Никто не учил меня петь

Говорили, что юный княжич пришел в себя на четвертый день после случившегося в лесах Облачных Глубин. Три дня он спал крепким глубоким сном, и лекари сказали, что так и должно быть — княжич пережил слишком много. Ему необходим отдых. Когда менестрель, что принес княжича на руках в его покои, благо это крыло дворца не было разрушено, сам стал дремать у его постели, Лань Сичэнь предложил ему удалиться поспать. Вэй Ин помотал головой и проворчал: — Вдруг он придет в себя, пока я буду спать? Я… не могу его оставить, тем более теперь. — Ванцзи будет мало прока в вашем недосыпе и плохом самочувствии, господин Вэй, — резонно заметил Лань Сичэнь. — Я распорядился приготовить ваши покои внизу… Вэй Ин криво усмехнулся. Все слуги были в личном княжьем дворце в глубине леса, значит, постель ему готовили заклинатели, которые всю дорогу едва ли не на коленях молили первого Нефрита о прощении. Лань Сичэнь не удостоил их ни взглядом. Менестрель все равно отказался — и все равно задремал, сидя на краю княжьей постели и держа его ладонь в своей. Когда он проснулся, неподалеку стояла другая кровать, более скромных размеров. Лань Сичэнь сказал, что распорядился принести ее в покои, раз менестрель не желает покидать Ванцзи. Еще он сказал, что сам разденет и уложит в постель господина Вэя, ежели тот не будет повиноваться, и после всего произошедшего Вэй Ин поверил, что княжич в самом деле способен на это. Не без недовольства он разделся до исподнего, хотел бросить одежду на любую поверхность в комнате, но тотчас передумал — то были покои Лань Чжаня. Он не смел. Потому аккуратно, насколько мог, сложил наряд стопкой у постели. Лань Сичэнь поставил у его кровати ширму. — Не подумайте ничего дурного, — ответил он на удивленный взгляд Вэй Ина, — как только посланный мной заклинатель доберется до отца и дяди, они первым делом прибегут сюда справиться о здоровье Ванцзи и взглянуть на него своими глазами. Не хочу, чтобы они разбудили вас. — Вы выбираете странные слова, — усмехнулся Вэй Ин, устраиваясь под одеялом. Он попытался вспомнить, сколько дней прошло с тех пор, как он спал в кровати — здесь же! в одной кровати с княжичем! — но сбился со счета. Все это казалось невероятной роскошью, будто в те дни, когда после длительных странствий по лесам, холмам и малолюдным дорогам бродячий менестрель наконец приходил в таверну. Не хватало лишь теплой воды в бочке, чтобы смыть с себя грязь и усталость, но о том Вэй Ин подумает когда-нибудь потом. — Прибегут! Надо же, прибегут! Не могу себе представить князя и княжича, которые бы бежали сюда сломя ноги… Как странно и забавно — прибегут! — он не удержался от смеха, но тот вышел нервным. Лань Сичэнь не слушал его, лишь сел за стол брата и достал свою флейту. Медленно полилась мелодия, и не было ей конца. То и дело беспокойно просыпаясь, Вэй Ин в самом деле слышал голоса князя и его младшего брата, Лань Цижэня. Один из них явно плакал — с легким злорадством менестрель сонно подумал, что, должно быть, то князь, он хотел, чтобы то был князь, чтобы отец осознал, как едва не лишился сына. Должно быть, Вэй Ин неудобно перевернулся во сне, потому что спину неприятно свело болью, напоминавшей о плети княгини Цзян. Наказывать всегда легче, чем принимать. Чем прощать. Чем любить. С этой мыслью Вэй Ин вновь провалился в сон, и ему снились желтые аисты — а еще лотосы и кролики, и его маленький племянник, улыбавшийся и тянувший руки, и охотник в лиловом со сворой псов, и совенок с белоснежным оперением, что смотрел пристальным и все понимающим взглядом. Затем прибыли лекари — князь созвал самых лучших, кого только знал, и приказал не отходить от постели Лань Чжаня, но то было лишним. С княжичем все было хорошо, разве что на теле его в некоторых местах были ссадины и синяки, а сам он исхудал и был бледнее обычного. Заботы Вэй Ина и Лань Сичэня хватало с лихвой. Князь более не плакал, но глаза его показались Вэй Ину опухшими и красными. Удивительно, но после сна былого злорадства в менестреле не осталось, и он придумал