Хорошо беспросветно

— Ты ничего не расскажешь об этом Мике? — спросил Тодороки, когда они с Бакуго шли к клубу, минуя серые здания третьего района. Бакуго, держа сигарету между пальцами и смотря под ноги, пнул попавшуюся на дороге банку, которая перелетела через разбитый бордюр и угодила в грязь. — То же сделает с тобой он, если будешь трепать языком. — Не хотелось бы потерять единственную работу. — Сначала получи ее, чтобы не потерять, идиот. — Мне нужно что-то знать или?.. Тодороки задавал много вопросов, но, во-первых, он не каждый день устраивался на работу, во-вторых, не каждый день устраивался в центр криминала и всего-всего противозаконного, от которого он бегал на протяжении двадцати одного года. А Бакуго, как он догадался из вчерашнего разговора на рынке, входил в число тех же самых работников Мика (из теневого сектора, если такое понятие существовало в Трайтоне), так что и знать должен был достаточно. — Ну, — задумчиво протянул он, выдыхая дым, — он ненавидит насекомых. Как-то раз в его клубе обнаружили какую-то гигантскую летающую дрянь, так он приказал ее найти и пытать на ультразвуке. — Дрянь? — уточнил Тодороки, слабо представляя корчащееся насекомое. — Дрянь. — Бакуго изогнул губы в усмешке; Тодороки это не понравилось. — И парня, на куртке которого эта дрянь была притащена. Тодороки стало яснее, но не легче. — Понятно. Меньше разговаривать и не ловить по дороге бабочек. — Нет, почесать языком он любит, прям обожает, — Бакуго активно замотал рукой из стороны в сторону, отчего пепел осел на джинсах Тодороки, который тот поспешно стряхнул, подавляя укор во взгляде, — но не говори с ним ни о каких делах, которые там проворачиваются. Тодороки кивнул и услышал звук пришедшего сообщения, раздавшегося в кармане толстовки Бакуго. Тот достал телефон и, прочитав текст, принялся гневно стучать по экрану, зажав сигарету между зубами. — Киришима очень, блять, волнуется за тебя и просит не оставлять тебя одного в клубе. Пусть они и не были хорошо знакомы, Тодороки была приятна такая забота (а еще беспокоила, потому что Киришима, спокойно отреагировавший на совершившееся на его глазах убийство, был подозрительно взволнован его новой работой). — Передай ему спасибо. — Пошлю его нахер. Взаимоотношения Бакуго и его друзей продолжало поднимать волны негодования в Тодороки и омывать его тяжелыми лавинами. Он не понимал подобного сплочения, потому что видел, как некогда близкие друзья прекращали общение, как только рейтинг одного из них изменялся — выше, ниже, разницы не имело. Он принимал это за данность и считал, что так и должно быть, пусть и прекращение общения со школьным другом по причине его взлета до девяноста какое-то время заставляло его грустить и в глубине души злиться то ли на него, то ли на баллы, через которые тот так и не смог переступить. Тодороки предполагал, что дело было в рейтинге. Беднейшее население сплачивается, помогает друг другу выжить, но он увидел вчера у Каминари «44» на ИРСе и… — Киришима вчера водил меня по городу, чтобы понять, могу ли я навредить тебе. — Будто я просил его лезть в это. — Бакуго, нажав на отправку, заблокировал телефон и запихнул его в карман. Тодороки почувствовал вибрацию в кармане и, достав телефон, едва заметно улыбнулся. — Че ты лыбишься? Тодороки показал ему экран телефона: 13:30. Киришима: ТодОроКи! Будь осторожен и если что ВАЛИ!! — Блять, серьезно? — Бакуго закатил глаза и нервно потрепал челку, выглядывающую из-под надетого капюшона. — Вон это место. — Он указал почти догоревшей сигаретой на здание. Тодороки посмотрел на здание, перед дверью которого располагалась дверная решетка со слезшей черной краской. — Он выглядит обычно. — А ты ожидал неоновых вывесок? — ехидно усмехнулся Бакуго, выкидывая бычок в мусорку. — Именно их я и увидел возле платформы. — Пустые выебоны. — Махнул рукой. Тодороки хотел спросить, знают ли в бюро о делах, совершающихся под крышей трехэтажного здания, окна которого были закрашены черной краской, но в итоге пришел к выводу, что да, знают. Невозможно жить в Трайтоне и не иметь понятия о происходящем под носом; это должна быть высшая степень абстрагирования, которой достойны либо мудаки, либо безмозглые. Они подошли к клубу, рядом с которым стояло двое мужчин, тихо переговаривающихся друг с другом, но быстро свернувших разговор, как только обнаружили лишние уши. Бакуго потянул на себя решетку и открыл расположенную за ней дверь. Тодороки проследовал за ним, оказываясь в узком коридоре со стенами, покрашенными в бордовую краску, и желтым светом горящих ламп. Лестницы не было, только крутой подъем, ведущий в зал. Чуть левее от него располагалось две двери — для гардероба и персонала. Из зала не доносилось ревущей музыки, не слышались голоса шумной, подвыпившей толпы. Перед самым входом их остановил здоровый мужик в деловом костюме, прислонившийся к стене и сложивший руки крестом. Он не был многословен: — Откроется