Никто не учил меня петь

Тропа, ведшая во дворец, убегала далеко вперед и терялась в лесной зелени. Менестрелю казалось, что он шел уже целую вечность, а путь его все не кончался и не кончался: быть может, то действовало одно из защитных заклятий князя против незваных гостей? Они попадают на бесконечную тропу, что все вьется и вьется перед ними дразнящей лентой, пока враги не падают, совершенно обессилев. Но менестрель был званым. В потайном кармане с внутренней стороны ханьфу, у самого сердца, пряталось приглашение, которое он едва не забыл в таверне, где заснул ближе под утро, выпив неприлично много. Но в том не было его вины — напиток, которым угостил его хозяин таверны за то, что менестрель сыграл несколько песен его гостям, был невыносимо хорош. Вспоминая вкус вина на языке, он вспомнил и другое — правила Облачных Глубин, бывшие притчей во языцех всюду, куда бы менестрель ни пришел со своей флейтой. Говорили, будто Лани не терпят пьянства — возможно, заклятие не дает ему достигнуть дворца поэтому? Менестрель мысленно хохотнул и пожурил собственных гостеприимцев — в этом случае они много потеряют. Его музыка стоит того, чтобы три вечера кряду потерпеть пропахшего вином менестреля. И все же в момент, когда он был готов стать лагерем посреди дороги, пускай вместо шатров у него и остался один залатанный плащ, за очередным поворотом тропы показался дворец. Небесно-голубые ворота были открыты, будто приветствовали всех и каждого, кто пожелал бы зайти на празднование, и менестрель, вздохнув с облегчением, пустился вприпрыжку вперед. По мере того, как он подходил ближе, очертания дворца за воротами расплывались, словно мираж. Один старик, с которым менестрель пил за сотни дней и ночей отсюда, рассказывал, что миражи встречаются только в пустынях, а другой — что видел подобный высоко в горах. Девушка, что явно подсела к менестрелю с определенными намерениями, хотела очаровать его рассказами о мираже, который видела, бороздя открытое море на пиратском судне. Истории большинства людей в этих землях ничего не стоили. Менестрель знал это лучше многих других и спешил дальше, отгоняя от себя посторонние мысли, назойливые, словно мухи в жаркий полдень. У ворот не было выставлено никакой стражи, и менестрель решил, что на них должно быть наложено заклятие. Сделал шаг вперед — и не сумел пройти, сдержанный невидимым барьером. Под ханьфу полыхнуло жаром — приглашение настойчиво напоминало о себе. Менестрель поднес его к воротам. Лист вспыхнул белым пламенем и рассыпался снежным крошевом. Ему было разрешено войти. Очертания дворца обрели четкость в тот же миг, когда менестрель ступил вперед. Он высился к небу серебряными изогнутыми крышами, подобный горам, что окружали город, расстилался вокруг многочисленными изящными постройками, садами и зарослями, которые больше походили на дикие чащи, но отчего-то менестрель не сомневался в том, что и за ними внимательно следили княжеские садовники и на их счет имелись особые правила. Дворец окутывала первозданная тишина, словно все обитатели покинули его, но, присматриваясь, менестрель начал замечать и людей — бесшумно ступавших меж деревьев и кустов, молча суетившихся в открытых коридорах. Они все напоминали скорее послушников, нежели слуг, жителей, гостей княжеского дворца, который — по всем ожиданиям менестреля — должен был кишеть шумным людом, собравшимся повеселиться на празднестве у очередного юноши, что разбрасывался монетами. — Воистину, в монастырях мне петь еще не доводилось, — усмехнулся он себе под нос. — Сомневаюсь, что в монастырях