Хорошо беспросветно

Тодороки лежал на диване, смотря в потолок, трещины на котором стали почти родными. Уже давно следовало заняться делами (взять зарядившийся телефон и открыть браузер, чтобы пополнить баллы), но об одной мысли об этом поднималась необъяснимая тошнота (не хватало только зеленого эмоджи для передачи полной картины). Тодороки откладывал дела до последнего, краем глаза глядя на Бакуго, сгребающего баллончики с краской в потрепанный желтый рюкзак. Он разбудил его еще рано утром, когда Тодороки, вернувшийся со смены, обнимал подушку, прижимаясь к ней щекой. Куда он собирался, Тодороки не волновало, да и сам Бакуго не спешил рассказывать о своих планах. Только вернулся он к обеду в настроении, которое можно было бы охарактеризовать как близкое к готовящемуся штормовому урагану, сносящему и деревья, и дома. Он проторчал весь день на кухне возле окна, сидя на подоконнике и вертя в руках что-то металлическое на серой цепочке, от чего глаза болели — предмет отражал лучи солнца. Бакуго застегнул рюкзак и, повесив его на плечо, направился в коридор, чтобы надеть обувь. Когда голова Тодороки не была забита работой и рейтингом, она была забита Бакуго, переставшего вызывать даже толику неприязни. Может, он просто привык к нему и их совместному проживанию — кто там разберет — просто мысли о совместном проживании уже не воспринимались, как нечто, от которого хотелось избавиться, использовав любые средства — хоть соль, хоть слезоточивый газ. Бакуго выглянул из-за двери, вперившись взглядом в угол кровати, будто там находился проход в другое измерение. Он был гораздо спокойнее, чем в момент возвращения. — Двумордый, — неловко начал он. Тодороки приподнялся на локтях и уставился на собравшегося Бакуго. — Ладно, похер, — сказал он и вышел из квартиры, хлопая дверью. Тодороки пришлось подняться, закрыть за ним дверь на ключ и отправиться в душ. Возможно, если он подкопит деньги, он сможет купить себе что-нибудь из одежды, потому что таскать футболки и толстовки из шкафа Бакуго становилось крайне неприличным. Он не видел смысла заглядывать в первый и второй районы из-за их огромных цен (да и не хотел он туда соваться), но, может, он сможет найти что-то не дорогое в третьем. Или, в крайнем случае, на рынке, к которому, несмотря на многообразие товара, все же испытывал брезгливость. Тодороки, налив чай и достав из холодильника рис (Бакуго вкусно готовил, обходясь малым выбором продуктов, продающихся в третьем), все-таки снял телефон с подзарядки, чтобы продолжить просмотр передач. Еще каких-то пару часов и он сможет гордо заявить о поднятии до тридцати одного. Мечтания о возвращении домой стали чуть ближе к черте, за которой развивалась красная лента с надписью «осуществилась». Незначительные изменения в базе данных и значительные для Тодороки. И пусть цифра на ИРСе все еще проливала ливни из нависших над ним мрачных туч, ситуация переставала казаться непоправимой. Однако работа в клубе, каждый посетитель из которого вызывал если не отвращение, то что-то близкое к нему, казалась ему менее мерзкой, чем совершенно бесполезная трата времени на просмотр чуши под прикрытием новостных передач, в которых люди в сидящих по фигуре пиджачках заявляли о том, что ведущую позицию в новых крупных проектах занимала Оша. Они утверждали совершенство рейтинговой системы, из-за которой уровень преступности близился к нулевому показателю, а также повторяли о громогласных успехах страны на международной арене. Да, Тодороки видел, как совершенно было устройство Лэдо и Трайтона, прочувствовал и продолжает чувствовать на себе каждый день. Расслоение между районами Трайтона, бесконечные уличные беспорядки, сочащаяся эгоистичность людей в попытке подняться до заветных девяноста все чаще укреплялась в сознании Тодороки, у которого воздушно-ватное представление об идеальности рушилось под бетоном увиденного. Система, строящаяся на том, что люди проявляли свою сознательность и шли по пути совершенствования не только себя, но и города, не нарушая установленных порядков, внутри была пропитана тоннами недоговоренностей и ошибок в реализации. И как бы он ни пытался абстрагироваться, несправедливость (или что это вообще такое?) его изгнания из Лэдо продолжала терзать, запуская корни в самую глубь. Когда уже начинало темнеть, Тодороки, заблокировавший телефон — заветные тридцать один горели на запястье, поэтому на сегодня, пожалуй, хватит (отчего-то облегчение, накатившее на него после принятого решения, было куда более приятным, чем заветные баллы), — известил о пришедшем сообщении. 18:34. Бакуго: я забыл несколько баллончиков под диваном из-за тебя потому что ты разбросал их в первый день по всей квартире Тодороки, вообще-то, ничего не разбрасывал, но решил, что у него есть более важные дела, чем доказывать Бакуго его неправоту — например, смотреть в стену. 18:35. Бакуго: можешь притащить их сюда? *отправлены координаты* Тодороки, просмотрев по карте, постучал пальцами по панели телефона — до указанного места идти не меньше часа, а прогулка под луной в четвертом районе не вызывала нежные трепетания в груди.

