Никто не учил меня петь

Вэй Ин привыкал к новой жизни – той, которая якобы ожидает большинство менестрелей, флейтистов, бардов и прочих бродячих артистов. Как сказали бы – наверняка уже говорили! – злые языки, он нашел себе покровителя и жил теперь его комнатной собачонкой. Однако впервые за долгое время он чувствовал себя действительно неуязвимым против чужих слов, хлестких, как плети, и острых, как стрелы. Когда он думал о княжиче, то невольно губы его изгибались в нежной улыбке. Ну какой из Лань Чжаня покровитель? Разговор с князем действительно состоялся, пусть и не так, как представлял себе Вэй Ин. На прогулке в саду Лань Чжань не подавал виду, что его что-то беспокоит, приветливо улыбался всем людям – и заклинателям, которые прежде жаждали отсечь ему голову, и прислуге, что до его пробуждения жадно ловила любые новости о княжиче. Вэй Ину пришлось улучить момент, когда с Лань Чжанем завел беседу смотритель библиотеки, и тогда менестрель обратился к Лань Сичэню: – Лань Чжань беспокоится… точнее, тревожится… в общем, он уверен, что едва окрепнет, отец заставит его покинуть Облачные Глубины. Лань Сичэнь поразил его. На тонком лице полыхнул гнев, которого Вэй Ин не видел даже в библиотеке, когда старший княжич отчитывал собственного отца за все ошибки прошлого. Знать, что этот гнев направлен не на него, было облегчением. Лань Сичэнь удалился поспешно, не сказав ни слова, чем удивил Вэй Ина. Менестрель уж было подумал, что Лань Чжань был прав в своих страхах, а у старшего княжича почему-то не хватило духу признать это. Но еще до того, как Вэй Ин с Лань Чжанем приступили к обеду, который накрыли в покоях, к ним вошел князь. В библиотеке Вэй Ин думал о том, что на отца похож старший княжич, а Лань Чжань многое взял от матери – женщины, что умерла, не оставив после себя ничего, кроме разбитых сердец сыновей. Но в тот день, замерев с поднесенной ко рту ложкой пряного ароматного супа, Вэй Ин понял, что ошибался. Невозможно было не увидеть общность крови – в выражениях лиц, в позах, в чем-то неуловимом, что проскальзывало в их фигурах. Менестреля никто не гнал, словно забыв о его существовании, но он перевел взгляд с растерянного князя на Лань Чжаня, на лице которого снова проступила мука, и сам вышел вон. Отец и сын говорили, не стесняясь громкости голосов, и Вэй Ин мог бы, застыв под дверью, подслушать их, но не стал этого делать. Он вдруг вспомнил о Цзян Чэне, о том, какими бы колкостями, за которыми крылось нечто гораздо большее, они бы обменялись, и стал покорно ждать на веранде, пока Лань Чжань с князем не обсудят все, что их волновало. Ожидание продлилось долго, но стоило того. Князь вышел из покоев сына, став похожим на собственную тень – дрожавшую и исхудавшую. Лань Чжань же, напротив, окреп еще больше, словно съел дополнительные тарелки супа. Лицо его было умиротворенным и отражало отблески мыслей, как поверхность воды под солнцем. Губы его стали будто еще более мягкими и податливыми, чем обычно, и прежде чем отстраниться от княжича, Вэй Ин долго гладил его щеки большими пальцами. Когда они, наконец, отпустили друг друга, обед остыл, но блюда не стали от этого менее вкусны. Все шло своим чередом. Большую часть ночи – да и дня – княжич спал, набираясь сил, а Вэй Ин отныне не чувствовал необходимости быть подле него постоянно. Первым делом он отправился в библиотеку и помогал смотрителю наводить порядок на стеллажах и в проходах между ними. Хотя стоило признать, что он изрядно опоздал и присутствовал в библиотеке лишь из чувства вины – ведь это он был ответственен за погром, учиненный в читальных залах. – Ммм, вы отчасти правы, молодой господин Вэй… Те свитки и