приемлют песни, — раздался мягкий голос позади, и менестрель обернулся, застигнутый врасплох. Юноша, стоявший поодаль и осматривавший менестреля с головы до ног, улыбался той едва заметной улыбкой, что напоминала рябь на воде, и протягивал к менестрелю ладони с видом хозяина, принимавшего гостя. Юркий взгляд менестреля выхватил из его образа дороговизну ткани, из которой был пошит нежно-голубой ханьфу, изысканность узора, лобную ленту с серебряной вставкой в виде курчавых облаков — таковые не украшают головы простых заклинателей клана или его учеников. Перед ним был сам княжич — один из двух Нефритов, только менестрель не знал, какой. Он не походил ни на запуганного зверька, из которого не вытянуть ни слово, ни на воителя, привыкшего к дисциплине палки и кнута, ни на проклятое дитя, которому суждено стать соперником собственному брату. Впрочем, в том, правдиво ли хоть что-то из этого списка относительно второго Нефрита, менестрель все равно сомневался. — Княжич, — наконец, молвил он и склонился в традиционном поклоне. Юноша не поправил его, но ответил таким же поклоном; менестрель оказался прав. И прежде, чем он успел подумать о том, как узнать имя княжича, не спрашивая о том напрямую и не выдавая своего невежества, тот сделал шаг вперед и представился: — Должно быть, вы прибыли на день рождения моего брата. Я — Лань Сичэнь. — Вэй Усянь, флейтист, — откликнулся менестрель и улыбнулся. Если часть слухов и врала, то правдивы были те, которые воспевали красоту первого Нефрита клана Лань. Лань Сичэнь опустил глаза на зажатую в его пальцах флейту, и взгляд неожиданно потеплел. — Я сам играю на флейте сяо, — пояснил он и осторожно протянул ладонь, — не сочтите за дерзость, могу я взглянуть на ваш инструмент? Интерес… любителя. Подметив, как аккуратно обошел Лань Сичэнь слово «музыкант», не желая создавать впечатление, будто меряется опытом с менестрелем, тот улыбнулся еще шире и с готовностью вложил флейту ему в руки. Менестрель сказал, что это честь для него и особое удовольствие, ведь редко встретишь того, кто искренне интересуется твоим инструментом, особенно, когда ты странствуешь. При этих словах взгляд Лань Сичэня скользнул по припыленным и грязным полам ханьфу менестреля, неоднократно залатанному плащу, и тому вдруг стало неловко за то, что он не привел себя в порядок, прежде чем заявляться во дворец. Но обхождение Лань Сичэня с ним не стало ни менее теплым, ни менее приветливым. Рассуждая о флейтах, они пересекли широкий двор перед дворцом и поднялись по крыльцу внутрь, скрывшись в прохладной тени после все более распалявшегося солнца. Вести беседу с княжичем было легко и приятно, будто между ними не пролегало никакой разницы. Ни единым словом не показал Лань Сичэнь, что заметил, как от поношенной одежды менестреля пахнет вином, не грубил ему и не смотрел сверху вниз точно так же, как и не заискивал, как перед дворовым котом, которого подкармливает на улице. У гостевых покоев, выделенных менестрелю, Лань Сичэнь задержался, чтобы показать ему, как выйти в уединенный сад, где можно поупражняться в тишине и спокойствии перед выступлением на пиршестве или отдохнуть с дороги. Ненадолго замявшись, он добавил, что там же, где ухоженный сад плавно переходит в лесную чащу, скрываются источники — гость может расслабиться в холодной воде. Менестрель, не сдержавшись, нахмурился при слове «холодный», и Лань Сичэнь тотчас добавил, что, безусловно, стоит ему позвать служанку — и та сразу же приготовит бочку с теплой водой и ароматическими маслами для омовений. — Вы слишком добры, княжич! — искренне