в семь. Дверь там. Тодороки затылком почувствовал, как злость охватила Бакуго, сжавшего пальцы в кулаки в карманах толстовки, но все же тот сумел сдержать себя и не предпринять что-то, о чем они потом оба пожалеют. — Я вчера связывался с Миком и договаривался о… собеседовании. Вот этого, — ткнул локтем в бок Тодороки, пытающегося рассмотреть зал клуба через дверной проем. Он мог различать очертания предметов, поскольку в помещении свет был интимно приглушен; лишь возле барной стойки стояла девушка с яркими рыжими волосами, собранными в высокий хвост. — Вход только для персонала. — Я договаривался, кретин, ты не понял? — Бакуго угрожающе приблизился к нему, и бровью не поведшему, на шаг. — Тебе уши прочистить или морду набить? Объяснение Бакуго не произвело на охранника впечатление, поэтому тот, не церемонясь, сделал резкий выпад, чтобы заломить надоевшему парню руку. Тодороки, впечатленный, смотрел на то, как рука заламывалась у бугая. И хоть в глубине души Тодороки и понимал, что проблемы у них после этого не могут не появиться, все же отметил, с какой легкостью Бакуго провернул прием. — Вчера ты звонишь и просишь, чтобы я нанял какого-то левого парня, а теперь выставляешь в неприглядном свете моих людей. Браво, Бакуго. Первое, о чем подумал Тодороки при виде хозяина клуба, было количество баллончиков с лаком, которые тот тратил в день, чтобы сделать столь высокий ирокез, едва не задевающий дверной проем. Он не мог разглядеть его глаза, поскольку те были скрыты за ярко-оранжевыми стеклами угловато-острых очков, в которых мелькало его отрешенное лицо и вырывающийся из крепкой хватки охранник. Одет он был в черную кожанку и выглядел, как случайный байкер с улицы, а не как владелец клуба. Бакуго ничего не ответил на это, разве что фыркнул и отпустил сжавшего от боли губы мужчину. — Здравствуйте, — поздоровался Тодороки, почувствовав на себе изучающий взгляд. — А вот и кандидат на место сотрудника самого лучшего клуба Трайтона! Тодороки, не ожидающий активности и шума, молчал (Бакуго, между прочим, мог бы сказать, что владелец шумный; это не мешало Тодороки, просто он был бы лучше готов к встрече с ним). Мик развернулся и направился к одному из стоявших в углах столику, жестом показывая следовать за ним. Бакуго направился следом, Тодороки тоже — все же присутствие Бакуго рядом успокаивало. Сам зал был не таким большим, каким Тодороки представлял. Аккуратно выстроенные в ряд столики с диванами, стоящими возле стены, оставляли место под светом прожекторов для танцев. Возле одной из стен клуба располагалась сцена, за которой был установлен экран, предназначенный для эффектов, тогда как у другой, противоположной, стоял все тот же бар с обилием алкоголя, по цвету напоминавшего химические препараты. Он увидел лестницу, ведущую на второй этаж, на котором располагались частные комнаты для особых гостей, готовых отдать несколько купюр за уединение, и кабинет владельца. Чуть подальше стоял диджейский пульт, место за которым пустовало. В целом клуб выглядел приемлемо (Тодороки было не с чем сравнивать, поскольку в развлекательные заведения подобного рода он не ходил и в Лэдо; никогда не поздно начать приобщаться к культуре). Обошлось без валяющихся наркоманов на ступеньках, озер блевоты и душного, въевшегося в мебель и стены запаха пота и мочи — да, представления Тодороки собирались не из радужной мишуры и не из обилия блесток, бьющих из бронзового фонтана. — Ты принят, — заявил Мик сразу, как только сел за столик, на котором уже стоял пустой стакан с выпивкой. Тодороки от удивление приоткрыл рот. — Уже? Но я даже не… не… — Тодороки не знал, что он должен был сделать, чтобы его приняли. Но и к такому он не готовился. — За тебя поручились, — и показал головой на Бакуго, отчего ирокез качнулся в сторону ровной волной. — Доверяю своим людям. — Я больше… — начал Бакуго, но Мик его перебил, выставив руку: — К тому же здесь большая текучка, но, к сожалению, в последнее время не так уж много людей стремится устроиться сюда и очень, между прочим, зря, — стекла его очков осуждающе-недовольно сверкнули. — Вот же ж, — цыкнул он, подняв пустой стакан. — Кендо! Пока Мик кричал барменше, чтобы та приготовила для него новый мохито, Тодороки наклонился к уху притихшего Бакуго и спросил: — Что он имел в виду под большой текучкой? Бакуго отвел глаза в сторону и постучал ногой по полу, чем лишь усилил копящееся напряжение в Тодороки; оно перетекало ледяной кровью по телу, морозя кончики пальцев. — Я дам тебе нож на всякий случай. Хотя сомневаюсь, что он поможет, если Мик решит тебя убрать за перепутанные напитки. — И ты говоришь это только сейчас? — У тебя не было других вариантов. — Бакуго схватил его за рукав толстовки и притянул к себе, чтобы сказать на ухо: — Так что завались и делай, что он говорит. Или то, что у какого-то парня за то, что он притащил муху в клуб, лопнули барабанные перепонки, тебя не напрягло? Тодороки