книги, пожалуй, действительно были устаревшими или неполными. Да что там – возможно, просто глупыми. Смотритель библиотеки утешал Вэй Ина, но сам выглядел сокрушенным. На языке Вэй Ина так и вертелось предложение: «Лань Чжань ведь их съел, значит, знает теперь их содержание лучше кого бы то ни было! Вот окрепнет еще немного и перепишет по памяти!» Но он сдерживал свои остроты – чтобы не обижать княжича, пока воспоминания слишком свежи, и не дарить смотрителю пустые надежды. В конце концов, говорить глупости отчего-то не приносило больше Вэй Ину удовольствие. Когда библиотека была окончательно восстановлена – за исключением двух десятков уничтоженных произведений – Лань Сичэнь привел Вэй Ина к учителю по этикету. Занятия были несложными, и многое вспоминалось само собой еще с тех времен, когда он жил в Пристани Лотоса – жизнерадостном с виду месте, обитатели которого были на самом деле такими же строгими и взыскательными, как и в Облачных Глубинах. – Мне кажется, будто Лань Чжань становится еще более оживленным, чем до… до всего этого, – поделился Вэй Ин с Лань Сичэнем, когда того отпустили дела. – Он отдыхает, – кивнул старший княжич. – Бездельничать можно только во время болезни, а у Ванцзи с детства крепкое здоровье. Вэй Ин не нашелся с ответом. Он возвращался к Лань Чжаню рано, принося ему очередного кролика с холма, и они, устроив зверькам гнездышко из мха и можжевельника, играли друг другу до наступления темноты, а если по каким-то причинам уставали от музыки, то Вэй Ин рассказывал ему байки о лютых мертвецах, что ходили в народе – Лань Чжань, с детства знавший, как с ними бороться, улыбался одними глазами от людской наивности, – или о том, с чем сталкивался сам во время путешествий. Книг Лань Чжаню не давали – вовсе не потому, что боялись, будто юный княжич съест их. Читать в собственной постели, разумеется, правилами было запрещено. После наступления темноты Вэй Ин помогал княжичу умыться – даже после того, как он окреп достаточно, чтобы делать это самому. Расплетал и расчесывал ему волосы, переодевал в исподнее – нежно держа в руках, как самую драгоценную вазу. И княжич прижимался к нему, даря поцелуи, лишь безмолвно вздрагивал, когда Вэй Ин прижимал ладонь к его спине и пытался осторожно опустить ее ниже. Вэй Ин не принуждал княжича ни к чему и целовал особенно ласково, словно заглаживал вину. А затем, когда княжич засыпал с ним в одной постели, прижавшись щекой к плечу, Вэй Ин ловил себя на тяжелых мыслях. Княжич не позволял ему касаться там, где скользили пальцы менестреля в первый рассвет после пробуждения, извлекая из тела дрожь и стоны, как из струн. У Вэй Ина не было никаких оснований думать, будто княжич внезапно охладел к нему – Лань Чжань никогда первым не разрывал поцелуй, а под утро менестрель часто просыпался от того, что ему становилось жарко. То княжич прижимался к нему всем телом, закидывая ногу на бедро. Были и другие знаки, которые Вэй Ин умел считывать, как никто иной. Он помнил, что к нему самому приходили служанки, чтобы помочь переодеться, – но не к княжичу. В то утро, когда они впервые проснулись в одной постели, Лань Чжань переодевался сам. Вэй Ин не просто проявлял нежность, запахивая небесно-голубой ханьфу и затягивая на тонкой талии Лань Чжаня пояс – княжич просто перестал это делать и отводил взгляд, чтобы не увидеть случайно собственное обнаженное тело. И он больше не ходил на холодные источники. Если это был стыд, то больше не перед Вэй Ином. Отныне – перед самим собой. Вэй Ин качал головой. Не думать ни о чем, быть беззаботным было куда проще. Он осторожно гладил спавшего княжича по волосам и думал, думал, думал – утомительно и бесцельно.