18:38. Я: Буду через час.

На стену, подумал Тодороки, поднимаясь с дивана, у него еще найдется время посмотреть. Спросите его, почему он решил пройти половину города, чтобы принести Бакуго баллончики (их использование, кстати, запрещено, потому что приносило вред государственной собственности), он бы не ответил. Возможно, дело было в безделии или в том, что перспектива и дальше просматривать государственные сайты, пополняя аккаунт баллами, рождало в груди мелкие, почти неосязаемые всполохи бешенства. Или, может, его совсем чуть-чуть интересовало, что Бакуго собирается делать этими баллончиками… то есть понятно что, просто… Тодороки вышел из квартиры, захватив с собой наплечную сумку, валяющуюся в углу комнаты, в которую сложил два новых баллончика (он надеялся, что ничего не перепутал и нашел-таки нужное), и направился к лестнице. Ему пришлось идти через главные районы, поскольку указанное место находилось южнее рынка и представляло из себя заброшенные здания со снимков со спутников. Тодороки, просматривая ближайшие фотографии с места, смог увидеть несколько разбитых машин... Бывшая автостоянка? Через час Тодороки, держа в руках телефон, пытался отыскать нужное место, находящееся среди близко расположенных заброшенных высотных домов. Из-за севшего солнца идти по разбитому асфальту было так же неуютно, как и спускаться в глубокую темную пещеру без фонаря. С некоторых стен домов на него смотрели удачно нарисованные граффити даже по меркам человека, видевшего их всего-то пару раз и мало интересовавшегося уличными творениями, считая их ушедшими в далекое прошлое. Тодороки, завернув за один из таких домов, услышал громкие голоса и музыку. Он, чуть замедлив шаг, прислушался (пару дней назад, возвращаясь из клуба на рассвете, он едва не напоролся на неприятности — несколько пьяных мужчин, пустыми глазами всматривающихся в него и тихо переговаривающихся, не могли ими не быть; Тодороки тогда сделал крюк, чувствуя за собой слежку и смутно осознавая, что накручивает себя). Среди разбитых машин, на половине из которых отсутствовали колеса и рамы (наверняка внутренности не были богаты разнообразием), он увидел компанию молодых людей. В центре на земле стоял светодиодный шар, работающий от аккумулятора и светящий разноцветными огнями во все стороны, отчего на близко расположенных недостроенных домах вырисовывались кругло-овальные фигуры. В неярком свете он различил Бакуго, сидевшего на багажнике и орущего на сгибающегося от хохота Каминари, разлившего пиво из бутылки. — О, Тодороки! — закричал Каминари, увидев его, замершего на месте; к Тодороки мгновенно было обращено несколько пар глаз. Тодороки подошел к компании. Один парень со странными, черно-зелеными волосами убавил громкость музыки, доносящейся из колонки, подключенной к телефону. — Я принес баллончики, — обратился он к Бакуго. — Ты теперь можешь официально считаться нашим спасителем, — засмеялся худощавый парень с темными волосами до плеч. — А Бакуго… эээ… какой антоним у спасителя? — Разрушитель? — предположила розововолосая девушка, сидящая на бампере грузовика и махающая ногами, отчего те бились о железо. — Я щас в вас кину что-нибудь! — пригрозил Бакуго кулаком и чуть не свалил стоящую рядом бутылку. — Ты бы мог кинуть баллончик, но ты его забыл, — подмигнул ему Каминари, чем заставил лицо Бакуго покраснеть то ли от злости, то ли еще от чего. Тодороки молча наблюдал за разворачивающимся спором, который выглядел до странности домашним. — Привет, я Мидория, — поздоровался с ним невысокий парень с черно-зелеными волосами и мило улыбнулся; веснушки на его щеках придавали ему по-детски наивный вид, тогда как ширина сильных плеч — совсем наоборот. — Тодороки. — Извини за это. У нас тут бедлам и разруха. Что-то наподобие малобюджетных посиделок в клубе. — Он, улыбнувшись, почесал затылок. — «Посиделок», блять, — мерзко засмеялся Бакуго. — Ты из какого выбрался века, Деку? Мидория закатил глаза. — Он бывает невозможным, но к этому привыкаешь. Новый знакомый располагал себе. Дело было не в открытости и дружелюбии, которыми впечатлил Киришима, и не в легкости характера, как у Каминари, а в каком-то необъяснимом ощущении комфорта и излучаемого уюта. Он перевел взгляд на других ребят, которых Мидория поспешил представить, указывая рукой. Тодороки сквозь крепко замотанный эластичный бинт на его левой руке смог различить очертания точно такого же ИРСа, как и у него. Ашидо, девушка с розовыми волосами (Бакуго говорил что-то про его волосы, ну правда…) и висящим на шее профессиональным фотоаппаратом, приветливо помахала ему рукой, тогда как другая, с короткой темной стрижкой — Джиро — отсалютовала бутылкой пива. Сэро, занимающийся тем, что настраивал шар, кивнул ему. — Оставайся с нами! — предложила Ашидо, хватая Тодороки за плечо и настойчиво