глупый предлог, чтобы выйти вслед за лекарями и Лань Сичэнем и оставить князя наедине с младшим сыном. Трапезу они с Лань Сичэнем разделили вдвоем в саду, молча наблюдая, как заклинатели восстанавливают своими искусствами дворец. Лань Сичэнь улыбался, и в его улыбке впервые за долгое время было умиротворение. То и дело среди толпы пристыженных заклинателей, кланявшихся ныне княжичу гораздо ниже обычного, мелькал тот, кто оказался братом княжьей невесты. Он работал со всеми и со всеми же кланялся Лань Сичэню, но смелости спросить о возвращении к помолвке Вэй Ину не хватало. Лань Сичэнь сам понял, что за вопрос вьется у менестреля на языке и его же сковывает, и покачал головой: — Нет. — О чем… — Вы знаете, о чем, господин Вэй, — мягко ответил Лань Сичэнь. — Нет. — Но как же… — Я давно прихожу к выводу, что брак переоценен. Вряд ли это то, что нужно Ванцзи. — А что же ему нужно? — ляпнул, не подумав, Вэй Ин и пожалел. Лань Сичэнь пожал плечами. — Спросите об этом самого Ванцзи, когда он придет в себя. — Если он будет рад тому, что я остался… С тяжелым вздохом Лань Сичэнь поднялся на ноги. — Странное дело: мне говорили, будто флейтист Вэй Усянь обладает острым умом. По-видимому, мне лгали. Хорошо то, что в этой слепоте вы схожи с Ванцзи. Плохо то, что не слеп я. Порой видеть и понимать слишком много значит почти не знать ни покоя, ни беспечности. В голосе его Вэй Ину послышалась насмешка, и он вдруг осознал, что покраснел. Лань Чжань спал крепко и спокойно, лишь изредка ворочаясь под множеством одеял. Если при нем не было Лань Сичэня, Вэй Ин сам подходит к постели и бережно брал его ладони в свои или поправлял подушки, или гладил его по плечам и волосам, напевая первый пришедший на ум мотив. Играть на флейте ночью он теперь остерегался, даже догадываясь, что скорее всего и князю, и княжичу было бы все равно, нарушено ли правило о позднем исполнении музыки. И обещал Лань Чжаню, что сыграет ему на флейте тогда, когда он придет в себя, не будучи уверен, слышит ли тот менестреля. Он провел три ночи в покоях спящего княжича — пока наконец на рассвете тот не зашевелился и не издал тихий стон. Вэй Ина будто некая сила вырвала из сна. Он непонимающе озирался по сторонам, когда княжич снова застонал, и тогда все стало ясно. — Лань Чжань! — ахнул он и, в мгновение ока проснувшись, бросился к его постели. Медленно княжич приходил в себя. Сонно моргал и хмурился, открыл было рот и поводил языком — жест, который Вэй Ин понял не сразу и уже собирался пошутить про бесстыжие шутки юноши, когда осознал: Лань Чжань не до конца понимает, в чьем он теле. Проверяет его. Привыкает к нему. — Ты — это снова ты, Лань Чжань, — с улыбкой сказал Вэй Ин и погладил его пальцы, лежавшие поверх одеяла. Взгляд княжича, бродивший рассеянно и недоуменно по потолку, метнулся к менестрелю, сфокусировался на нем, будто только теперь Лань Чжань его увидел. На лице отразилось смятение, словно он гадал, что должен сделать — податься ли навстречу или отстраниться. — Все в порядке, Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань, все хорошо, — обратился к нему Вэй Ин. Лекари, что осматривали спящего княжича, говорили, что, когда он придет в себя, к нему надо будет обращаться по имени: ему может быть тяжело. Собственное имя обладает мощью. — Ты в безопасности, во дворце, в своих покоях. Я с тобой, Лань Чжань, все хорошо, ты вновь человек, мне позвать твоего брата? Он так волновался!.. На пару мгновений Вэй Ину показалось, что Лань Чжань сейчас снова заплачет, но этого не произошло. Он помотал головой и отвел взгляд, уперев его в потолок. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — тихо спросил Вэй Ин. Княжич замешкался и наконец кивнул. — Ну что ж, юные княжичи не всегда получают то, чего хотят! — фыркнул Вэй Ин. Он уселся на вытянутые ноги княжича, сделав вид, что не заметил возмущенного взгляда, схватил его руку и задрал рукав исподнего. — Ты только приходишь в себя после проклятия, так что мне придется тебя обследовать, Лань Чжань! Или ты вправду думал, что я оставлю тебя прямо так? Ох, Лань Чжань, чешуя с тебя сошла, а ты остался все таким же неприветливым! Пальцы скользнули по тонкой белой коже, обвили запястье, нащупали биение сердца. Затем Вэй Ин бесцеремонно попросил Лань Чжаня высунуть язык и с закрытыми глазами дотронуться пальцами обеих рук до носа, осмотрел рот и зубы, наконец положил пальцы на шею, у самой линии челюсти. — Вэй Ин, — скорее прошелестел, чем сказал Лань Чжань. — Ммм? Не шуми, я занят делом! — с важным видом ответил Вэй Ин. Под его пальцами билось сердце — и билось чаще, чем несколькими минутами ранее, когда он проверял запястье. — Вэй Ин, ты уже один раз это делал. Слова «не сумел удержаться» едва не сорвались с языка менестреля. Он покраснел и убрал руку, улыбнулся широко и вызывающе: — Ах так, не успел прийти в себя, а уже ставишь под сомнение мои методы и лекарские способности? Ну что ж, непослушный мальчишка, тогда раздевайся! — Мгм! Лань Чжань заерзал под ним, желая высвободиться, но Вэй Ин не желал его отпускать. Он вдруг осознал, что и сам сидит в одном исподнем, в котором засыпал всего несколько часов назад в постели за ширмой. — Ну что ты, Лань Чжань, я ведь столько раз уже видел тебя обнаженным — не смущайся! — С этими словами он потянул вниз одеяло, и Лань Чжань не успел его остановить. — Бесстыдник! — Да-да, а ты весьма неоригинален и повторяешься, — терпеливо кивнул Вэй Ин. — В змеином теле ты был более сговорчивым… и даже более нежным! Тыкался в меня носом, млел от ласк, подставлялся под руки… — Вэй Ин! — Я! Раздевайся! Княжич был еще слаб, и Вэй Ину не понадобилось приложить много усилий, чтобы облокотить его на подушку и спустить исподнее до тонкой талии. Лань Чжань глядел исподлобья, но во взгляде его было больше смущения, нежели ярости. — Какой же ты упрямый, Лань Чжань, — раздосадовано сказал Вэй Ин, водя пальцами по его плечам и груди. — Я стараюсь для тебя — ты с таким трудом обратился в свое прежнее тело, а теперь необходимо проверить твое… кхм… состояние! Не осталось ли шерсти или чешуи, когтей, перьев… да не ерзай ты так, Лань Чжань, чем дольше будешь упрямиться, тем дольше мы с тобой провозимся! С того дня, когда Вэй Ин увидел его впервые в холодных источниках, княжич исхудал — Вэй Ин заметил это в ночь превращения и снова обратил на это внимание, осматривая его. Тонкая кожа обтягивала кости, Лань Чжань выглядел слабым и болезненным. Чем ниже спускался Вэй Ин взором и пальцами, ласково, почти успокаивающе гладя княжича, тем тяжелее становилось дыхание Лань Чжаня. Он напрягся, когда ладонь Вэй Ина скользнула по низу живота — и тут же отстранилась. Менестрель поднял глаза и улыбнулся. Осторожно положил княжича на живот и принялся столь же внимательно осматривать спину. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Вэй Ин. Мышцы Лань Чжаня были напряжены, и Вэй Ин аккуратно разминал их руками. Ответ последовал не сразу: — Хорошо. — Точно? У тебя ничего не болит? Лань Чжань качнул головой. — Правда? — Лгать запрещено. — Я… я так рад, Лань Чжань. Ты проспал три дня и три ночи… я места себе не находил. — Мгм. Вэй Ин подобрался к низу спины. — Лань Чжань, мне надо осмотреть тебя везде. — Мгм. — Ты же понимаешь, что это необходимо, правда? Лань Чжань пошевелился с неохотой и уткнулся лицом в подушку, будто хотел скрыть смущение. Кончики его ушей алели. Вэй Ин не успел налюбоваться этим, потому как пряди волос, не собранных в прическу, скрыли уши. — Конечно, я мог бы раздеть тебя там силой, но было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты мне помог! Не хочу прослыть бесстыдником еще и в Облачных Глубинах! — Нет. — Не упрямься, я ведь видел тебя уже… — Нет, — повторил Лань Чжань. Из-за подушки прозвучало глухо. — Не прослывешь. Для этого нужны слухи. Я их не распускаю. Глупая улыбка расплылась у Вэй Ина на лице сама собой. Даже не видя себя со стороны, он вдруг вспомнил, где и когда видел такие же улыбки. Княжич, одетый в золото, что брал в жены его сестру. Девушка, что выходила замуж и попросила его сразу после побега сыграть на