воскликнул менестрель и поклонился вновь. Лишь когда Лань Сичэнь скрылся в коридорах дворца, менестрель осознал, что следовало спросить у него про того, кому он будет играть вечером свою музыку. Служанки могли наврать или пересказать сплетни, которые наверняка ходят даже во дворце, а княжич не стал бы отвечать ему слухами о младшем брате. Не походил он и на того, кто верил в его проклятье — явно очередная деревенская выдумка, решил менестрель с некоторой досадой и разочарованием. Хоть бы один из сказочных слухов не оказался вымыслом — нет же, правда всегда скучнее и бесцветнее. В покоях менестреля ожидали роскошный обед, собранный явно за то время, пока Лань Сичэнь провожал его сюда, гребни для волос, изящные одежды на любой вкус, при виде которых он думал было оскорбиться за собственный затасканный, но удобный вид, однако не смог, припомнив теплый взгляд княжича. Вместо этого он накинулся на еду, жалея лишь о том, что в кувшине вместо вина оказался травяной чай, и принялся с осторожностью перебирать выложенные для него нарядные ханьфу. Кончиками пальцев пробежался по гребням — украшенным драгоценными камнями, золотым, перламутровым, костяным, деревянным, мягким тканевым с тонкой вышивкой. Надо же, столько разных гребней, а волосы повязать нечем, мысленно усмехнулся он и, наконец, выбрал для себя костяной гребень, верх которого украшали совы, будто дремавшие в переплетавшихся веточках и зарослях гипсофилы. Менестрель не умел сидеть на месте. Наскоро вырядившись в темно-синий ханьфу, расшитый жемчугом и тончайшими золотыми нитями, словно усыпанное звездами ночное небо, он взял флейту и кувшин с вином из таверны и отправился в сад. За все это время не встретил он ни души, и им уже вновь начинало овладевать ощущение, что дворец пустынен, а эта часть, куда завел его Лань Сичэнь, и вовсе необитаема. Задумавшись, однако, менестрель понял, что его это более чем устраивает, и, беззаботно насвистывая, отправился по случайной садовой тропинке, и отвечали ему лишь птицы да листва, шелестевшая на ветру и будто бы повторявшая вслед его имя: Вэй Усянь, Вэй Усянь, Вэй Усянь.

***

Чем дальше уходил от дворца Вэй Усянь, тем более настоящим становился лес. Аккуратно подстриженные кустарники разных форм уступали место более диким, тропки начинали петлять, многократно переплетаясь или заводя в заросли, откуда дальше не было дороги. И чем дальше, тем легче дышалось Вэй Усяню, как будто он возвращался в родные, привычные места, как будто в эту часть дворцовых угодий не распространялись правила Облачных Глубин, пускай то и было неправдой. Запыхавшись, он понял, что не знает, куда торопится, ведь всего лишь гулял, а не гнался за кем-то и чем-то. Отыскал глазами поваленное дерево, с удобством устроился на нем и откупорил кувшин. Где-то в листве крикнула птица, и Вэй Усянь, поднимая над головой вино, откликнулся: — Пью за тебя, пташка! Вино заканчивалось быстро. Нежась на солнышке, проникавшем сквозь кроны, менестрель и сам не заметил, как кувшин опустел, а, заметив, громко выругался. В дорожном мешке, что он таскал с собой, прятались еще два кувшина. Он уже подумывал вернуться за ними в покои, как вдруг почувствовал, что сосуд в его ладони потяжелел. Вэй Усянь с осторожностью заглянул внутрь. С еще большей осторожностью — сделал глоток. А затем расхохотался с восторгом ребенка: кувшин сам собой наполнился вином, и это было даже лучше вина из таверны! — Что за зачарованный дворец, спрятанный в облаках! — воскликнул Вэй Усянь и выпил залпом. Наконец ему начало припекать, и, памятуя о холодных