утягивая его к центру всеобщего веселья (даже если бы Тодороки захотел вырваться и побежать в сторону квартиры Бакуго, он бы в любом случае не смог этого сделать, поскольку хватка на плече оказалась настолько сильной, что он засомневался, что столь хрупкая на вид девушка могла быть ее причиной). — Бакуго не предложит, потому что он дурак. — Последовавшее громкое «заткнись!» потонуло в звуках электрогитар. — Поэтому вот, представляешь, это приходится делать мне. — От твоего светового шоу я чуть не ослепла, — сказала Джиро, показывая на шар. — Каюсь-каюсь, — засмеялся Сэро и повернулся к Тодороки, смотрящему на то, какие фигуры создавала лампа. — Когда торчишь в серой зоне больше месяца, чем только не займешься. Хотя у Каминари получилось бы лучше. — Не, я занимаюсь только тем, что продается, — отмахнулся Каминари. Тодороки поднял голову, всматриваясь в добродушно улыбающегося Сэро. Попытки соединить образ Сэро с теми, кого Тодороки видел в качестве граждан, пребывающих в серой зоне, заканчивались ослепительным провалом. Образы убийц, насильников и воров, чей рейтинг опустился ниже десяти баллов без возможности получить их любыми другими способами, кроме несовершения других нарушений, представлялись в его голове. В стенах собственной квартиры, больше кажущейся тюрьмой, было не много способов набрать баллы — не выходи из комнаты и постарайся не умереть с голоду до тех пор, пока те не переползут порог в десять. Сэро не был похож ни на один карикатурный образ. Тодороки бы впал в привычное состояние недоумения и предпринял всевозможные попытки держаться от Сэро как можно дальше (например, поспешил бы удалиться отсюда), если бы только прибыл в Трайтон. Сейчас, когда шел одиннадцатый день его пребывания (заключения) в городе, в котором все шло наперекосяк (возможно, наперекосяк все шло не только в этом городе), лишь пожал плечами, мол понятно, бывает. — По крайней мере, ты смог из нее выбраться, — сказал Тодороки, крутя в руках бутылку и не замечая, как за его реакцией внимательно следил Бакуго. — Вечер в мою честь! — объявил Сэро. — Ты там не сильно обольщайся, — ткнул его локтем в бок Каминари и потянулся к очередной бутылке. — Еду, которую я тебе таскал, вернешь с процентами. — Могу вернуть лампами. Тодороки не планировал проводить вечер (и ночь? они собирались вообще расходиться?) в компании малознакомых пьющих людей с громко орущей музыкой, но… он и не был против такого развития событий? Друзья Бакуго не казались опасными людьми, готовыми вспороть живот за любое непонравившееся слово, да и подобия нормального общения ему не хватало (он не был особо общительным парнем, однако летающие по кругу мысли об одном и том же заставляли неосознанно тянуться к людям — кто бы, блин, мог подумать, — чтобы ненадолго очистить голову от фонового волнения). — Так ты сегодня мотался к нам? — поинтересовался Каминари, налегающий на пиво, у Бакуго. — Ага, — кивнул он, смотря на камни под ногами через отражение в полупустой бутылке, отдающей салатовым. — Отдал Шинсо, так что посмотрите, когда просохнете. — Нашел что-то новое? — спросил Мидория. — Говорю же, посмотрите, — повторил он, косясь на Тодороки. Тодороки ясно понимал, что причиной недомолвок был он. Ему все же не следовало задерживаться здесь; голова забилась тревожащими мыслями о собственной неуместности где-либо. Когда он выпрямился, чтобы встать, Мидория положил руку на его плечо и ободряюще улыбнулся. — А сам-то он где? — спросила Ашидо, настраивая фотоаппарат. — Да ты затащи его сюда сначала, — закатил глаза Каминари. — Наверняка на базе торчит. Маякните ему, что ли. — Так мы уже. — Ему одного раза мало, чтобы задницу со стула поднять. Мидория вытащил телефон, чтобы написать ему сообщение; Тодороки краем глаза увидел длинную переписку, наверняка уходящую в пару лет, показавшуюся контрастной: множество эмоджи от Мидории и довольно сухие сообщения с точками от незнакомца. Из колонки послышались ритмичные переборы струн, откликающиеся в груди глухой вибрацией и гудением в ней же. Тодороки, уже начинающий привыкать к подобному — неделя работы в клубе давала свои плоды. Он спросил, где они нашли такую музыку, и Мидория ответил, что ее записала Джиро. — Да, — произнесла она, неловко накручивая короткие волосы на палец. — Я немного занимаюсь музыкой. — Джиро дает уроки детям из второго и ответственна за музыку в нашем театре, — объяснил Каминари. — Хоть этот театр и полное захудалое дерьмо. — Спасибо, что так приятно отзываешься о моей работе. — Надулась Джиро и сложила на груди руки, задевая стоящую рядом бутылку локтем. — Да ты же сама так считаешь. — Подмигнул Каминари, кивая в такт барабанам и уворачиваясь от полетевших в него орехов. — Джиро, не разбрасывайся едой, ну ты что, — заныла Ашидо, забирая пакет орешков подальше от подруги. — Как тебя только твой парень терпит, — фыркнула Джиро, отворачиваясь в сторону. — Кстати, а он где? — спросила Ашидо, крутя головой по сторонам, и, включив