ее свадьбе. Сбежавшие друг с другом влюбленные, которым не позволяли быть вместе, семейные пары музыкантов и актеров, с которыми Вэй Ин путешествовал то и дело, юные девы и молодые люди, которые клялись друг другу в вечной любви перед всеми родными — и перед приглашенным флейтистом. — Кстати, у тебя красивая улыбка, — сказал он прежде, чем подумал. Лань Чжань сделал попытку сбросить с себя менестреля, но тот не поддался. — Просто вдруг вспомнил. Не знаю, говорил ли тебе уже об этом, но… такое лишним не бывает, верно? Я скучал по твоей красивой улыбке… Совенок. Вэй Ин слез, снова переворачивая Лань Чжаня — на сей раз на спину — и кладя ладони ему на бедра. Он желал поймать его взгляд, но увидел, что Лань Чжань крепко зажмурился и не собирался открывать глаза. Когда Вэй Ин собирался уже в который раз повторить прежние аргументы, княжич спросил: — Когда ты видел меня нагим? — В смысле?.. — Сказал: «столько раз видел тебя обнаженным». Мне сказал. Когда? Вэй Ин нахмурился и приложил ладонь к его лбу: если княжич лишился памяти, следует как можно скорее позвать лекаря. Жара у него не было, но от прикосновения Лань Чжань вздрогнул и еще плотнее сжал губы. Губы, которые невыносимо вдруг захотелось целовать. Княжич был обнажен до талии и непередаваемо красив. Волосы растрепались еще сильнее во сне и покрывали плечи. — Что последнее ты помнишь, Лань Чжань? — спросил Вэй Ин мягко. — Мгм! — Ты помнишь… меня? Раз звал по имени, значит, должен помнить, но… — Вэй Ин, — прервал его княжич и оттолкнул руку. — Помню тебя. В зале. В покоях. В саду… в библиотеке. Помню. — Как же тогда можешь не помнить, как я видел тебя обнаженным? — шутливо пожурил его Вэй Ин. — Ах, Лань Чжань! Может, ты просто слишком много оголяешься перед заклинателями, воспитанниками и попросту всеми привлекательными мужчинами в округе, поэтому меня даже не помнишь? Ты разбиваешь мне сердце, юный княжич! — Бесстыдник! — Говоришь «бесстыдник», а сам-то! Смотри, Лань Чжань, нет, открой глаза, будь хорошим мальчиком, открой глаза и смотри на меня: в холодных источниках в нашу самую встречу, ты помнишь, правда, помнишь, ты еще плакал затем и жаловался своему брату на меня, помнишь? Смотри на меня, — сказал Вэй Ин и погладил его по щеке. — И затем, когда упал в мои объятия, когда обращался раз за разом в зверей, а потом снова стал собой — упал в мои руки, совершенно обнаженный, и мне пришлось укрыть тебя своим одеянием, укутать в него, чтобы не замерз и чтобы тебя не видели другие заклинатели, я прям так и нес тебя сюда, всю дорогу поправлял воротник… открой глаза. Лань Чжань повиновался лишь спустя некоторое время. Вэй Ину некуда было торопиться. За окнами розовым маревом растекался рассвет. Никто из них этого не видел. — Я не хочу делать ничего, что было бы тебе неприятно, — тихо сказал Вэй Ин и огладил большими пальцами низ живота княжича. — Но мне надо проверить. Пожалуйста. Лань Чжань обнажался молча и не глядя на Вэй Ина. На себя он, впрочем, не смотрел тоже, словно ему было неприятно. — У тебя все же болит что-то? — обеспокоено спросил Вэй Ин. Лань Чжань покачал головой. — Тебя… что-то тревожит? — Нет. — Что-то причиняет тебе… кхм… неприятные ощущения? — Нет. Вэй Ин слегка надавил на плечи княжича, вынуждая его облокотиться на подушки. Лань Чжань был весь напряжен и беспокоен. Как может он быть так напряжен, будучи столь красивым? Неужели княжич не осознает, насколько красив? — Расслабься, пожалуйста, — сказал Вэй Ин, зная, что Лань Чжань все равно его не послушает и слова не возымеют действия. Бережно развел ноги княжича чуть шире, чтобы с удобством устроиться между ними, тяжело сглотнул, стараясь не останавливать взгляда там, где не следовало. Это было тяжело — второй Нефрит Облачных Глубин был поистине одарен во всем. Пальцы невесомо огладили длинные стройные ноги, добрались до бедер. Кожа княжича была бела — и без единого следа чешуи или пера. — Я мог бы сделать это сам, — нарушил тишину Лань Чжань. Он задрал голову к потолку и едва дышал. — Как бы ты увидел себя здесь? — удивленно