источниках, менестрель решил найти их и умыть лицо и руки. Шагая по тропе все дальше от дворца, он расстегнул ханьфу до середины груди, чтобы было прохладнее — все равно в этих местах явно никого не было, кроме него. По дороге он то прикладывался к кувшину, то поигрывал на флейте разные мелодии. Для исполнения перед княжичем все они были довольно вульгарны и пошлы, но Вэй Усяня веселило уже просто представлять, как он играет хоть одну из них на пиршестве. Какой же этот загадочный княжич?.. Разозлится ли он, как могучий благородный воитель, захочет ли скрестить с ним мечи? Свой меч менестрель не носил на бедре уже много лет и сомневался, что смог бы дать ему отпор. Или княжич стыдлив, как девица, и смущенно раскраснеется от подобной дерзости? Красив ли он? Красив ли он, когда краснеет? Если похож младший княжич хоть немного на своего брата, то — красив, решил Вэй Усянь и в очередной раз допил вино. Невдалеке раздалось журчание — и менестрель помчался бегом к источникам. Остановился он, лишь когда понял, что после выпитого быстро выбился из сил, — и вовремя, ведь на источниках уже кто-то был. Спрятавшись в кустах, менестрель принялся наблюдать. Над водой тонкой пеленой висела дымка, и ему пришлось напрячь глаза, чтобы наконец рассмотреть очертания того, кто там сидел. Юноша был полностью обнажен — бледно-голубое ханьфу, нижние одежды и штаны лежали в стороне на камне. Сверху лежали гребень и белая лента — значит, то был один из заклинателей, а, судя по возрасту, скорее и вовсе ученик клана. Он сидел боком к менестрелю, сидел неподвижно, лишь время от времени рассекал водную гладь руками, разводил ими, как порой делают дети, учась плавать. Длинные волосы были распущены и мягко струились по плечам и спине, спускались под воду, исчезая там. Вэй Усянь невольно залюбовался его тонким стройным станом, длинной шеей, изящным поворотом головы, профилем мягким и женственным, словно у девицы. Незнакомец выглядел умиротворенным и расслабленным — и это придавало его лицу особое очарование, и менестрель не в силах был оторвать от него глаз. Быть может, он и расскажет про младшего княжича, вдруг понял Вэй Усянь. А стоит угостить мальчишку вином — наверняка он никогда его не пробовал, будь они неладны, эти правила Облачных Глубин! — так тот разомлеет, развеселится и с благодарностью выложит менестрелю все, что знает про княжича. Он начал спускаться к источнику — тихо и неторопливо, чтобы не побеспокоить незнакомца раньше времени и не спугнуть, на ходу расстегивая ханьфу. Любуясь из-под ресниц его тонким телом. Уже у самых камней взор его сам собой упал на вещи юноши. Поддавшись сиюминутному желанию, менестрель поднял его ленту и на ощупь повязал ей свои волосы. Раз уж в покоях ему оставили одни гребни и ни одной ленты, он возьмет ее так. Думая об этом, Вэй Усянь не сдержал самодовольного озорного смешка. Юноша обернулся. Лицо его окаменело, утеряв всю мягкость и нежность. Он плотно сжал губы и нахмурился, явно пытаясь понять, что ему делать — бросаться к мечу, лежавшему поодаль, одежде или вовсе прочь. Проследив за его взглядом, менестрель понял, что тот хочет взять одежду. Понял, что тогда незнакомцу придется приблизиться, что вода в источниках прозрачна и чиста. И ухмыльнулся, усаживаясь на камни рядом с аккуратно сложенным ханьфу и якобы невзначай кладя на него ладонь. — Хочешь вина? — спросил он и протянул кувшин. Юноша не пошевелился, но лицо его ожесточилось. — Ну чего ты смотришь на меня, как на врага какого-то или негодяя, я всего лишь гость вашего княжича, приехавший на пиршество