быстро затухая в полете. — А давайте рассказывать страшилки на ночь! Мальчик, сидящий прямо напротив меня, с небольшой щелью в зубах, выдвинул предложение, вертевшееся у меня в голове уже какое-то время. Я сохранял тишину, но надеялся, что кто-то тоже загорится этой идеей. Мысленно я пожал ему руку, и мои уголки губ устремились вверх. — Квентин, вы же не уснете. Мы и так в лесу, я надеюсь, вы помните об этом. Люсинда мягко улыбнулась — послышался всеобщий недовольный гул. Я мысленно к нему присоединился, но не смог выступить «за». Хотя, возможно моё согласие её бы убедило. — А я нахожу эту идею очень интересной. Мы в свое время так делали — хорошее было время. Более того, я могу проконтролировать, чтобы все сегодня заснули. На меня устремились десятки глаз, удивлённые и не очень, ожидающие ответа Люсинды. Она тоже посмотрела на меня и, чуть помедлив, улыбнулась. — Джерард, ну раз ты вызвался и обещаешь проконтролировать всех и каждого, я не имею ничего против. Она положила руку мне на плечо и поднялась. — Дети, завтра ранний подъем. Кто устал за сегодня — можете идти спать в свои палатки. Остальные могут ещё посидеть. Так, Джерард? Я кивнул. Около пяти человек предпочли сон, а остальные сели плотнее друг к другу, создавая кольцо вокруг взлетающих языков пламяни. — Ну что ж. Кто начнёт? Я оглядел ребят. Они все смотрели на меня, видимо, готовые слушать, но не рассказывать. Я улыбнулся. — Давайте начнём с некоторых правил нашей игры, — я сделал максимально серьёзное лицо, — если кому-то очень страшно — говорите. Если кто-то переоценил свои силы — говорите. Если кто-то хочет уйти спать — говорите. И главное помните — это всего лишь игра. Мальчик, сидящий рядом со мной громко сглотнул. Кто-то поежился. Я выдержал паузу, и начал свою историю. — Несколько лет назад у меня был друг. Чуть старше, чем вы сейчас — ему было 17. Его звали Шон, и в то время он очень сильно влюбился. Я долго спрашивал его об этом человеке, но, как ни странно, никак не получал прямого ответа. Шон не отличался сдержанностью и всегда был открыт, как книга. Не умел хранить секреты и тайны — особенно свои, так что я озадачился его нежеланием рассказать мне о своей любви. Возможно, я бы оставил его в покое, если бы не знал так хорошо. Шли дни, мы виделись каждый день, он вёл себя как обычно, но стоило мне заговорить о той девушке, его лицо бледнело, а глаза начинали бегать из стороны в сторону — так, словно я нажимал на неисправный рычаг, утративший свой контроль. Отвлечь его после было сложнее, чем запустить, и я не на шутку испугался, увидев его таким впервые. Я замолчал, оглядывая ребят — они завороженно смотрели, слегка приоткрыв рты в ожидании продолжения. На фоне стрекотали кузнечики и квакали жабы, а прохладные потоки воздуха приводили в дрожь. — Однажды вечером, после уроков я решил проследить за другом, чтобы разобраться во всем. Мне было волнительно, и я прокручивал в голове варианты того, что бы могло происходить. Ни один из них не казался мне страшным, и это приводило в ступор, стоило вспомнить его бледное лицо, покрытое пеленой ужаса. Неизвестность пугающие отзывалась в сердце, но я дал себе слово разобраться. Я следовал за ним, еле скрывая свое присутствие — мы шли долго, и я начинал сомневаться, хотел развернуться и убежать, но продолжал переставлять ноги, прокручивая у себя в голове «скоро вы вернётесь вместе, съедите пиццу и посмеётесь над всем этим, все станет как раньше, только иди». Мы оказались у старого заброшенного здания — многоэтажки с тёмными глазницами окон. Всё знали о ней, ходили сюда тусоваться. Шон шёл уверенным шагом вглубь — уже темнело и мне резко захотелось расплакаться и убежать. Но идти обратно сквозь тёмную чащу леса тоже казалось невыносимо