сощурился: — Ты сказал «гигантскую летающую дрянь». — Ну приуменьшил, че ты докопался. Тодороки не злился, нет, просто он решил вобрать в легкие воздуха чуть больше, чем обычно. Мик не казался ему чрезвычайно опасным мужчиной, который мог легким движением руки изрешетить половину города, но именно это и беспокоило Тодороки. Мик выглядел слишком дружелюбным, шумным и веселым для того, кто владеет клубом, в котором каждый вечер совершаются преступления. — Единственное, что я требую от своих работников, — сказал Мик, усаживаясь удобнее на диване, на спинку которого свободно закинул руку. — Не лезть в дела клуба. — Оранжевые стекла очков холодно блеснули в свете прожекторов. — Да. — Тодороки кивнул, постепенно приходя в себя. — Я понимаю. Меня не касается то, что здесь происходит. Мик внимательно рассматривал его, будто прогонял произнесенные слова через детектор лжи, установленный в собственной голове. Тодороки стойко выдержал его взгляд, не поколебавшись. — Что ж! — Мик хлопнул в ладони и, растянув губы в улыбке, принял из рук барменши бокал. — Тогда, Кендо, передаю нового «мастера на все руки» в твои надежные руки! — Хорошо, — улыбнулась барменша и наклоном головы показала следовать за ней. Тодороки мог быть кем угодно (экономистом, например), но явно не… ох, ладно. Он повторил, что у него не было другого варианта. — Так что насчет сделки? — спросил Бакуго. Тодороки уже не слышал их разговор, поскольку направлялся к барной стойке и рассуждал о том, во что же он ввязался. Перспектива лишиться слуха или получить дыру в груди стала бы вишенкой на его предсмертном торте пребывания в Трайтоне. Черный торт с кроваво-красной глазурью, которой были бы выведены даты его жизни и смерти. — Извини, надеюсь, Мик не напугал тебя? Он кажется довольно странным, когда видишь его впервые, — засмеялась девушка, садясь на стул и беря лежащий на барной стойке планшет. — Он… эпатажный. Вряд ли кому-то еще из Трайтона придет в голову устраивать пытку ультразвуком — впрочем, у каждого свои тараканы в голове. — Да, что-то вроде. Я оформлю тебя сейчас и подключу через ИРС, чтобы ты мог находиться на улице после комендантского часа; у нас это особой роли не играет — ошиваются все, кому не лень, по установленному негласному порядку, но на всякий случай, чтобы не было проблем. Для этого мне понадобится твой номер. — Кендо поднялась, чтобы дотянуться до аппарата, лежащего по другую сторону барной стойки и считывающего идентификационный номер. Тодороки внимательно слушал Кендо, стягивая напульсник. Барменша, не обращая внимания на его рейтинг, быстро просканировала устройство и вбила его номер в базу данных. — Я так и не понял, что должен делать, — сказал Тодороки и повернулся к столику, за которым в одиночестве сидел Мик. Тодороки, подмечая так и не тронутый напиток и напряженные, поднявшиеся плечи, пришел к выводу, что разговор с ушедшим Бакуго прошел не так, как тот хотел. — Подавать напитки, сопровождать гостей, следить за порядком. Улаживать любые неприятности. — А если у меня не выйдет? — Тодороки отдавал отчет в том, что спрашивать подобное после того, как его приняли на работу, было так же глупо, как и нырять в прорубь во время мороза, но на всякий случай… должен же он знать, какие карты у него на руках (шестерки крести). — Надеюсь, что этого не случится. — Кендо сомкнула губы в сочувствующей улыбке. Козырями были пики. Весь оставшийся день Тодороки провел за слушанием наставлений Кендо, изучением меню и запоминанием планировки помещения (к диджейскому пульту Кендо посоветовала никогда и ни при каких условиях не приближаться). Вечером, когда двери клуба распахнулись перед прибывающими гостями, Тодороки стоял рядом с Кендо, внимательно следя за ее работой и пытаясь привыкнуть к яркому свету от прожекторов, слепящих глаза. Громкая музыка отдавалась в ушах басами (Тодороки подозревал, что та не была легальной), поэтому приходилось наклоняться, чтобы услышать барменшу. — Сегодня моя смена, но здесь работает еще один парень, жуткая язва, но где-то там внутри в нем живет светлый человек. Тодороки сомневался, что светлый человек мог добровольно прийти сюда и остаться, потому что даже те немногие группы людей, сидящие на диванах и принимающие участие в громких, шумных разговорах, не были похожи на элитное научное общество. Помимо выходцев из третьего и четвертого районов, в клубе также присутствовали немногие представители первого и второго (два других не могли позволить себе столь дорогую и брэндовую одежду), поэтому вопросы о том, что они решали между собой (делили районы? заведения? обсуждали сделки?), всплывали в его голове мелкими буйками; он топил их, чтобы придерживаться установленного распорядка и не нервировать владельца клуба, который наверняка наблюдал за его работой, не показывая вида. Если тот так сильно любит свой клуб, то вряд ли позволит халтурщику с длинными ушами и дальше протирать бокалы. Тодороки не мог