и решивший немного освежиться! — воскликнул Вэй Усянь и поднял руки, показывая, что он абсолютно безоружен. — Ваш старший Нефрит предложил мне искупаться в источнике, если я пожелаю — видишь ли, я — флейтист, — он наклонился и подмигнул юноше, — но не знал же я, что встречу здесь кого-то, еще и столь прекрасного! Вэй Усянь скользнул глазами по плечам и груди юноши, жалея, что не может рассмотреть больше. — Но — ладно, прости, прости, что потревожил твой покой, я честно не хотел! В качестве извинения — вот, выпей со мной вина, дважды предлагать такое чудо не стану! Выпей, я разденусь, залезу в этот источ… бр-р-р-р, ну и холодрыга! В этот чертов источник, поболтаем, если честно, я был бы благодарен, если бы ты мне чисто по-дружески рассказал кое-что кое про кого, а я тебе в ответ тоже могу рассказать… что-нибудь… о, о! Видишь ли, — Вэй Усянь вновь склонился к юноше, который до сих пор оставался безучастным ко всему, что он говорил, и показал на кувшин, — этот сосуд… волшебный! Или это волшебство дворца, не знаю, если честно, пока не очень понял, но, сколько бы я ни пил, он постоянно наполняется заново… эй, так нечестно! Воспользовавшись тем, что Вэй Усянь увлекся собственными словами, юноша бросился к одежде. Менестрель опередил его и схватился за ханьфу первым, одновременно беззастенчиво оглядывая незнакомца. Теперь, когда они были совсем близко, Вэй Усянь подмечал гораздо больше деталей. У юноши была совсем белая кожа — белая, как молоко, как морская пена, как снег, как оперение совы-сипухи. Губы его были пухлыми и яркими — точь-в-точь, как у девушки — и казались будто зацелованными, и слегка подрагивали не то от смущения, не то от злости. Видимо, зря он стал увещевать юношу глупой болтовней, пожалел мысленно Вэй Усянь, следовало быть с ним осторожнее, приручать постепенно, как дикого кролика. Но кто же знал, что ученики клана Лань так трепетны? Помимо воли Вэй Усянь восхищенно выдохнул. Черты лица юноши были правильными и мягкими, плавно перетекавшими друг в друга, будто нарисованными акварельной кистью художника, будто в нем во всем не осталось острых углов, лишь одни аккуратные линии, напоминавшие волны. — Ну что за грубости, неужели клан Лань так-то обучает своих воспитанников! — в притворном ужасе ахнул Вэй Усянь. — А если я прямо сейчас пойду и пожалуюсь на тебя Лань Сичэню? Мы с ним давние друзья! Юноша взглянул ему в лицо и процедил: — Ложь. — Ложь? — вспыхнул Вэй Усянь. — Ну что ж, тогда! Тогда я направлюсь прямо к младшему княжичу! Думаешь, приятно ему будет, что из-за такого негодного мальчишки, такого бесстыдника, как ты, ему портят день рождения? То-то же! Ай-ай-ай, ну зачем так пинаться, забирай свою одежду, все забирай! Делая вид, что юноша его одолел, Вэй Усянь театрально повалился на спину, но не заслужил от него ни взгляда, ни слова. Отвернувшись, незнакомец начал смущенно одеваться, ничем не выдавая своего смятенного состояния — и, только приглядевшись, Вэй Усянь с неожиданным для себя восторгом заметил, что у того покраснели кончики ушей. — Несправедливо скрывать под одеждой такую красоту, — с наигранным вздохом протянул Вэй Усянь, надеясь добиться от юноши хоть какого-то ответа, но тот пропустил его слова мимо ушей. Полностью одевшись, он встал над менестрелем и коротко сказал: — Можешь зайти в воду. Вэй Усянь вскочил на ноги: — Нет уж, что теперь за удовольствие — сидеть в источнике одному! Да и не очень-то хотелось, вообще не хотелось, честно говоря, терпеть не могу холодную воду, лучше уж теплая бочка с маслами и… и… с чем там еще сидят в бочках, не