фотоаппарат, плюхнулась рядом с Тодороки. — У Эйджиро сегодня смена в ночь, — ответил Каминари, делая несколько больших глотков под озадаченным взглядом Бакуго, заметившего выстраивающийся возле него нестройный ряд бутылок. — Эйджиро? — спросил Тодороки, повернувшись к Ашидо, поднявшей фотоаппарат к лицу и смотрящей в видоискатель. — Киришима, — пояснила она, делая снимок надувшейся Джиро. — У них тут с Каминари любовь до гроба из разряда «называй меня по имени» и «знай мое расписание». — Это слишком слащаво даже для тебя, — нахмурился Каминари, вытирая губы рукавом мятой рубашки. Тодороки догадался, чем было вызвано его смущение на рынке при взгляде на них двоих. Завывающий прохладный ветер гулял по рядам выстроенных машин и ударял в спину, отчего приходилось плотнее укутываться в теплые вещи. Тодороки не пожалел, что захватил с собой толстовку Бакуго, на исходящий запах дыма которой он уже не обращал внимания. Опускающаяся ночь затемнила небо, отчего то стало практически черным. Тодороки не помнил, когда в последний раз находился под открытым небом так поздно (его возвращения домой, когда часы на телефоне показывали пятый — иногда шестой — час утра, ничего общего с этим не имели). — …стоит мужик возле прилавка и хочет купить батарейки. Я ему говорю, вот батарейки, возьмите, могу продать даже по скидке, а он смотрит на меня, смотрит, выхватывает эти чертовы батарейки и уносится, — рассказывал Каминари. — Ох, тебя обокрали, — сочувственно произнес Мидория, подставляя руки под яркий свет маленьких прожекторов и вдохновленно наблюдая, как разноцветные круги скакали по его ладоням. — Ну, я надеюсь, он будет не сильно разочарован, когда удостоверится, что те не работают, — засмеялся Каминари. — Ты идиот, — пробормотала Джиро, меняя музыку в колонке; раздался сольный перелив электрогитары, высокими аккордами прокатившийся по бамперам машин. — Ты совсем спятил? — Бакуго, опершийся локтем о колено, нахмурил брови. — Ты на хрена продаешь такой товар? — Вообще-то, дорогой мой друг Бакуго, — Бакуго скривился на его пьяных словах, — я его не продавал. — Ты пытался впарить его, ты сам сказал. — Я пытался продать его по скидке. Кто будет продавать товар по скидке на нашем рынке? Тодороки покосился на Каминари. — Ты продал мне телефон по скидке. — Нет-нет, друзей друзей я не надуваю! — Во-первых, этот телефон ты продал не ему, а мне, — произнес Бакуго, размахивая руками и едва не расплескивая пиво, — во-вторых, этот двумордый мне не друг. Тодороки не испытывал грусти от того, что Бакуго не считал его другом. Потому что Тодороки тоже не считал Бакуго другом. Их отношения все еще держались на взаимовыгоде, о какой дружбе тут могла идти речь? Может, просто иногда Бакуго оставлял ему чуть больше порции еды или Тодороки, получив второй ключ, старался возвращаться тише, чтобы не разбудить его. — Вы живете вместе почти две недели и ты даже устроил Тодороки на работу. — Мидория чуть склонил голову на бок, внимательно смотря на стучащего по бамперу ногой Бакуго. — Мне просто нужен сраный рейтинг, ясно?! — Ты все еще не пере… — Нет, блять! Заткнись! Повисшая пауза застала врасплох. Сначала Тодороки думал, что Бакуго хотел выбраться отсюда, но чем дольше он жил и общался с ним, тем больше убеждался в том, что это было не так. Однако и понять, устраивала ли его жизнь в Трайтоне, Тодороки не мог. Будто он не испытывал дискомфорта от пребывания в четвертом, но все же что-то в его поведении не позволяло во всеуслышанье заявить, что претензий к его текущей жизни у него не возникало. Будто тот находился на двух полюсах, с одной стороны нейтрально относящийся к своему социальному статусу, а с другой тихо ненавидевший его. — Тодороки-и-и, оно не отравлено, — произнесла Ашидо, нарушившая молчание. Она, заметившая, что тот так и не притронулся к бутылке, указала на нее пальцем. — Я не пью пиво, — ответил он, болтая бутылку. — Ой, да брось, ничего не случится. — Замахал рукой Сэро. — Ты только что заявил, что был в серой зоне. С твоих слов «ничего не случится» звучит крайне сомнительно, — усмехнулась Джиро, посматривая на небо. — Вы теперь всю жизнь будете меня этим попрекать, да? — засмеялся тот, не испытывая неловкости. — Да он все равно этого не сделает. — Бакуго, чуть успокоившийся после эмоционального порыва, сощурил глаза и наклонился вперед; пусть их с Тодороки разделяла пара метров, тому все равно показалось, будто он нависает прямо над ним. — Слишком трясется за свои баллы. — В свете последних событий я могу сказать то же самое о тебе, — ответил Тодороки, смотря на содержимое бутылки через узкое горлышко. — Эй, это не я смотрю хреновы гражданские каналы. — Бакуго нахмурился и в гневе выпятил нижнюю губу. — Это не я привел в дом выходца из Лэдо и положил его на диван, — Тодороки пожал плечами; споры с Бакуго никогда ни к чему не приводили (тот не успокаивался до тех пор, пока последнее слово не оставалось за ним; но все вокруг (ладно, только Тодороки) знал, что