откликнулся Вэй Ин, огладив его по спине. — Или здесь? — Отбросил длинные волосы и прикоснулся к задней стороне шеи. Лань Чжань вздрогнул и закусил губу. — Или здесь? — Потер пальцами краснеющую мочку уха. — Или здесь?.. — Остановился на нежной коже под коленями и краем глаза заметил, как Лань Чжань поджал пальцы на ногах. И ни следа чешуи. — Лань Чжань… — Мгм. — Лань Чжань. Молчание. — Лань-гэгэ, ты очень красив, — прошептал Вэй Ин, не убирая ладони с бедра и чувствуя, как все меньше в нем остается стыда. Воистину прав был второй Нефрит, называя его бесстыдником, с досадой подумал Вэй Ин. — Если честно, ты так красив, что у меня перехватывает дыхание. Ты был так красив в образе змея — и остался в образе человека, и я не лгал в первую нашу встречу, когда говорил об этом. Лгать ведь запрещено, так? — Не зови меня так… — Буду звать так, как ты позволишь, Лань Чжань. Немея от бури чувств, что слишком долго рвались наружу, Вэй Ин взял его за подбородок и вынудил опустить голову. — Неужели рассматривать потолок интереснее, чем глядеть на меня? В ту ночь, перепив, ты сказал, что я тебе нравлюсь, но сейчас мне кажется, что ты все же меня обманул! — надул губы Вэй Ин. Ночи в Облачных Глубинах в это время года были теплы, а исподнее было пошито из тончайшей ткани, что скрывала так мало. Лань Чжань посмотрел на него с невыразимой мукой во взгляде. — Что последнее ты помнишь? — повторил Вэй Ин. — Тебя. — Какого меня? Когда? — Ты говорил… вещи. Много вещей. Разных вещей. Обо мне. — А что делал ты? — А я… а мне было больно — сперва, но затем словно с каждым новым словом я освобождался от оков. — Значит, ты помнишь, что за слова я говорил? Лань Чжань покраснел теперь не только ушами и попробовал отстраниться, но Вэй Ин не позволил. — Хорошие… слова. — Знаешь, Лань Чжань, о любви не всегда говорят прямо, — мягко сказал Вэй Ин. — И не всегда однозначными словами. Понимаешь, Лань Чжань? Княжич мотнул головой, но Вэй Ин держал его крепко. — Если не понимаешь словами, может, мне лучше показать? Менестрель подался вперед и прижался к желанным губам. Он целовал мягко и медленно, стараясь не давить и действовать нежно — насколько он умел, будучи не целован раньше никем, кроме княжича. Стараясь дать княжичу успокоиться и не оттолкнуть его — насколько он мог, удерживая слишком долго все это внутри и опасаясь не услышать того ответа, которого жаждал. Лань Чжань обратился весь в тугую струну циня, в тетиву лука, в натянутую нить на шитье. Когда он наконец ответил, на Вэй Ина будто обрушилась морская волна. Он не помнил, кто кого приласкал первым, но вскоре оказался в объятиях княжича, а тот обмяк и опустился на подушки, увлекая Вэй Ина за собой. Тесно прижимаясь друг к другу, они целовались и не могли насытиться. Вэй Ин прерывался то и дело для того лишь, чтобы глотнуть воздуха — и накрыть губы княжича своими вновь. Дева, что позвала странствующего менестреля на свою свадьбу, сказала, что он еще не узнал, что такое любить, раз полагает, что его бродячую жизнь никто не пожелает разделить. С княжичем, который таял, извивался, трепетал в его руках, странствующий менестрель был готов делить все. Все на свете. Отдать ему все, что было у менестреля и чем был он сам. Руки сами собой легли вновь на бедра, и Лань Чжань тихо ахнул в поцелуй. Вэй Ин взял его в ладонь и приласкал, наслаждаясь тем, как Лань Чжань содрогнулся под ним. Потянулся вперед, бесстыже задрал исподнее и ответил тем же. — Бесстыдник, бесстыдник, бесстыдник! — восторженно зашептал Вэй Ин, с трудом находя силы, чтобы оторваться от его губ. — Обвинял меня в этом, а сам такой же! Лань Чжань! Лань Чжань! Бесстыдник! Я готов выслушивать упреки в собственном бесстыдстве только от тебя! Лань Чжань ответил стоном и сжал его сильнее. — Ох, княжич, Совенок, стой! Я ведь… еще не везде тебя осмотрел! — хитро улыбнулся Вэй Ин и скользнул ниже. Задравшееся было исподнее опустилось вновь. Вэй Ину не пришлось обращаться к княжичу, потому как тот сам развел ноги шире и стыдливо отвел глаза, весь полыхая. — Хороший