отделаться от чувства, будто за ним внимательно следили. Он знал, что привлекает внимание постояльцев. Пусть новые лица в качестве персонала появлялись здесь часто, все же такие, как он, не могли быть среднестатистическими кандидатурами. Он не был уверен, правильно ли понял брошенный на него многообещающий взгляд женщины с ярко-красными волосами, и понадеялся, что его невысокая кооперативность и такого же уровня социализированность дали сбой (последнее, чего он хотел, это тактично сообщать ей, что не собирается посещать второй этаж в ее компании). Все это… давило. Как если бы виски стягивало жгутами, только не для того, чтобы остановить кровь; обратная реакция как насмешка над зазеркальем в собственном подсознании. Жгуты выдавливали кровь, пуская ее из ушей (эта музыка слишком громкая, барабанные перепонки и без ультразвука скажут до свидания) и глаз, в которые световое шоу стреляло инфракрасными лазерами, целясь в зрачки — пятьдесят очков, можно рукоплескать. Тодороки держался уверенно и собранно, тогда как внутри раздавались вопли о скорейшем возвращении в квартиру Бакуго (лучше, конечно, сразу в Лэдо, но он не привык мечтать о невозможном). Тодороки, отдавая коктейль высокому мужчине, понадеялся, что сможет привыкнуть. Приспособиться. В идеале абстрагироваться, но в таком случае он точно что-то перепутает и получит в награду дырявый затылок. — Обычно мы работаем два дня через два, но иногда случаются авралы, поэтому я или, возможно, Мик будем звонить тебе и просить выйти, — продолжала инструктировать Кендо. — За дополнительную плату. Тодороки смотрел на то, как несколько человек, жителей первых районов, развлекались с девушками, одетыми слишком легко для вечера осени — короткие юбки и расстегнутые блузки, — или с парнями, одетыми так же вызывающе. Он не имел ничего против любых отношений (потому, что сам причислял себя к гомосексуалам и тщательно скрывал это в Лэдо; терять баллы, которые никогда не были лишними, желания не возникало). Кендо отвела несколько человек с возбужденно горящими глазами в комнаты второго этажа, оставляя Тодороки одного за стойкой. Он надеялся, что в ближайшие пять минут никто не появится, потому что все, что он помнил из рассказанного Кендо, — место, в котором находился шейкер. Телефон Тодороки завибрировал в кармане, извещая о пришедшем сообщении. Он отвлекся от протирания бокалов и увидел: 22:17. Неопределенный номер: ну че как? уже звонить киришиме чтобы он вытаскивал твой труп? Незаметная улыбка растянулась на его губах, и взгляд разноцветных глаз, на дне которых плескалось беспокойство, потеплел.

22:18. Я: Все хорошо :).

Тодороки переименовал неизвестный контакт в «Бакуго» и убрал телефон. Он вернулся в квартиру, когда почти разряженный телефон с включенным навигатором показывал третий час ночи (его отпустили раньше положенного, сообщив, чтобы завтра он вышел на работу). Ночная прогулка до временного места проживания прошла без происшествий, хоть и кромешная темень не раз подкидывала плачевные картины обозримого будущего — какой-нибудь бомж с дрелью или что еще похуже. Холодный ветер, дующий в спину, подгонял идти вперед. Тодороки не прекращал растирать замерзшие пальцы. Когда-нибудь он тоже обзаведется перчатками, как и Бакуго, — только двумя, а не одной. Он, остановившись перед дверью квартиры, постучал в нее за неимением звонка; пришлось постучать еще раз и еще. Тодороки, вымотанный и опустошенный, чуть не уснул под дверью, прислонившись к нею лбом, но Бакуго с шухером на голове и в растянутой футболке успел открыть ее прежде. — Привет, — поздоровался Тодороки, проходя в квартиру и закрывая дверь на ключ. Бакуго, ни слова не говоря, зашел в комнату и упал на скрипнувшую кровать, натягивая одеяло. — Будешь шуметь — вышвырну из квартиры, — пробормотал он в подушку, обхватывая ее рукой и быстро засыпая. Тодороки, валящийся с ног от усталости, стянул кроссовки и лег на диван. Тодороки затянуло в рабочую суматоху. Следующие два дня, половину из которых он проводил в клубе, превратились в месиво из громкой музыки и яркого света прожекторов, уже переставших так сильно раздражать уши и глаза. Запах дешевых сигарет от посетителей перемешивался с алкоголем из бара, являя на свет вип-пойло для работников; Тодороки не верил, что у тех не могла не болеть голова. Разномастные посетители перестали интересовать его и удивлять своими порой странными, порой сомнительными запросами. Впечатления первого дня уже не повторялись, взяв курс на сомнительную рутину, которую Тодороки принял за его временную (он очень надеялся, что временную) действительность. Он познакомился с тем самым парнем, — Мономой, — про которого говорила Кендо, и первым, что он сказал, было: — У меня пушка в ящике, так что без глупостей, новенький. — И погрозил ему пистолетом. Тодороки не разбирался в оружии, но отличить настоящее оружие от пистолета-зажигалки (такие еще выпускают?) даже для него не составило