знаю… — надувшись, он понял, что его собственный ханьфу все еще расстегнут, обнажая нижние одежды, и застегнулся. — Я-то хотел познакомиться, поболтать, поделиться вином… — Пить запрещено, — отрезал юноша и пошел прочь. — Но как же запрещено! — вскрикнул Вэй Усянь. Некоторое время он постоял на месте, ожидая, что юноша хотя бы обернется на него, но затем бросился за ним вдогонку. — Как же запрещено, если это даже не моя воля — кувшин сам собой наполняется вином… Юноша едва заметно нахмурился. — Пир, — помолчав, ответил он. — Заклинатели. — Пир? — недоуменно переспросил Вэй Усянь. — То есть… стой, заклинатели… заклятия… о боги, заклинатели зачаровывают сейчас сосуды для пира! Чтобы они наполнялись во дворце, едва опустев! Ведь гости обычно мало едят, но много пьют, в том числе за здоровье молодого княжича, они будут постоянно требовать вина, водки, а так кувшины на столах будут наполняться сами собой… гениально! — восторженно закричал он. Юноша даже не посмотрел на него. — Кстати, про молодого княжича! — решил все же брать быка за рога менестрель. — Каков он из себя? Что любит? Что не любит? Он такой же занудный, как вы все, воспитанники? Заморочен на этих ваших правилах? — Вэй Усянь скривился и, заметив, что юноша нахмурился сильнее, тотчас исправился, — Я имею в виду — правила… правила! Где бы мы все были сейчас без правил, верно? Ха-ха-ха, но, серьезно, он тоже такой? Ой, а еще… скажи мне, он красив? Не то чтобы это влияло на мою игру — я, знаешь ли, флейтист, если еще не говорил… наверное, говорил… а, неважно! Словом, сегодня всю ночь я буду играть для него на пире, и, знаешь, мальчик мой, если он хотя бы наполовину так красив, как его брат, то я готов играть для него так искусно, как мало для кого на свете когда-либо играл… а любит ли он музыку? Быть может, только ту, под которую можно вести в танец прекрасных дев? Или не любит вообще, а все мысли его заняты искусством войны? Ну что же ты молчишь, мой друг! Знаешь, если с девушками ты так же молчалив, должен сказать, по жизни тебе придется тяжело, помяни мое слово… а, может, тебе интересуют и вовсе не девуш… — Эта часть сада закрыта для гостей, — резко перебил его юноша. — Что-что? — переспросил Вэй Усянь, все еще погруженный в свои фантазии. — Закрыто для гостей. Запрещено. Вэй Усянь обогнал его на пару шагов и повернулся спиной к тропе, чтобы по дороге смотреть неотрывно на того, кто упрямо не желал ему отвечать. — Откуда ж я знал? — пожал он плечами. — Мне сказал Лань Сичэнь, что я могу посетить источники. А уж сколько их тут, к каким дозволено выходить, к каким — нет, откуда мне знать? Я впервые в Облачных Глубинах, так вот, о чем бишь я, девушки… может, ты потому и разговаривать со мной не хочешь? Юноша наконец взглянул на него — с сомнением и смутной тревогой. — Да я угадал! Снова, — расплылся в широкой улыбке Вэй Усянь. — Ты не желаешь мне отвечать, мальчик мой, потому что сам положил глаз на вашего младшего княжича! О боги, должно быть, второй Нефрит воистину прекрасен, раз, мало того, что о нем столько слухов ходит, так еще и воспитанникам он разбивает сердца. Неожиданно незнакомец остановился. Вэй Усянь решил было, что из-за его слов, что он попал ровно в цель, но выражение лица юноши сделалось озабоченным, рука дернулась ко лбу. Он шумно выдохнул и резко повернулся назад. — В чем дело? — обеспокоено крикнул Вэй Усянь, устремляясь за ним. — Лента, — откликнулся юноша. Несколько помедлив, добавил, — забыл… потерял лобную ленту на источнике. — А, фух, я-то думал, что-то серьезное случилось! — облегченно рассмеялся