***

– Я отправил письмо еще неделю назад. – Княжич сидел за столом в одном исподнем, и перед ним лежали лишь черновики официального письма. – На трехлетие Цзинь Жуланя я передам редкие книги, чтобы они их переписали. Сегодня они прислали ответ. Ждут меня. Лань Чжань не говорил Вэй Ину об этом. И не говорил столько слов подряд. Вэй Ин сел на пол рядом и положил голову на колени – в последние несколько дней ему особенно нравилось так дразнить Лань Чжаня, смущавшегося подобного проявления покорности. О письме менестрель не знал. – Они не прислали никого на празднество в Облачных Глубинах, – продолжал рассуждать Лань Чжань, – поскольку были заняты войной на южных подступах. И хотя Цзинь Жулань – внук правящего князя, не будет неприличным, если явлюсь я. Отец занят передачей власти и подготовкой к уединению. – А взять с собой менестреля – беглого дядю несчастного Цзинь Жуланя – это неприлично? – Вэй Ин потерся подбородком о заострившееся колено Лань Чжаня, и тот не отстранился, несмотря на неприязнь к своему телу. – Это будет очень неприлично. Но на тебя, как заведено, никто не рассердится, верно? Княжич улыбался устало, ведь было уже поздно, и Вэй Ин перенес его на постель. В душе тлела радость, но он не смел дать ей разгореться. Он позвал Лань Чжаня по имени и навалился сверху, не обратив внимание на возмущенный выдох. – Тебе больно? – Вэй Усянь осторожно провел рукой по впалому боку Лань Чжаня. Тот покачал головой. – Значит, княжич столь суров со мной и безо всяких причин? – Не суров. Вот только… – Лань Чжань смутился. Все же он оставался таким, каким его узнал Вэй Ин в первый день нахождения в Облачных Глубинах. – Я знаю, – прошептал он княжичу на ухо и провел языком по нежной мочке. – Но ведь твое тело не отвратительно. По меньшей мере – мне. Давай попробуем… вновь? Он взял мочку в рот целиком, осторожно прикусив, и ждал ответа. Даже если Лань Чжань ответит нет – у них будет достаточно времени, до самого дня, когда нужно будет отбыть из Облачных Глубин, чтобы явиться во владения князя Цзинь. У них будет все время мира. Княжич тяжело дышал, распластавшись под Вэй Ином, а тот проводил губами, невесомо касаясь висков и скул. И все равно в отрицательном ответе Вэй Ин сомневался: хотя с момента пробуждения минуло полмесяца, слишком ярким было воспоминание о том, как княжич сам, пылая и отводя глаза, расставил широко ноги. Никаких слов не последовало – вместо них Лань Чжань потянул Вэй Ина за ворот ханьфу. – Сидеть на постели в одежде запрещено, – фыркнул Лань Чжань совсем по-ребячески и посмотрел Вэй Ину в глаза: в них плясали лукавые искорки, так что менестрель совершенно не поверил, что дело лишь в очередном правиле Облачных Глубин. Он позволил Лань Чжаню раздеть себя, и движения княжича с каждым мгновением становились все более властными и выверенными. Наконец, оба они остались в исподнем; в Облачных Глубинах даже ночью стояло такое тепло, что ткань была тонкая и в неверных отсветах ламп княжич и менестрель казались обнаженными. Сначала, до разговора, Вэй Усянь навалился на Лань Чжаня; теперь же, когда оба они оказались в одинаковом положении, княжич потянул его за руки и уложил на себя. Вэй Ин прильнул к его губам в коротком поцелуе – нестерпимо хотелось целовать Лань Чжаня снова и снова, переживать момент, когда губы их влажно смыкались. Лишь после он почувствовал, как Лань Чжань осторожно проникает языком ему в рот, медленно лаская небо, словно сомневаясь, имеет ли на то право. Вэй Ин вдруг понял, что у них не было времени, потому что оно остановило свою колесницу и не заглядывало в затемненные покои. Он пропустил ладонь под шею Лань Чжаня и ласково огладил впадинку под затылком, вырвав из уст княжича несдержанный вздох, которому еще только суждено было переродиться в стон. Чувствуя, что должны побороть нестерпимую жадность, чтобы приступить кое к чему большему, оба отстранились друг от друга, пытаясь отдышаться. Одной рукой Вэй Ин по-прежнему гладил Лань Чжаня по шее, пальцы другой – переплетал с его пальцами. Губы Лань Чжаня, зацелованные, алели и налились, как спелый плод. Взгляд янтарных глаз был мягок и тепл. – Какой ты хороший, Лань Чжань!.. – из последних сил выдохнул Вэй Ин и прильнул губами к нежной коже на сгибе локтя, не удержавшись и проведя по ней языком. – Как же ты можешь думать о том, что отвратителен, нехороший мальчишка!.. Он провел пальцами по бокам Лань Чжаня – тело княжича, даже несмотря на проклятье и длительный отдых, было поджарым, в нем чувствовалась сила, как в узком клинке. – Так жаль, что я слишком люблю тебя, чтобы примерно наказать. – Он стиснул ладони на бедрах Лань Чжаня и со смесью восторга и изумления ощутил, как княжич вскинул их, подаваясь Вэй Ину навстречу. Пальцами Вэй Ин подобрался под исподнее и ощутил в Лань Чжане такое же сильное желание, которое разожглось в нем самом. – Любишь, значит, – голос Лань Чжаня доносился будто из-под толщи воды; взгляд, сфокусированный на Вэй Ине, словно пронизывал его и заглядывал в самую душу. – И говорил об этом не раз, – с готовностью откликнулся Вэй Ин, но подозревал, что звучит не более четко, чем Лань Чжань. – А ты мне, что я всего лишь нравлюсь! – Мгм! – Ладонь Лань Чжаня сквозь тонкую ткань сжала Вэй Ина между ног, и тот подивился, сколько силы было в его прикосновении, силы, которая сейчас дарила ласку, но в любой миг могла обернуться опасностью. – Люблю. Неловкими движениями, мешая друг другу, они избавились и от исподнего. Вэй Ин прижался к Лань Чжаню так, что их животы плотно соприкасались. Лань Чжань становился все более расслабленным; напряжение покидало его тело, как вода испаряется из пруда в жару. Все время мира. Все время мира – в их распоряжении. И все равно Вэй Ину приходилось напоминать себе, что княжич не скоро забудет о собственных чешуе и клыках. – Повторяй за мной, хороший мальчик, – промурлыкал Вэй Ин. – «Я красивый»! Он поцеловал Лань Чжаня в самый кончик носа и заглянул в глаза. Лань Чжань повиновался, заставив Вэй Ина трепетать. Он покрыл поцелуями плечи Лань Чжаня: – Я сильный, – повторил Лань Чжань за ним тихо, словно опять смутившись. Вэй Усянь спустился еще ниже и обвел языком оба соска. Он промолчал, вдруг вспомнив о том, что у него все же осталась толика стыда, и Лань Чжань не повторил ничего – лишь застонал неожиданно громко, запрокинув голову. – Такой крепкий, одаренный во всем! – не в силах сдержать восторг, Вэй Ин приласкал его по всей длине, и в одно мгновение Лань Чжань выгнулся дугой, словно никто не дотрагивался там, даже он сам не изучал собственное тело. – Теплый и мягкий, как девица, – прошептал Вэй Ин, растерев пальцами между ягодиц Лань Чжаня. – Теплый… мягкий… – Уже можешь не повторять за мной! – рассмеялся Вэй Ин, осторожно проникая и наблюдая за реакцией. – Я говорю о тебе самом, глупый, – выдохнул Лань Чжань, и Вэй Ин действительно почувствовал прикосновение, от которого он выгнулся, как кошка в течку. Они словно поменялись местами. Или боролись за это, как в первый день, когда Лань Чжань наступал на Вэй Ина с мечом, а тот – защищался с флейтой. Кровь обоих была слишком горяча, чтобы просто принимать ласки – хотелось дарить, хотелось доказать, что то, что они делают, – вовсе не предел. Как и в первый день, Вэй Ин поддавался, чтобы наблюдать за Лань Чжанем и видеть, что лицо его не стало в один миг вновь хмурым и напряженным. Но этого не происходило, хотя Лань Чжань переменился, и взгляд его стал тяжел и глубок, а зрачки – лихорадочно расширены. Все время мира обрушилось на них. И они лежали, омываемые его потоками, тесно прижавшись друг к другу, ощущая, как каждый успокаивается, излившись. Вэй Ин вдыхал мускусный запах, исходивший от Лань Чжаня, и чувствовал, что голова его блаженно пуста как никогда. Но одна мысль все же родилась в ней. – Ты подаришь Ордену Цзинь книги, а я подготовлю подарок своему племяннику самостоятельно. Надеюсь, он будет не хуже, чем мой дар тебе! Лань Чжань наполовину сердито укусил его за плечо. Зубы его были остры, как у тигра.