проблемы. На выпад своего напарника он ничего не ответил и, развернувшись, изъявил желание работать только с Кендо. Увиденное в клубе оставляло место для раздумий, когда он, тень от тени себя, возвращался под утро, встречая уже ставшие знакомыми лица жителей четвертого района, не обращавших на него внимания; словно тот перестал выделяться, став одним из них (Тодороки это не нравилось и он всем существом отнекивался от подобного, потому что не желал быть похожим на… этот сброд, вызывавший в нем отвращение). Он, смотря на жителей четвертого района, вспоминал физиономии тех, кого видел в клубе; солидно одетых мужчин и женщин, пьющих алкоголь литрами и принимающих препараты, предназначение которых было однозначным (то же самое видел Тодороки в переулке в пакетике у Бакуго, после чего сомнений в том, что тот работал на Мика, не осталось). Желание отправить всех постояльцев в серую зону, подав на них жалобы, то и дело появлялось в его голове, но он стойко открещивался от него, потому что, во-первых, хотел жить, во-вторых, догадывался, что от парочки сообщений не будет толку. Какой тут вообще мог быть толк? От чего? За систематическое нарушение закона и получение штрафов должен был начисляться домашний арест, пока цифры на ИРСе не вырастали до приемлемых — свыше десяти, — но отчего-то его власть не распространялась на клуб «У Мика» и его посетителей. Будто владелец знал о каком-то способе, который не давал цифрам на ИРСе опуститься до нуля; возможно, им пользовался и Бакуго, пока Тодороки не почтил Трайтон своим присутствием. Когда выдался первый выходной, Тодороки, проснувшись к обеду, сходил в душ и, достав остатки еды, приготовленной Бакуго, постоянно пропадающего с раннего утра и до позднего вечера (Тодороки почувствовал однажды исходящий от него запах машинного масла), засел за телефон. Доедая салат, он искал последнюю сводку новостей, чтобы заняться повышением рейтинга и вскоре (он надеялся, что вскоре, а не черт знает через сколько лет) подать запрос о пересмотре дела, непонятная клевета в котором вызывало все больше вопросов. Первый час он выдержал, второй тоже, третий пошел со скрипом. На четвертый Бакуго заметил, чем он занимается, и глубоко, очень глубоко вздохнул, после чего вышел на балкон, чтобы закурить. А Тодороки следил за новостями, в которых говорилось о нововведениях в ИРСах. Там же приводилась статистика предотвращенных правонарушений, докладывалось о достижениях граждан за последние дни, упоминались подписанные верхушками договоры со странами-соседями… Тодороки смотрел новости, в которых говорилось о том, что рейтинговая система, являющаяся залогом успешного процветания страны, вскоре потерпит небольшие изменения — и только полезные изменения, которые помогут жителям Трайтона достичь большего успеха в делах; они должны будут прийти с готовящимся обновлением системы штрафов на ИРСах в течение нескольких месяцев. В какой-то момент быстрая, едва заметная мысль о том, что получение одного балла за двенадцать часов просмотра государственных передач было несоизмеримо мало, пронеслась перед ним на скоростном поезде. На шестом часу Тодороки, сидевший на диване, нажал на паузу и посмотрел на Бакуго, развалившегося на кровати с ноутбуком. — Че прекратил смотреть свое любимое ТВ? Неужели заебался? — спросил он, не отрывая взгляд от экрана. Тодороки только сейчас обратил внимание на то, что черная крышка была изрисована белым и желтым маркером, представляя из себя абстракцию. — Немного, — ответил Тодороки, блокируя телефон и вынимая из ушей наушники, чтобы положить их в специальную коробку. — Что ты делаешь? — Какая разница? — подобрался Бакуго. — Смотрю фильм. — Наверняка он нелегальный. — Конечно он нелегальный, кретин. — Бакуго закатил глаза, разворачивая ноут экраном к Тодороки; тот увидел, как мужчина с волосами до плеч дрался в рукопашную с человеком, бывшим выше его не меньше, чем на метр. — А чего ты все еще глаза не отвел, а? Не боишься, что баллы к черту полетят? — Если только ты оштрафуешь меня, — совершенно спокойно ответил Тодороки и потянулся, массируя затекшие плечи. — Чего ты не сделаешь. — С чего ты это взял? — Бакуго развернул ноутбук к себе и удобнее устроил на коленях. — Тебе это не нравится. Иначе у тебя не возникло бы проблем с поднятием рейтинга. Тодороки задумчиво крутил тонкий телефон в руке, следил за скольжением пластика между пальцами и рассуждал над тем, что у него бы тоже не возникло с этим проблем, относись он к штрафам проще. В чем-то они с Бакуго были похожи. — Можешь поднять свою задницу и сесть сюда, — предложил Бакуго, прослеживая взглядом расползающиеся по стене трещины. — Посмотреть отвратительную нелегальщину. Или остаться на диване и продолжить набирать свою горстку баллов, как верный хомяк. Тодороки был бы нечестен сам с собой, если бы сообщил, что его совершенно не интересуют нелегальные фильмы. Он, практически никогда не смотревший их, знал только