Вэй Усянь. — Она у меня, все в порядке! Юноша обернулся медленно, будто не мог сразу осмыслить услышанное. Поднял глаза, и в них читался невысказанный вопрос. Вместо ответа Вэй Усянь тряхнул головой. На свету блеснула белая лента, которой были перехвачены его длинные густые волосы. Юноша вскрикнул. Он открыл рот, намереваясь что-то сказать, но слова не шли, лишь тяжело вздымалась грудь, а нижняя губа задрожала. В следующее мгновение он выхватил меч из ножен и бросился на менестреля. Вэй Усянь едва успел выставить вперед руку с зажатой в ней флейтой, блокируя удар за ударом. Юноша нападал на него с неожиданным ожесточением, но выглядел притом столь растерянно и жалостливо, что Вэй Усянь с трудом сдерживал смех. — Какие вы в Облачных Глубинах жадные, подумаешь, взял на память безделушку у того, кто мне понравился! — весело воскликнул Вэй Усянь, пятясь от него. — Между прочим, столько девушек были бы счастливы, возьми я у них ленты или гребни, так что тебе тоже должно быть приятно, все-таки ты так красив! А ты… а ты с мечом нападаешь! На безоружного человека — а это разве не запрещено в Облачных Глубинах? Нет, я точно расскажу все сегодня вечером младшему княжичу, быть может, его даже так тронут мои песни, что расскажу я ему это лично, оставшись наедине в его покоях, и он будет держать мою руку в своей и пообещает непременно наказать бесстыдника, напавшего на меня из-за такой нелепицы на источниках… да чего ты, чего ты, успокойся! Вэй Усянь расхохотался и, увернувшись от очередного выпада, бросился наутек. Убедившись, что юноша за ним не следует, он остановился и крикнул: — Не обижайся, но мне пора готовить песни для княжича! Но если захочешь развлечься ночью, красавчик, можешь украсть меня у этого богача! Даже на расстоянии он заметил, как юноша вспыхнул. — Только скажи мне одно: красив ли он? — выкрикнул напоследок Вэй Усянь, не особенно надеясь на ответ. Как и ожидалось, он промолчал, и Вэй Усянь со смехом побежал по тропе ко дворцу, и листва, шелестя, шептала ему вслед: красив! Красив! Красив! И бешено стучащее в груди сердце вторило: красив!

***

Три служанки расторопно наполнили менестрелю бочку, посыпав теплую воду сверху лепестками лотоса и принеся множество нефритовых флаконов с маслами. Они настояли на том, чтобы помочь ему раздеться, и наблюдали, как он неловко залезает в бочку, хищно, словно лисицы. С трудом сдерживая смущение, менестрель — раз в десятый — повторил, что более помощь ему не нужна. Когда в ответ раздалось лишь хихиканье «Мы настаиваем, гость должен чувствовать себя как дома», он взял свою флейту и пообещал заколдовать их мелодией, превратив в жаб или питонов, если они не уйдут. Угрозу всерьез девушки не восприняли, но все же покинули покои, и Вэй Усянь облегченно выдохнул. День клонился к вечеру, и лучи закатного солнца залили покои. Вэй Усянь вылез из бочки, когда понял, что начал засыпать, наигравшись с маслами и лепестками. После омовения он весь пропах персиком и жасмином и обозвал сам себя приготовленной к первой брачной ночи невестой. Впрочем, если тот юноша с источников все же не испугается найти его… — А, что с него взять, он даже выпить побоялся, — раздраженно бросил сам себе Вэй Усянь. Лишь одевшись полностью, он осмелился позвать вновь служанок, которых обнаружил прямо за дверью. Увидев его в ханьфу, они разом издали разочарованный вздох и настояли на том, чтобы помочь ему затянуть пояс, прежде чем убирать бочку. — Я слышала, что Лань Ванцзи сегодня что-то очень сильно расстроило, — доверительно понизив голос, рассказывала одна из служанок. Она