победа за ним). — Этот диван жутко неудобный, — тихо произнес Сэро, повернувшись к Джиро. Та согласно закивала. — Ну так давай. — Бакуго спрыгнул с машины и встал напротив Тодороки, на которого смотрел сверху вниз. — Давай пей, в чем проблема? Тодороки поднялся тоже, вставая к нему практически вплотную под заинтересованные взгляды друзей. Мидория, сидящий рядом, покачал головой и притронулся к своей выпивке. Проблем, очень хотел сказать Тодороки, никаких не было, поэтому, глядя в прищуренные в немом вызове глаза, обхватил губами горлышко и сделал несколько больших глотков, морщась от горькости вкуса. Он выпил половину бутылки под одобрительный галдеж Ашидо и Каминари и осознал, что добровольно, поддавшись на провокацию, нарушил очередное правило. Общение с Бакуго до добра довести не могло, но отчего-то видя, как на глубине его глаз оседало замешательство, тесно переплетенное с одобрением, чувствовал отголоски прорастающей гордости за самого себя. Это было странно, это пугало, но все же… Где-то на фоне раздалось громкое и звучное «щелк». Бакуго, приподняв подбородок, хмыкнул и, засунув руки в карманы, отвернулся. — Отвратительно, — произнес Тодороки, смотря на бутылку со слезшей этикеткой. Все же он думал, что пиво более приятное на вкус. — Предпочитаешь что-то посолиднее? — спросил Бакуго, наблюдая за тем, как напившиеся друзья повставали с насиженных мест, принимаясь выполнять подобия движений, похожих на танцевальные. — Я пробовал только коньяк и вино, так что понятия не имею, — честно ответил Тодороки, услышав сорвавшуюся с губ насмешку. — Так ты Тодороки Шото, — сказала Ашидо, смотря на получившуюся фотографию двух парней, вокруг которых искрило напряжением; их имена неярко выделялись над головами. — Надеюсь, ты не родственник Айзавы… — Нет, — ответил Тодороки. — Ты же сейчас не пыталась провести очередной эксперимент, да? — покосился на подругу Каминари и указал большим пальцем на Тодороки. — Я на память! — надула губы Ашидо, бережно обхватывая фотоаппарат. — Бакуго, ты обещал мне поздравительное граффити! — крикнул Сэро, двигая руками наподобие волн. — Я нарисую тебе на стене гроб, — хмыкнул тот (Сэро не оценил) и, схватив свой рюкзак и сумку, которую притащил Тодороки, направился к не разрисованному участку стены. Тодороки сел на свое прежнее место, поставив бутылку на землю и поглядывая на то, как Бакуго вытаскивает баллончики с краской и задумчиво чешет затылок. — Он умеет рисовать граффити? — спросил Тодороки у Мидории. — Угу-угу, — закивал тот головой и показал пальцем на красочные рисунки на домах. — Многие из них он нарисовал. Стены домов были исписаны когда-то яркими граффити, потускневшими от дождя и пройденного времени. Некоторые из них оказались перекрыты другими, насыщенными и выглядящими более концептуально сложными по сравнению со старыми работами. Множество надписей, в которых сквозил вызов и призыв к анархии, приобретали заковыристую форму выражения, отчего Тодороки приходилось напрягаться, чтобы различить в них знакомые буквы. Ему в глаза бросился серый, выцветший город, черные клавиши с руками над ними, закованными в наручники, желтое море бабочек, разлетевшихся в разные стороны и находящих своих собратьев на рядом расположенных зданиях, красный, расколотый череп, изо рта которого вытекала кровь, зеленое изображение неспокойных мыслей, принявшее форму улетающего духа, розовое сердце с болезненно нездоровыми артериями, вокруг которого собрались птицы, а также темно-сиреневое непонятное нечто, идущее по цепи на задних лапах и держащее в руках готовую вот-вот сломаться палку. Тодороки смотрел на рисунки, по которым скользили разноцветные огни, и чувствовал поднимавшееся восхищение глубоко внутри. За вандализм в его городе полагались штрафы, и он не должен был чувствовать ничего, что могло иметь хоть какое-то отношение к эстетическому чувству прекрасного, но он, глядя на уличные картины, не думал ни о чем, кроме того, что у Бакуго очень, очень хорошо получается. — Это… очень здорово. — Ха-ха, скажи об этом Бакуго, — широко улыбнулся Мидория. — Он, конечно, наорет, но ему будет приятно. Как тебе здесь? — участливо поинтересовался, наклоняясь ближе, чтобы его было лучше слышно из-за рева гитар. — Поначалу хочется ночевать на станции, ожидая поезда. — Примерно это я испытал, когда Бакуго повел меня в четвертый район. — Это правда ужасно, — широко раскрыл глаза Мидория и вздохнул. — Но вскоре начинаешь к этому привыкать. Тодороки сомневался, что к такой жизни можно было привыкнуть — это больше походило на выживание. — Сначала ты видишь разницу между Лэдо и Трайтоном и думаешь о том, как бы набрать семьдесят баллов, чтобы подать прошение о пересмотре дела, но затем начинаешь осознавать, что, вернувшись в Лэдо, потеряешь возможность вот так сидеть с друзьями. Тодороки огляделся по сторонам, в который раз бросая взгляд на разбитые машины — тени от них пугливо ютились под светодиодными лучами; на полуразрушенные