мальчик, — прошептал Вэй Ин и с похвалой легонько шлепнул его по бедру. Змея он хлопал по чешуйчатой морде. Тот подпускал менестреля к себе по ночам и порой клал ему голову на колени. Теперь это осталось в прошлом. Ни следа чешуи. Вэй Ин жарко выдохнул, приблизившись почти вплотную и не удержавшись от того, чтобы провести языком между бедер, раздразнивая. Лань Чжань выгнулся дугой и застонал. — Позови меня по имени, и я сделаю это снова, — сказал Вэй Ин, дразняще улыбаясь. Лань Чжань не мог видеть этой улыбки, но мог почувствовать. — Вэй… — …Усянь… Княжич всегда стучал в дверь, прежде чем войти, пускай то и был его дворец, а Вэй Ин являлся лишь гостем. Стучал и выжидал несколько мгновений, прежде чем войти, — много раз Вэй Ин убеждал его, что необходимости в том нет. И думал, что, должно быть, дело в воспитании, раз княжич вновь и вновь продолжает стучать. Лань Сичэнь вошел с подносом, обильно заставленным едой, и заткнутой за пояс флейтой — после завтрака он имел обыкновение играть и менестрелю, и спавшему младшему брату. Лань Сичэнь вошел и замер, переведя взгляд с юного княжича на менестреля, отстранившихся друг от друга так скоро, как сумели. — Лань Ванцзи проснулся в пять утра, и я осмотрел его на предмет остатков чешуи, когтей и… прочего, — принялся болтать Вэй Ин, радуясь, что все это время оставался одет. Он поднялся с постели и засуетился, разглаживая простынь, чтобы Лань Сичэнь поставил поднос на кровать. Завтрак предназначался Вэй Ину — но теперь княжич очнулся. — Сердечный ритм у него обычный, зубы и язык человеческие, когтей не осталось, меха, чешуи, перьев — тоже, все в порядке. Кажется, он голоден, но не осмелится сказать об этом сам. От иероглифов тоже ни следа. Лань Чжань, закутавшись в одеяло, покраснел снова и опустил взгляд. Всю его смелость будто смыло волной. Поставив поднос туда, куда указывал менестрель, Лань Сичэнь присел на край постели и погладил брата по голове, словно тому все еще было шесть лет. — Я так рад, что с тобой все хорошо, Ванцзи, — сказал он и мягко улыбнулся. Вэй Ин скрылся за ширмой, чтобы одеться и оставить братьев говорить свободно, но они не сказали друг другу более ни слова. По-видимому, слова им были не нужны. Все делалось постепенно, словно дитя обучали ходить и говорить, хотя Лань Чжань хмурил брови и говорил, что это лишнее. Лань Сичэнь не переставал улыбаться, слушал и его, и лекарей, но поступал по-своему. Брату он сказал, что ему следует беречь себя и пока рано возвращаться к прежней жизни. Лекарям, беспокойному отцу — что брат его достаточно крепок и не нуждается в чрезмерном внимании. И был менестрель — всегда был менестрель, которому Лань Сичэнь не говорил ничего. Менестрель глядел на его младшего брата с немой радостью и играл на флейте мелодии, которые порой заставляли робкую улыбку появиться в уголке рта Лань Чжаня. О том, что тревожило княжича, Вэй Ин догадался не сразу. В глазах Лань Чжаня не было ни слишком большой радости, ни облегчения — напротив, его взор часто затуманивала тревога. Теперь, когда он проснулся, Вэй Ин мог вернуться в гостевые покои, но этого так и не произошло. Все случилось само собой — Лань Сичэнь, отужинав с ними вечером, коротко поклонился и пожелал им приятных снов прежде, чем Вэй Ин последовал его примеру. Попрощался лишь от своего имени — предполагал, что менестрель останется с Лань Чжанем, и Вэй Ин вдруг осознал, что не может да и не хочет противиться. За старшим Нефритом закрылась дверь, и они остались вдвоем — менестрель, нервно крутивший в пальцах флейту, на которой играл княжичам, и бледный, запахнутый в шелковый хэньи поверх исподнего Лань Чжань. Вэй Ин подбирал слова бережно и трепетно, словно бусины, но то не потребовалось — Лань Чжань его опередил и нарушил тишину первым: — Когда ты покидаешь Облачные Глубины? Вопрос привел менестреля в замешательство и почти обидел. Он долго молчал: Лань Чжань будто выбил у него из ладоней кропотливо подобранные бусины, и их приходилось собирать вновь. Память о поцелуях и несмелых ласках змея была