страшным, так что я тупо стоял, не в силах принять решение. Сметение и страх парализовали моё тело — я еле переставлял одеревеневшие ноги, пытаясь сосредоточиться на уже размытой фигуре Шона. Ночь окутала это чужое, пугающее место. Я поднял голову вверх и увидел силуэт — на самой крыше стояло нечто бесформенное и смотрело на меня. Это была чёрная фигура, подсвеченная диском Луны — я не видел лица, лишь контуры тонких рук, ног и платья, колышащегося на ветру. Оно стояло напротив, возвышаясь над землёй, и не двигались. Я обомлел, не в силах сделать шага. — Мамочки… Я поднял глаза на ребят. Все сидели, притянув ноги к груди и обнимая себя. Съежились, ожидая конца истории. — Если очень страшно, говорите. Я улыбнулся, разряжая нависшую атмосферу. Не очень бы хотелось лишать их сна. — Не бойтесь признаться. Эта история может быть страшной на половину, пока она не рассказана. — Мне очень страшно, я пойду. Я посмотрел в сторону робко произнесенной фразы — это был Фрэнк. Он выглядел очень напуганным — его руки прижимались к лицу, что было бледнее обычного, колени дрожали, а глаза смотрели в темноту напряжённым взглядом. — Итак, девочки и мальчики, на сегодня, я думаю, мы закончим, — я бросил взгляд на бедного Фрэнка. Очень хотелось его обнять и успокоить, — чтобы вас успокоить, могу сказать, что там была настоящая девочка, к которой Шон просто боялся подойти в силу своей скромности. А она была чуток странной, раз ночью предпочитала тёплой кровати всякие пугающие места… Как-то так. Я хлопнул ладонями, оповещая всех о конце. Послышался недовольный вздох — кажется, детишки ожидали полного разгрома. Но меня это мало волновало — я думал о Фрэнке. Всё стали разбредаться по палаткам, обсуждая сегодняшний ужин, постепенно возвращаясь в реальность. Я встал со своего места и подсел к нему — в голове всплыло обещание Люсинде позаботиться о крепком сне каждого. Так уж вышло, что в зоне риска оказался мой любимчик. Я обрадовался и в ту же секунду ужаснулся отвратительности этой мысли. — Ты как? Я наклонился так, чтобы лицезреть его лицо. Он посмотрел на меня. — В порядке. Наши взгляды встретились, и я помедлил. — Выглядишь напуганным. Как у тебя с кошмарами? — Снятся иногда, когда страшные фильмы смотрю. Обычно я храбрюсь, но всегда проигрываю. Он рассмеялся, обнажая свои зубы. Я с серьёзным выражением лица продолжил разглядывать его, и в голове крутилась единственная мысль — «идеальный». Пауза слегка затянулась, и я нехотя оторвался от его губ, подбородка, вновь переводя взгляд на его глаза. В них из-под прикрытых век я прочитал нечто странное. Он заметил, что я пялюсь? Он наверняка понял. Но что же это за выражение? — Эм, я. Я могу как-то помочь? Я уже забыл предмет нашего разговора. Какой кретин. — На самом деле, я не знаю… Обычно я просто пью снотворное. — Ох, у меня нет таблеток. Фрэнк сдержанно кивнул, как бы предвосхищая мой ответ. — Я могу что-то ещё? Подержать за руку или. Я покраснел, едва осознав сказанное. Это усталость так развязывает язык, или же я сошёл с ума? Меня бросило в жар и холод, как только я произнёс это ужасное предложение руки и сердца, блять. Фрэнк замер, видимо, переваривая. Я мысленно поставил крест на себе и своём языке. — Ох, ты такой милый, — он улыбнулся и покраснел, как восьмиклассник, которым, по сути, он и был. Вроде? — предложить такое парню… Ты бы был отличным педагогом. Он накрыл мою руку своей, слегка сжимая. Я вздрогнул от неожиданности, и сжал ладонь крепче — но не сильно, сдерживая порывы перейти грань приличия. Все таки, то, что может позволить себе педагог и то, что может сделать парень — это разные спектры чувств. И когда одно кажется вторым твоему возлюбленному, но таковым не является, сильно отрезвляет. Намучаюсь я с тобой, Фрэнки.