изрисованные дома, в которые заходить он не рискнул бы даже будучи пьяным; на виднеющиеся из-за рядом расположенных зданий силуэты других, жилых, в бедно обставленных комнатах которых спали жители четвертого района. У Мидории имелось довольно странное понимание ценностей. Но возможно (возможно), Тодороки в малой степени понимал, что он имел в виду. В Лэдо многие вещи были под запретом (сейчас бы куда более совершенная система уже оштрафовала их за распитие спиртных напитков, за нарушение комендантского часа, за громкое прослушивание незарегистрированной музыки и, наверно, за что-то еще, что Тодороки не бросалось в глаза), тогда как в Трайтоне присутствовало какое-то подобие свободы. — Как ты оказался здесь? — спросил Тодороки, повернувшись к Мидории, из-за упавших на него теней казавшегося взрослее. — Не уследил за баллами, — ответил он, поднося к губам бутылку. — Потерял здесь, там, что-то вышло из-под контроля, перешел дорогу не там. Наверно, столь жесткие ограничения придуманы не для меня. — Он легко, добродушно засмеялся, отчего под глазами появились лучики. — Я думаю, ты бы мог вернуться. То есть… — Тодороки нахмурился, пытаясь подобрать слова; если бы он встретил Мидорию в городе, то причислил его к тому, кто жил во втором, — если бы захотел, ты бы вернулся. — Я не хочу. — Мидория поставил пустую бутылку на землю, опираясь руками о колесо и поднимая голову, чтобы всмотреться в непроглядно темное небо. — Но я скучаю по маме, — уже с грустью добавил он, стягивая губы в прямую линию. Тодороки приложился к бутылке, скрывая отобразившееся на лице удивление в больших глотках. Он видел людей из первого и второго, алчно желающих получить баллы, чтобы заработать повышение, лучшие блага или наконец попасть в современный, престижный город, в котором было больше возможностей (зачем далеко ходить — Тодороки сам был таким). Поэтому столь странная позиция поднимала в нем горы вопросов, на вершинах которых оседали и поднимались новые, образуя то ли непроходимый горный хребет, то ли уходящие вверх столпы. Мидория, посмотревший на время на телефоне, поднялся и обратился к танцующим (напоминало пляски смерти) друзьям: — У меня смена завтра, не хочу возвращаться под рассвет. — Да оставайся, можешь поспать вон в той машине. — Каминари, еле стоящий на ногах, показал на машину без окон и дверей. Мидория не оценил идею друга и помахал остальным. Тодороки кивнул ему в знак прощания, после чего был резво поднят с шины и потащен Ашидо к компании. Вскоре из-за домов начал заниматься рассвет, неясным желтым цветом обволакивая землю и разбитые машины. Тодороки, сидящий на пыльном колесе и слушающий байки Каминари о своей работе (ему казалось, что тот многое приукрашивал), думал о том, что последнее, что могло случиться в его жизни — подобное. Он, изредка улыбаясь из-за комментариев друзей Бакуго, взгляд которого иногда ловил на себе (тот старательно делал вид, что Тодороки его не интересует), удивлялся; он и в кошмарном сне не мог представить, что происходящее будет оплетать его сердце лоскутами теплого уюта. Компания, заметно уставшая по сравнению с началом вечера, рассредоточилась. Тодороки, сидящий рядом с Джиро, поставившей тихую, лиричную музыку, смотрел на курившего возле нарисованного граффити Бакуго. — Черт, — произнесла Джиро, когда колонка издала пиликающий сигнал и разрядилась. Она глубоко вздохнула, откладывая ее на лежащий на земле бампер в кучу к пустым бутылкам. — Мне понравилась твоя музыка, — поделился Тодороки, заставляя Джиро смущенно изогнуть уголки губ. — Ха, это потому что ты наверняка не слушал нелегальщину. Мидория рассказывал, что у вас там все прям совсем строго. Тодороки согласно кивнул. Никто не запрещал слушать то, что нравилось, и люди были вправе слушать то, что хотели, с грустью (или нет) смотря на уменьшающуюся позицию в рейтинговом списке. У Тодороки был единственный знакомый, который не мог подняться выше семидесяти лишь потому, что постоянно скачивал что-то запрещенное. — Если бы я родилась в Лэдо, наверно, вылетела бы еще ребенком. Хотя не то чтобы здесь у меня много возможностей для самореализации. — Ты ставишь музыку в театре и даешь уроки. Для сравнения: я работаю в клубе, в котором каждая моя ночь рискует стать последней. — Ай, фигня. — Помахала та рукой. — Ой. Я не хочу сказать, что это все фигня, просто… — Джиро тяжело вздохнула, хватая валяющуюся ветку и начиная выводить ею неровные круги на земле. — Никому не нужна моя музыка. Она никогда не пройдет порог и не будет транслироваться на широкую аудиторию. То есть она-то и так ни на какую не транслируется. Это угнетает. — Ты живешь во втором районе? — Тодороки спросил об этом быстрее, чем успел подумать; в конце концов, он мог неосознанно обидеть Джиро. Но у нее есть доступ в театр, она сочиняет музыку, значит, он наверняка догадался верно… — Ага. Вырисовываемые круги становились все толще и жирнее, пока тонкая палка не сломалась под напором Джиро. Она