по слухам, что там было много крови, драк, каких-то сюрреалистичных идей, фантастики и фэнтези с паршивыми любовными линиями. Единственный фильм, который он в детстве скачал в тайне от родителей, впечатлил его так сильно, что он не мог уснуть всю оставшуюся ночь; а на утро, все же задремав, открыл глаза и увидел исчезнувший балл (ему тогда досталось от отца). Нелегальные фильмы (и вообще все-все нелегальное) было яблоком из сада, от которого его с детства учили держаться подальше. Тодороки посмотрел на телефон с заблокированной вкладкой новостей и на напульсник, под которым пряталось до безумия низкое число. Тодороки следовало остаться на диване, продолжить смотреть канал, пройти пару тестов и преспокойно двигаться к заветным семидесяти (со дня на день ему должны были перечислить баллы за отсутствие штрафов), больше никогда не нарушая установленные порядки, чтобы впредь не спускаться в рейтинговой таблице ниже пятидесяти. Через пару месяцев заглянуть в бюро, с помощью которого он бы смог связаться с отцом, и реабилитироваться в глазах преуспевающего общества. Наконец вернуться в Лэдо. Диван, на котором сидел Тодороки, скрипнул. — О чем этот фильм? — спросил он, садясь на кровать Бакуго и пихая его ноги в сторону. Бакуго, кажется, подвис, как и его фильм, поскольку соединение хоть и проходило по закрытому каналу, все же не имело большой скорости. — Э. — Бакуго выпрямился и, взлохматив волосы, поменял положение, опершись спиной о стену, чтобы Тодороки тоже было видно. — Про месть. У этого фильма три части и я смотрю третью. Остальные две знать не надо, герой тупо мстит. Могу поставить заново. Бакуго все еще пребывал в небольшом впечатлении (или шоке, как уж тут посмотреть) от его реакции, поскольку не наорал на него за скинутые ноги и даже предложил отмотать фильм к началу. — Если ты не против. — Э. Не. Бакуго, удобнее устроив на коленях ноутбук и убрав левую руку за голову, нажал на несколько клавиш, после чего на экране возникла заставка. Тодороки… был взволнован. И чувствовал себя так, будто собирался добровольно пробраться за решетку и закрыть за собой дверь, изготовленную из непробиваемого материала. Необъяснимый страх подбирался к нему, расползаясь лентами на пальцах ног и обматывая ими лодыжки. Он скользил по телу, пока на экране мелькали первые кадры, на которых Тодороки не мог сосредоточиться. Навязчивое чувство того, что он вытворяет глупость и что нужно как можно скорее вернуться к просмотру легальных передач с госканала, накапливалось в груди раскаленным стеклом. Оно опаляло и резало одновременно, отчего у Тодороки сбилось дыхание. — Эй, двумордый, — позвал его Бакуго, не отводя взгляда от экрана, на котором главный герой скрывался от погони на мотоцикле. — Это просто фильм, понял? Тодороки только сейчас заметил, как сжимал засученные рукава толстовки вспотевшими пальцами, и посмотрел на Бакуго, совершенно спокойно сидевшего на кровати и наслаждающегося просмотром. Тодороки медленно выдохнул, кивнул и перевел взгляд на экран. Спустя два часа Тодороки заявил: — Я предполагал, что мой первый просмотренный за долгое время нелегальный фильм будет более… информативным? Сюжетным? — За долгое время? — Бакуго, подложивший под спину подушку и поставивший фильм, у которого шли титры, на паузу, покосился на него. — Я-то думал, что ты был девственно чист в плане нелегальщины. — Нет. В детстве я посмотрел фильм про пиратов. — Тодороки, прислонившийся спиной к стене, продолжал смотреть на черный экран с белыми надписями. — Я рассчитывал, что ты мне покажешь что-то кроме драк. — Эй! В этом фильме есть идея! И главный герой охренеть как крут, — мгновенно взбунтовался Бакуго, выпрямляясь; покрывало на кровати сбилось от его действий, и ноутбук чуть не упал с колен. — Я ничего не говорю про его крутость, но идея мести как главный двигатель сюже… — Завались, — процедил Бакуго и заткнул Тодороки подушкой — кинул ее в лицо. — Очень аргументированно. — Тодороки обхватил подушку. — Давай, расскажи мне о своем топе любимых фильмов, ах да, его у тебя нет. — Бакуго ткнул пальцем его в плечо и сощурил глаза. — Фильм про пиратов меня впечатлил. — Тодороки, к своему же собственному ужасу, был уязвлен данным разговором. — Ага, — мерзко оскалился Бакуго. — И? Дальше? Тодороки молчал, пока Бакуго нахально ухмылялся. — Некрасиво с твоей стороны помыкать меня тем, что я не смотрю подобные картины. — Пиздец, не знал, что я живу в одной квартире со снобом. — Он резво поднялся с дивана, разводя руки в стороны. Тодороки невольно задержал внимание на том, как перекатывались мышцы под тканью футболки. — Я не сноб. — Ну да, а я не живу в четвертом районе. — Ты живешь в четвертом районе. — Блять, да это выражение такое. Тодороки улыбнулся, едва заметно приподняв уголки губ. Когда Бакуго уже собирался выйти из комнаты, Тодороки сказал, опуская взгляд на ноутбук: — Спасибо. Бакуго в ответ только хмыкнул и скрылся на кухне.