сладка. Некогда — казалось, что это было в другой жизни — Лань Сичэнь сказал ему, что его брат никогда не осмелится сказать Вэй Ину про свои чувства. Не осмелится просить остаться. Любовь — это меч. Им можно и защищать, и ранить. Должно быть, княжич не хотел, чтобы его ранили снова, и Вэй Ин наконец ответил, отметая шутки и колкости: — Когда младший княжич мне прикажет. Ладони Лань Чжаня задрожали, и он убрал их со стола на колени, чтобы менестрель не видел. Менестрель видел все. — Я больше не волен никому ничего приказывать. — Не скромничайте, — улыбнулся Вэй Ин. Его следовало подбодрить и успокоить. — Вы… ты можешь приказать мне что угодно, и я повинуюсь, вот так-то! И если ты вдруг, кхм, переживаешь из-за того, что хочешь попросить… меня… о чем-нибудь, то… Лань Чжань выпалил на одном дыхании, не дав ему договорить: — Возьми меня с собой. Вэй Ин замер от изумления и не нашел в себе слов. «Боюсь, он бы даже стал вашим странствующим спутником, играющем на гуцине, лишь бы более не оставаться одному…» — Лань Чжань, — тихо позвал Вэй Ин и сел ближе к нему, так близко, чтобы касаться коленом колена, заглянул в глаза снизу вверх. — Ты правда хочешь этого? Рот княжича скривился в подобии горькой усмешки: — Разве у меня есть выбор? — А разве… его нет? — Вэй Ин перестал понимать что бы то ни было, но уже привычным движением взял его подрагивавшую ладонь в свою. Лань Чжань покачал головой. Он крепко зажмурился и некоторое время сидел молча, будто бы пропускал через себя все то, о чем думал и что желал выразить Вэй Ину. Тот не торопил княжича: у него было время, у них обоих было достаточно времени. Вэй Ин надеялся, что у них была вся жизнь, лишь бы только княжич сказал об этом — сказал сам, осмелился, набрался сил. Когда тот заговорил вновь, Вэй Ин услышал совсем не те слова, которых ожидал: — Мне не позволят остаться в Облачных Глубинах после всего, что я натворил. Никому бы не позволили, даже сыну князя… особенно сыну князя. Ответственность, что лежит на моих плечах, — это бремя. Я с ним не справился. Разрушил дворец, испугал гостей, навлек проклятие на свою голову… вступать со мной в брак отказалась княжна… я напал на заклинателей… — Ты никого не убил!.. — Вэй Ин. Не перебивай. Брат, отец, дядя… они были столь добры ко мне сегодня лишь из жалости. Дождутся, когда я поправлюсь, и… — Лань Чжань, ты говоришь глупос… — Перебивать запрещено. — Выгонять княжичей из-за того, в чем они не виноваты, — тоже! — пылко выкрикнул Вэй Ин. От обилия чувств он неосознанно сжал ладонь Лань Чжаня слишком сильно, и тот нахмурился. Вэй Ин тотчас виновато убрал пальцы. — Лань Чжань, ты так умен и блистателен, но говоришь настоящие глупости. С чего ты взял, что они собираются тебя прогонять? Мы с Лань Сичэнем и твоим отцом заботились лишь о том, чтобы ты выжил и вернулся в свое тело, а ты!.. Ты!.. Говоришь такую чушь! Я за свои странствия слышал много глупостей от народа, но таких — никогда! Лань Чжань смотрел на него со спокойной печалью в глазах, будто не верил ни единому слову менестреля. — Ты меня не слушаешь, — вздохнул Вэй Ин. — Слушаю. — Но не слышишь. — Слышу. — Но ты… ты! Ах, Лань Чжань! — Ты не знаешь моих отца, дядю… — Лань Чжань запнулся: Вэй Ин почувствовал, как в воздухе повисло непроизнесенное имя Лань Сичэня. Княжич не равнял их друг с другом. Осекся в последний миг. — Знаю, — тихо сказал Вэй Ин. Он сел еще ближе и взял княжича за подбородок, удерживая, вынуждая смотреть себе в глаза. — Послушай меня, Лань Чжань, послушай. Я был с ними. Все это время, пока не отправился искать тебя снова и не нашел в библиотеке. Я был с твоим братом, он выхаживал меня и разговаривал со мной, рассказал про тебя, про Совенка, и про вашу мать… нет, не отводи взгляда, Лань Чжань, слушай. Я был с твоим отцом — он пришел к нам с Лань Сичэнем в разрушенный дворец, но я-то знал, чувствовал, что на самом деле он пришел из-за меня. Взглянуть на меня, послушать… услышать, что я могу тебя спасти — а значит, и его. Постараюсь. Взять обещание, что спасу — а я не мог его не дать, потому