принялась расстегивать ханьфу Вэй Усяня и застегивать заново со словами, что он якобы сделал это неправильно. Вэй Усянь был готов поклясться, что в процессе ее пальцы ненароком поглаживали его сквозь нижнее одеяние. — Да, он вернулся в свои покои совершенно не похожим на самого себя… должно было произойти что-то ужасное, чтобы вывести его из равновесия! — вторила ей вторая девушка. — Наверное, кто-то надел такой же гребень, как у этого баловня, или недостаточно низко поклонился, — насмешливо вставил менестрель. Могли ли у княжичей быть иные горести? Но служанки взглянули на него с удивлением: — Не говорите так, господин! Лань Ванцзи… он не такой! И вовсе он не баловень! — Я видела, как Лань Сичэнь торопился к брату, едва узнал о том, что он расстроен… — Княжичи так дружны и так любят друг друга, наверное, он сумеет успокоить Лань Ванцзи до праздника… — О да, предложит подарить ему лоснящегося скакуна или еще один дворец, — усмехнулся Вэй Усянь. На сей раз служанки разом смолкли, пытаясь осмыслить его слова. — Все совсем не так! — выпалила, наконец, одна из девушек — маленькая и бойкая. — Лань Ванцзи был так расстроен, что даже плакал… — Эти капризные княжичи плачут по поводу и без, стоит пылинке запятнать белоснежный сапожок или орхидее в саду — отцвести на день раньше, — закатил глаза Вэй Усянь. В следующее мгновение он словно разучился дышать, потому что девушки в отместку затянули ему пояс так туго, что сдавило ребра. Они медленно отошли от менестреля, придирчиво оглядывая его сверху донизу, будто не могли понять, что нашли в нем ранее. — Чтоб вы знали, — с неожиданным холодом процедила первая служанка, стройная и статная, способная сама сойти за княжну, — наш Лань Ванцзи славится своим самообладанием, сдержанностью и невозмутимостью. В своей жизни он плакал лишь дважды, и первый раз — в возрасте шести лет, когда умерла его дорогая матушка. — Никто не смеет порицать Лань Ванцзи за избалованность и капризы, потому что он далек от них так же, как монахи. Наш княжич являет собой образец лишь лучших качеств, не зря же его называют вторым Нефритом, — добавила вторая. Переглянувшись между собой, они молча отошли к бочке и принялись убирать все после омовения гостя. Вэй Усянь смущенно замялся, не ожидая такого и не зная, как следует отвечать ему самому. Не решив ничего, он взял флейту и вышел из покоев, в которых теперь чувствовал себя неловко и неуклюже. До начала пиршества оставалось немного времени, и он мог еще прогуляться по саду. Не знал он и того, стоит ли верить служанкам, ведь в землях этих не верил никому. Пускай злых языков в мире немного, языков, которые не ведали, что говорят и к каким последствиям это может привести, доставало. Доставало и простых фантазеров, полагавших, что невинная грязная выдумка не приведет ни к чему плохому. Усевшись на скамье в темнеющем саду и приложив флейту ко рту, Вэй Усянь напомнил себе, что горести княжичей, что правят миром либо однажды — скоро — будут править, — не его горести. Наигрывая мелодию, что сочинил в дороге до Облачных Глубин, Вэй Усянь вспомнил также и то, что говорили люди о нем. И как мало было тех, подобных этим служанкам, что смели сказать о нем не добро, но правду, ведь правда и была добром. Вэй Усянь поднял глаза и увидел в светлом окне на втором этаже — прямо над его гостевыми покоями — тень, силуэтом напомнившую незнакомца с источников. Губы невольно дрогнули, и мелодия зазвучала громче. Лиричнее. Нежнее. Его лента все еще была вплетена в волосы менестреля. Тень приблизилась к окну, и менестрель закрыл глаза.