обхватила запястье левой руки, под черной завязанной банданой которой находился ИРС, и посмотрела на курящего Бакуго, закончившего граффити несколько минут назад и теперь критично глядящего на изображение. Тодороки был впечатлен, очень (хоть и не должен был, потому что нельзя и запрещено, но отчего-то хотелось засунуть эти запреты в ящик) и желал подойти и посмотреть на них вблизи, прослеживая каждую линию; яркая стая птиц, взметнувшаяся в небо, оседала на сетчатке разноцветных глаз. — Я немного завидую Бакуго. — Джиро чуть заметно улыбнулась, потирая запястье. — Он имеет смелость делать то, что хочет. Тодороки сомневался, что это называлось смелостью. Бакуго продавал наркотики, жил в самом бедном районе, не имел нормальной работы и вообще… Тодороки смотрел на Бакуго и думал, что тот по меркам Трайтона поступал смело. По меркам же Лэдо он вел себя, как последний дурак, игнорируя правила и законы, отчего страдали его баллы. — А мне, — продолжила она, переводя потемневший взгляд на начерченные линии, не заметив, как с ее руки спала бандана, оголяя кривые порезы, — приходится делать то, что пройдет порог. Иначе вылечу. Тодороки понимал ее беспокойство и ни в коем случае не осуждал ее, потому что сам был (и остается) таким. Наверно, думал он чуть позднее, когда Джиро уже поднялась, нервно заматывая запястье, что кому-то принять запреты было гораздо сложнее. Возвращались они с Бакуго рано утром. — Твои друзья приятные люди, — произнес Тодороки, когда они вошли в первый район, на улицы которого выползали жители, спешащие на работу. — Спасибо за то, что позволил остаться. — Я думал, ты свалишь в первые пять минут, — хмыкнул Бакуго, поправляя рюкзак, сползающий с плеча. — Я умею удивлять? Бакуго посмотрел на него, сощурив глаза. — Типа того. Как же все эти вечера для элиты под вино и коньяк? И рядом не стоят с заброшенной автостоянкой? — Я не был так часто на подобных мероприятиях. Но с заброшенной автостоянкой они рядом не стояли. — Тодороки чуть улыбнулся ему, сразу же отвернувшемуся. Они вышли на центральную площадь, от которой у Тодороки не осталось ни приятных воспоминаний, ни приятного впечатления. Смотреть на бюро, для которого он оказался слишком плох, ему было физически… противно? Неделю назад, когда его буквально вышвырнули из него, не предоставив помощи, он считал себя недостойным находиться в здании. Сейчас сюрреалистично казалось, что все было наоборот. Тодороки посмотрел на экраны, на которых еще недавно показывался провокационный жест, и спросил у Бакуго, залезшего в рюкзак в поисках сигарет. — Что насчет того случая? Ты не в курсе? Бакуго изогнул бровь, не понимая, о чем он, а потом заметил направление его взгляда и перестал рыться в рюкзаке. — Ну никто никого не поймал пока. А че? Уже ждешь, когда заголовки интернет-статей наполнятся информацией о тех недоумках? — Никто не будет пропускать такую информацию. — Тодороки застегнул толстовку выше. — На всех каналах и сайтах говорят о том, как у нас… вас… нас все идеально. Никаких недовольств быть не может. Бакуго недовольно цыкнул и, убрав руки в карманы, ускорил шаг. В третьем районе они оказались тогда, когда начали работать магазины. — Урарака раньше девяти не откроет, — пожаловался Бакуго, смотря в сторону пройденного второго района. — Купи в любом магазине здесь, — предложил Тодороки. Тодороки перестал обращать внимание на то, что не высказывает недовольство из-за пристрастий Бакуго и даже поддерживает его посягательства на чистоту воздуха и здоровье окружающих людей. — Здесь продается паленая херня, которую курить невозможно. — Бакуго нахмурил нос, скользя пальцами по лямке рюкзака, и, чертыхнувшись, направился в ближайший магазин. Тодороки простоял один недолго: двое уличных пьяниц, шатающихся из стороны в сторону, не упустили возможности привязаться к нему с неуместными расспросами о деньгах и лишней бутылке. Тодороки смотрел на них, надменно сжав губы, и пытался придумать, как от них отвязаться без потери баллов; они, еле стоящие на ногах, вряд ли могли причинить ему вред, потому что даже языком ворочали с трудом, но все же иметь с ними… Тодороки пришлось отскакивать назад, уклоняясь от появившейся из рукава ржавой наждачки. — Карманы... наружу, — пробормотал тот, кто держал в руке сомнительное оружие. Тодороки мог бы свалить от них куда подальше, но, во-первых, ему не позволяла гордость, во-вторых, Бакуго, который продолжал торчать в магазине, и, видимо, поторапливаться не собирался. — Вы-во-ворачивай. Тодороки было нечего выворачивать, но говорить об этом пьяницам он находил ниже собственного достоинства. Он почувствовал тяжелую руку на плече и краем глаза увидел пистолет, направленный на вмиг протрезвевших мужчин. Они испарились быстрее, чем Тодороки успел моргнуть. — Спасибо, — поблагодарил он, повернувшись к Бакуго, убирающему пистолет за пояс. — История повторяется. — Она повторяется, потому что ты идиот. — Бакуго открыл рюкзак и принялся рыться в нем. Он достал