Никто не учил меня петь

Поговаривали, будто бы княжий сын родился хворым. Будто мать его была так слаба, что лекари едва вырвали и ее душу, и душу юного княжича из самых лап смерти. Будто первый вздох его был еле слышен, и князю пришлось склониться над крошечным тельцем, дабы удостовериться, что сын дышит. Будто княжич с первых мгновений жизни шел рука об руку с той, что обычно следует за спиной, но лишь его одного обвивает крепко и не то защищает, не то вот-вот уволочет с собой. Торговец устрицами доверительно рассказывал тем, кто постоянно приходил к его прилавку, будто бы у дядьки его соседа есть жена, которая тайно сходится на ложе с конюхом, который одно время прислуживал господину, бывавшему при дворе, — и тот знал, что княжич, укутанный в небесно-голубые одежды, нем как рыба и бледен как снег. Что он до десяти полных лет не произнес ни слова, и князь даже подумывал отдать его на воспитание монахам. Что он не умеет считать и читать, и единственное, к чему привычен, — это игра на гуцине. Ему возражал торговец редисом: какой, к чертям, гуцинь? Княжич говорит бойчее старшего брата-наследника, считает в уме лучше многих ученых, поднимает вверх дном весь двор. В княжеском саду стоят клубы пыли, когда метко выпущенной стрелой по нему пролетает княжич, и ни одна из нянек — а их были сотни, тысячи! — не может за ним уследить. Была среди них и та, что приходится двоюродной сестрой названному брату племяннику жены торговца редисом, а потому ему веры-то побольше будет! Чушь — и то, и другое, шипел, презрительно сплевывая, примостившийся рядом старик. Княжич — и одежды-то он носит не небесно-голубые, а глубокого синего цвета — проклят. Его прокляла мать, возненавидевшая младшего сына еще в то время, пока он был в ее утробе. Сердце ее могло принадлежать лишь одному ребенку и не способно было расколоться напополам. Княжеский астролог предсказал, что будет рожден второй сын — и она вовсе стала безутешна, ведь двое мальчишек — вы послушайте старика, у него у самого двое сыновей, он лучше знает! — не смогут ужиться под одной крышей. Недалек тот час, когда младший сын загорится завистью и вознамерится сместить старшего, стать не просто княжичем, но князем. И, горюя, возненавидела княгиня-мать еще не родившееся дитя и прокляла — да так, что отныне весь остаток жизни ходить ему прозрачной тенью того сына, который должен был родиться. Остаток жизни виться ему между жизнью и смертью и не найти покоя ни здесь, ни там. Да иди ты, дед, крикнул воин с шрамами на лице. Княжича держат в черном теле — поднимают еще до рассвета с постели, купают лишь в ледяной воде, закаляя плоть и дух, кормят скромнее, чем в военном походе. За любое неповиновение его наказывают палкой, а то и плетью, и он знает назубок каждое из трех тысяч правил, что выбиты на входе во дворец, ведь не раз переписывал все их каллиграфическим почерком с раннего утра до поздней ночи — без отдыха и еды. Так и должно быть — так воспитывают воинов, а младший сын князя рожден для того, чтобы вести людей в бой, будучи правой рукой и орудием старшего, который в один прекрасный день станет следующим князем. Потому растет он злым и суровым, молчаливым и жестким, как палка, которая спустя много лет наконец сломалась о его крепкую спину. На некоторое время все вокруг стихли, восхищенно думая о том, каким могучим воином растет один из двух их княжичей — двух нефритов Лань, — а затем некто выкрикнул, что юноша явно ложится в постель, не убирая в ножны свой меч, а не то все девицы в городе уже ходили бы пузатыми. Торговцы расхохотались, и один из них ткнул локтем в бок стоявшего подле незнакомца, чтобы спросить, что он думает. Незнакомец улыбнулся широкой, но прохладной улыбкой, и ответил: даже будь княжич хорош, как тысяча сияющих лун, что за удовольствие ложиться с тем, кто так молчалив, что и двух слов произнести не может? Торговец хотел было пошутить в ответ, надеясь, что затем разговорившемуся чужеземцу легко будет впихнуть свой товар, но тот смахнул прядь волос с лица и исчез в толпе. Люди этих безбрежных лазоревых земель слишком любили говорить и имели все, как один, языки без костей, не особо задумываясь о том, что же они болтают. Слухи плотной сетью расползались по землям, заполняли города, шелестели в тавернах, вечно перетекали из одного состояния в другое. Доблестный князь с юга, победивший своего соседа в кровопролитной схватке, спустя пару недель оказывался в чьих-то устах предателем, а сестра его, с которой он якобы жил как с женой, — ведьмой. Пока молва торопилась из одного города в другой, ее опережала иная — сестра-то на самом деле отдала свою честь тому самому соседскому князю, который вышел из битвы побежденным, и, едва узнав об этом, повесилась на собственном поясе. За пару дней она успевала и ожить, и сочетаться с ним браком, и сбежать с крестьянином, а вероломный князь-предатель вновь становился доблестен, ведь в действительности его враг был его братом-близнецом, их разлучили в младенчестве, и в пылу боя они узнали друг друга и договорились притвориться проигравшим и побежденным, чтобы затем бросить все и жить вдвоем в лесной хижине. Не было ничего на свете, что этот народ любил бы так же сильно, как говорить, рассказывать, выдумывать и убеждать всех в собственных выдумках. Пока странствующий менестрель в черном добирался до дворца, он услышал столько всего о двух юных княжичах Лань, сколько не способна вместить в себя память лишь одного человека. Чем ближе подходил он ко дворцу, тем больше говорили о младшем княжиче, ведь близилось трехдневное празднество в честь дня его рождения, и народу не давал покоя загадочный облик, который они окружали новыми и новыми слухами. Ухмыляясь себе под нос, странствующий менестрель в черном думал о том, что некоторые пикантные детали в россказни внес и сам — негоже человеку, пусть даже он и княжич, оставаться безупречным совершенством в глазах люда. Раньше брат, бывший ему не родным, а названным, упрекал его в том, что тратит время, слушая чужие рассказы, мол, однажды и ему аукнется, и его доброе имя запятнают все эти люди. Только его имя никогда не было добрым, а на черном не видны пятна.

***

Княжий двор был окутан предрассветной дымкой, когда тот, кого звали одним из двух Нефритов клана Лань, покинул свое ложе и вышел в туман. Среди тысячи слухов, расплодившихся за века по землям, сложно было вычленить зерно истины, и ныне уже никто не помнил, отчего эти края называли Облачными Глубинами, но в том, насколько им было к лицу имя, не сомневались. Княжич рассеянно оправил небесно-голубую лобную ленту и пересек двор. Трава была мокра от росы. Но не вся, будто некто уже прошел здесь до него. Княжич даже догадывался кто. Он отвел взгляд, словно не желая смутить или спугнуть того, кто был здесь ранее, и продолжил свой путь. Его уединенная медитация начиналась до рассвета и продолжалась по мере того, как утро вступало в свои права, а солнечные лучи подкрадывались к голубому одеянию княжича. Когда он закрывал глаза, туман еще стелился серебряной сетью по двору. Когда он открыл глаза, от него не осталось и следа. Трава была слегка примята, и княжич улыбнулся уголками рта, думая о том, кто не пожелал его беспокоить. В отдалении заиграл гуцинь. Первый Нефрит клана Лань неторопливо отправился обратно в свои покои, сжимая в пальцах подарок для брата. Вечером младший сын князя праздновал день своего рождения.