***

Следующий выходной день для Тодороки превратился в рабочий, потому что кто-то где-то что-то перепутал (так сказала Кендо, нервно посматривая на злого владельца). Одного угрюмого охранника, привычно встречающего его у входа, в этот раз на месте не оказалось. Тодороки надеялся, что в этот раз все обошлось без ультразвука (и пусть где-то глубоко в душе у него поднималась буря из вихрей злобы на произошедшее, он старался не показывать этого и работать в уже устоявшемся ритме — с горем пополам). — Мик убрал одного из охранников, — сказал Тодороки, когда вернулся в квартиру. Бакуго, широко зевающий, не спал и проводил время за ноутбуком, просматривая дорожные карты. — Добро пожаловать в Трайтон, — ответил тот. — Ты считаешь, что это нормально? — Блять, двумордый, — Бакуго несильно ударил его по ноге, чтобы тот не стоял над ним темной фигурой, — ты торчишь здесь уже неделю и тебя удивляет такая херня? — Если бы мы находились в Лэдо, то его бы… — Его бы что? — Бакуго уставился на него; в свете горящего экрана ноутбука, из-за которого под его глазами и подбородком пролегали глубокие тени, его лицо становилось и пугающим, и притягательным одновременно. — Отправили бы сюда? Ну так очнись, он и так здесь, живет и процветает. Тодороки уселся на диван и стянул с себя толстовку через голову, не удосужившись расстегнуть молнию. Бакуго был прав, он знал это. — Если тебе станет легче, — продолжил он, печатая на ноутбуке, — то подумай о том, какую херню мог творить этот тип на улицах и в клубе, при этом являясь человеком Мика. Тодороки подумал, представил и все равно… Даже если у этого охранника был низкий рейтинг, это не давало право никому безнаказанно убивать его. — Я тоже сейчас человек Мика. — Это, блять, другое, двумордый. Тодороки не стал спорить. Не озвученное «Разве?» продолжало шуметь в его сознании до тех пор, пока он не уснул. Через пару дней, когда он готовился покинуть клуб, Кендо вручила ему первую зарплату. — По идее, — сказала она, устало опираясь о барную стойку, — мы должны выдавать тебе наличку после каждого дня, но у тебя была стажировка. Тодороки не стал вдаваться в подробности о своей стажировке, о которой он знать не знал, и взял деньги. Уже днем, проснувшись в одиночестве в квартире во второй раз (в первый раз он проснулся от громкого хлопка не пойми откуда), Тодороки не мог отделаться от навязчивой мысли, что, во-первых, у него теперь есть собственные деньги (на которые не хватит снять квартиру, но купить еды — вполне), во-вторых, их нужно было куда-то потратить. Вторая мысль не была примером самодисциплины, но он уже не мог отделаться от нее, только посмотрев на заправленную кровать Бакуго. Да, он делал многое для него не потому, что родился сердобольным и помогающим страждущим, но все же… все же он все еще не выгнал его за то, что он едва не спалил и без того многострадальный чайник. Или чуть не затопил квартиру из-за крана в ванной. Или за то, что забыл закрыть окно, отчего кухня превратилась в гербарий. И все же хотелось сделать для Бакуго что-то приятное. Проблема была в том, что он понятия не имел, что тому, собственно, было нужно. Тодороки смотрел в потолок, ходил по квартире, устраивая сольное выступление скрипучему полу, высовывался на балкон, готовый проломиться от каждого движения, и снова ходил по квартире, пока ему не пришла идея написать сообщение тому, кто точно знал, что может понравиться соседу.

15:13. Я: Привет! (•◡•) Я хочу поблагодарить Бакуго за то, что тот разрешил остаться у него на время. Что ему может понравиться?