искомое и протянул Тодороки. — На. Бакуго положил в вытянутую руку Тодороки (он сделал это по инерции; тело не слушалось) складной нож. Вибрация на запястье известила о двух потерянных баллах за ношение оружия. — Зачем ты мне его дал? — слова, сорвавшиеся с его губ, прозвучали жалко. — Чтобы такие отбросы не прикапывались к тебе каждый раз. — Бакуго, довольный собой, достал пачку сигарет. — Потрясешь ножом перед ними, и они сразу отвалят. — Оружие запрещено. — Тодороки смотрел на стиснутый нож, опустив глаза, и чувствовал поднимающуюся из глубин злость. Несчастные два балла, ради которых он стойко терпел новости и все транслируемые передачи, встали перед ним неоновыми цифрами и погасли на его глазах, словно отключили воображаемое электричество в его голове. Вторая неделя, прошедшая без штрафов, не успела толком начаться, как подошла к концу, отправляя Тодороки на старт. — И что? — Бакуго чиркнул зажигалкой и поднес ее к сигарете, зажатой в зубах. — И что? — Тодороки опустил руку, борясь с желанием вырвать из изогнувшихся губ сигарету и кинуть ее в лужу. — У меня слетели баллы из-за тебя. — Они слетели только один раз, больше такой херни не будет. — Ты понимаешь, как долго я зарабатывал их? — Блять, ты совсем долбоеб?! — Бакуго высунул сигарету изо рта, так и не вдохнув дым. — Я только что дал тебе оружие, чтобы ты не подох на дороге! — Я не просил тебя об этом, — сказал Тодороки и сжал в немом гневе зубы. — Я не могу заработать эти чертовы баллы так же просто, как и ты. Подумай, прежде чем делать что-то. Челюсть Бакуго заходила под расползающейся яростью. Сигарета в его пальцах сломалась, табак посыпался на тротуар. Тодороки показалось, что он врежет ему и оставит валяться посреди района с разбитым носом. Бакуго схватил его за предплечье, заставляя Тодороки стиснуть зубы от резкой боли, и потащил его к противоположной стороне дома, на которую не выходили окна. — Отпусти меня. — Заткнись. Заткнись, ебаный мудак. Как только они оказались вдалеке от любопытных глаз, Бакуго припечатал Тодороки к стене, отчего тот ударился о нее плечом. Он достал из рюкзака полупустой баллончик и, нервно встряхнув его, принялся вырисовывать на стене кривые линии. — Давай, — произнес он, кидая баллончик в сторону, отчего тот, покатившись, врезался в мусорный бак. — Что? — Снимай напульсник, кидай на меня штраф за порчу городской собственности. — Бакуго подошел к нему, вставая нос к носу, нахмурил лоб и толкнул в плечо, отчего тот ударился о стену. — Вернешь свои сраные баллы, вперед! Тодороки вздохом подавился от возмущения. Он смотрел на пролегающую нахмуренную полоску бровей и искривленные в презрении губы, пока самого охватывал жар из негодования и нарастающей злобы. — Я не буду этого делать, — ответил он, отталкивая нависшего Бакуго. Одна только мысль о штрафах вызывала тошноту; он испытывал нехватку баллов, но он не опустится до подобного. — Что не так?! Считай, что я возвращаю тебе часть твоих! — Это твои баллы, Бакуго, я не собираюсь их отнимать у тебя. — Тодороки раздражался, наполняясь злобой, от которой становилось тяжело дышать, будто та перекрывала кислород и забиралась в легкие непроходимыми джунглями. В круговороте гнева он не мог понять, что бесило его больше: то, что Бакуго предлагал свои баллы, или то, что их предлагал именно он. — Я сказал, что можешь считать их своими! — Ты считаешь, что я действительно могу взять и донести на тебя? Как те из первого? Считаешь, что я такой же, как они? Бакуго несколько раз раскрыл рот в попытках подобрать слова, пока его взгляд метался со стены на оскорбленного Тодороки. — Ты только что устроил истерику из-за баллов, — уже тише произнес он. — Но это не означает, что я готов штрафовать тебя! Они важны для тебя! И даже если бы не были важны, я бы все равно не стал этого делать! Тодороки выходил из себя столько же раз, сколько раз наступал високосный год, поэтому его эмоциональный порыв поразил не только Бакуго, распахнувшего глаза, но и самого Тодороки. Тодороки очень устал. Устал от низкого рейтинга и невозможности его быстро и безболезненно поднять, от устройства Трайтона, которое рушило его представление о мире, сводило с ума негласными правилами и установленными порядками, не входящими ни в одно адекватное видение светлого будущего. Тодороки казалось, что за две неполные недели он прожил вторую жизнь, проведенную в гротескной преисподней без права на амнистированное перерождение. — Почему у вас происходит… все это? — Тодороки потерянно смотрел на носки своих посеревших кроссовок, таких же грязных, как и улицы Трайтона. — Что я вообще должен делать? — произнес он, прикрывая глаза рукой и стискивая зубы от непонимания и невысказанной обиды. Бакуго, стоящий напротив него, озадаченно смотрел на исказившуюся полоску тонких губ. Раздался телефонный звонок, и Бакуго, отвернувшись, принял вызов. Некоторое время он молчал, а потом, услышав что-то, произнес: — Вы идиоты? Что значит вы пропалили сигнал?