что, если бы ты умер, я бы тоже умер, если бы ты сбежал, я бы сбежал с тобой, Лань Чжань… не отводи глаз! Отец безмерно любит вас с братом, и ему было так стыдно за то, что он неумело обращался со своей любовью, так горько, что за все эти годы он не сумел ее показать — а когда пожелал, стало уже поздно. Лань Сичэнь рассказал про наказание, про сломанную палку. И я не прошу оправдывать его, если честно, пока я слушал все это, то мог испытывать лишь неприязнь, но… они готовы были отдать что угодно на свете, лишь бы ты выжил. И не прогонят тебя, Лань Чжань, я обещаю, клянусь, не прогонят. Лань Чжань более не отводил глаз. Когда речи иссякли, Вэй Ин ощутил себя одновременно и опустошенным, и наполненным, и опечаленным, и счастливым из-за того, что он все же сказал это. Он не представлял, насколько глубоки страхи княжича, полагавшего, что после превращения он лишился дома, семьи — всего на свете, — но чувствовал себя обязанным их развеять. Утром придет Лань Сичэнь, подумал Вэй Ин. Снова придет Лань Сичэнь — конечно, придет, принесет на подносе завтрак, возьмет брата под руку, проводит в сад. Тогда, подумал Вэй Ин, он расскажет Лань Сичэню о страхах юного княжича, и тот их развеет как дым, быть может, мягко посмеется над ними — «Ванцзи, как ты мог такое предположить?». Так и будет, подумал Вэй Ин, точно будет, ничего, если его слова не убедят Лань Чжаня полностью, потому что княжича точно убедят слова брата — а затем и слова отца, и слова дяди, которые, не сдержавшись, пылко обняли утром очнувшегося Лань Чжаня. Пока что у княжича был лишь он, менестрель, и он почувствовал, что тот так и не обретет покоя до следующего утра, если менестрель не добавит: — Но ты должен знать, что, если вдруг что-то случится… я говорю «если»! Если, Лань Чжань! Обещаю, что ничего не случится, все останется как прежде, ты все еще младший княжич, младший Нефрит Лань, но — если!.. Тогда я буду счастлив странствовать с тобой. Я хочу этого более всего на свете, Лань Чжань. Не отводи… — Не отвожу, — прошептал Лань Чжань и подался вперед. — Останься со мной, флейтист. — Останусь, — едва слышно ответил Вэй Ин. Он не был уверен, имел ли княжич в виду эту ночь или всю жизнь, но собирался сдержать обещание. Ночь была светла, и княжичу не понадобилось зажигать свечей. Он еще оставался слаб, и Вэй Ин сам положил гуцинь перед ним на постель, пропустив мимо ушей ворчливое «Запрещено…» Затем Лань Чжань повторил: — Останься со мной, — и положил ладонь на простыню, и Вэй Ин ответил мягкой улыбкой: — Я и не думал уходить. Он лег рядом, как в ту самую ночь, когда они заснули и проснулись вместе, и поцеловал пальцы княжича. Правила Облачных Глубин предписывали отходить ко сну рано — в то время, в которое Вэй Ин привык еще только подносить флейту к губам в таверне, потому что лишь тогда со всей округи начинал сходиться народ. Однако он проснулся на рассвете вместе с Лань Чжанем и теперь начинал клевать носом, понимая, отчего жители дворца ложатся спать так рано. — Сыграй мне что-нибудь, а-Чжань, — попросил он. — Знаешь, если бы мы все же стали странствующей труппой, нет, даже не труппой, дуэтом, зачем нам кто-то еще, так вот, если бы мы стали странствовать и исполнять музыку дуэтом, нас никогда не звали бы на свадьбы. — Почему? — спросил Лань Чжань, хотя знал, что надобности в том нет: Вэй Ин и так скажет. — Ты бы сводил с ума всех невест своим искусством и неземной красотой, и они бросали бы своих женихов ради тебя прямо в день свадьбы. Княжич усмехнулся краем рта и погладил его по голове, словно приласкал кролика между ушей: — Все знали бы, что это бессмысленно. Я не покину флейтиста. — Флейтист не отпустит тебя, — сонно откликнулся Вэй Ин. — Сыграй что-нибудь… про любовь. Про… …нас. Княжич огладил струны с отеческой нежностью, дотронулся до них несколькими легкими движениями, призванными скорее проверить — осталось ли в его пальцах прежнее умение. Осталось. — Никто не учил меня петь, — сказал он, будто оправдываясь. — Но, если позволишь, я спою тебе… И гуцинь зазвучал ответной песней.