Тодороки отправил сообщение, но вместо облегчения отчего-то почувствовал себя еще более тревожно. 15:23. Киришима: Привет ;) Бакуго фиг чем угодишь, потому что он ЗадНица, но у меня есть Идея. Купи ему Budw, продается в любом магазе в третьем ;)))

15:24. Я: Спасибо ԅ(‾ ⌣ ‾ԅ).

Тодороки, засунув телефон в карман, быстро надел кроссовки и... замер, вспомнив, что у него не было ключей от квартиры. Не спускаться же через балкон, который был готов развалиться по мановению волшебной палочки. Прислонившись спиной к стене в коридоре, Тодороки увидел ключ, вставленный в дверной замок. Бакуго сделал запасной?.. Решив, что ему следует поторопиться, Тодороки направился на улицу, на которой прохлада заканчивающегося сентября пробиралась настойчивыми когтистыми ветвями под ткань толстовки. Надетый капюшон не спасал от поднявшегося ветра. И без того мрачный пейзаж улиц серел и выцветал, повторяя монохром, сошедший со старых картин кинематографа. Он уже не единожды видел расклеенные по стенам домов листовки с мелким шрифтом и громкими высказываниями, привлекающими внимание. В них говорилось о действующем плачевном порядке в Трайтоне, захваченном несколькими людьми (в их число входил наниматель Тодороки и доброжелательный бармен из третьего) для отмывания денег и медленного убийства города — и тупого сброда, которым представлялись низкорейтинговые граждане тем, кто жил в Лэдо, — путем привозки наркотиков и оружия, а также преспокойном закрытии глаз на беспорядки и разруху. Тодороки не знал, как к этому относиться, и предпочитал проходить мимо каждой листовки. Он предполагал, что их распространением озаботились те, кто взломал экраны на площади; Тодороки тихо радовался, что их не смогли вычислить. Тодороки, уже хорошо ориентирующийся в четвертом и третьем районах (после посещения рынка Тодороки так и не заходил в два других), вошел в первый попавшийся магазин, по размерам больше похожий на коробок спичек, и принялся искать то, что должно было понравиться Бакуго. Десятью минутами позднее он стоял напротив стеллажа с алкоголем и повторял, что был последним болваном, потому что для начала ему следовало узнать, чем конкретно был Budw, а уже после бежать в магазин. Потому что Тодороки не был готов терять оберегаемые баллы и покупать пиво. Если кто-то из особо внимательных и дотошных жителей решит получить заветную единицу, Тодороки только и останется что смиренно смотреть на пустоту вместо исчезнувшего балла. Хоть в третьем и четвертым ходило негласное правило, запрещающее штрафовать, он несколько раз становился невольным свидетелем того, как бесстрашные мужчины и женщины отправляли их на зазевавшихся прохожих. Тодороки стоял, гипнотизировал стеллаж, пока на него не начала подозрительно коситься продавщица. — Либо купи уже, либо убирайся! — заявила она; прокуренный грубый голос привел Тодороки в чувства. Тодороки потянулся к стеллажу, открыл его и взял бутылку. Подумал и взял еще одну, потому что если уж и терять эти дурацкие баллы, то... Мысль о потере баллов давила на затылок и кричала ультразвуком (примерно тем же, которым орудовал Мик — того охранника, как он узнал позднее, перед смертью все же лишили слуха), чтобы тот положил алкоголь на полку. Он вспомнил, как Бакуго, встающий раньше него, готовил завтрак («я приготовил только на себя, потому что баллы мне накинулись только один раз, так что заткнись и ешь»), смотрел вместе с ним фильм («это просто фильм») и не будил его ни утром, ни днем, пока тот отсыпался после ночных смен. Тодороки направился к кассе и попросил пакет. Дома Бакуго не оказалось. Он поставил бутылки с пивом на кухонный стол, а сам расположился на диване, садясь за просмотр передач, чтение материала и прохождение тестов, которые с каждым днем раздражали все больше. Только заходя на сайт он вспомнил, что прошло больше недели с последнего нарушения. Тодороки стянул с запястья напульсник и увидел прибавившиеся два балла, всколыхнувшие в его груди заржавевшие струны. Увеличившуюся цифру он воспринял как маленькую победу. Бакуго появился ближе к вечеру, растрепанный и пропахший ветром. — Эй? Это что за хрень? — донеслось с кухни. — Двумордый?! Тодороки, вытащив наушники из ушей, поднялся с дивана и зашел на кухню. Бакуго сидел на стуле, держа в руках бутылку и хмуро смотря на Тодороки. — Я получил первую зарплату и подумал... — отчего-то говорить об этом было неловко; тем более под настойчиво горящим взглядом красных глаз. — Отдать за телефон не хватило бы в любом случае, поэтому я купил это. — Пытаешься меня раздобрить? — Бакуго прищурился. — Нет. — Ты же понимаешь, что я разрешил тебе остаться здесь только потому, что мне нужны баллы? — Да, — Тодороки пожал плечами. — Но ты можешь считать это за моральную компенсацию. Тодороки вышел из кухни, не замечая, как Бакуго изумленно пялился ему вслед.