Хорошо беспросветно

Джиро с детства любила музыку. То, что она могла создавать свои маленькие миры благодаря переливам струн или перебору клавиш на старом синтезаторе, казалось ей удивительным и поражающим воображение. Вроде бы ничего фэнтезийного или близкого к нему, всего лишь бесконечное совершенство техники, постоянные репетиции и правильно настроенные инструменты, но в голове маленькой Джиро все это представлялось едва ли не билетом в параллельный мир из многообразия звуков и их переливов. Ее родители сочиняли музыку, продавали ее и исполняли заказы для набирающих популярность исполнителей, общаясь по видеосвязи, когда контакты с Трайтоном еще не были пресечены. Джиро, с детства наблюдающая за их работой, прониклась уважением к их труду и твердо решила, что пойдет по их стопам. — Хэй, Джиро, сочини что-нибудь мне, — попросил Каминари, когда они вместе возвращались из школы. — Не буду я ничего тебе сочинять, — пробормотала Джиро, сжимающая мозолистыми от игры на гитаре пальцами лямку рюкзака. Она только училась играть, и струны часто издавали подобие предсмертного рева — она ни за что не покажет свое исполнение до тех пор, пока не будет уверена в своем мастерстве. Через пару лет, когда ей исполнилось двенадцать, родителям Джиро, ранее не испытывающих проблем с деньгами, пришлось сократить свои расходы — поступило предложение о внесении закона, урезающего право на исполнение композиций, способных привнести в общество, стремящееся к соблюдению чистейшего порядка, раздор и смуту; посеять анархию в сердцах честолюбивых граждан и подняться на пьедестал свержения только-только начинающей развиваться системы индивидуального контроля, которая наверняка приведет человечество к стабильности и равноправию. — Да забудь, они не настолько тупые, чтобы утвердить такую идиотскую вещь, — отмахивался Каминари, сидящий за компьютером в своей комнате и закатывающий глаза при взгляде на нервно шелестящую тетрадными листами Джиро. Они оказались настолько тупыми, что приняли закон. Джиро слышала только доходящие до Трайтона отголоски волнений и читала о негодовании людей в соцсетях, но вскоре и они сошли на нет; возмущенные посты растворились на просторах интернета, и их место заняли все более насущные вопросы. Родители Джиро потеряли всех заказчиков и клиентов через полгода после принятия закона — многие из них, беспокоясь о своем имидже и рейтинге, отказались от их услуг. Джиро не понимала тогда, в чем была причина: то ли в музыке, то ли в личных обидах (ей иногда попадались посты, в которых пользователи негативно высказывались о тех, кто жил в Трайтоне). Родителям пришлось изменить свою деятельность и начать браться за все заказы, которые подходили под понятие того творчества, которое не способно отравить сердца слушателей; ничем не отличающаяся от другой музыки в Лэдо музыка выходцев из Трайтона особым спросом не пользовалась, что сказывалось на бюджете. Джиро болезненно восприняла новое возникшее правило и отказалась выбрасывать свои музыкальные коллекции — несмотря на то, что родители, искреннее волнующихся о ее рейтинге, настаивали на этом; стены было тонкими, а старушка с соседнего этажа еще не оставила мечту попасть в Лэдо. Каминари, этот дурак, которого она еще несколько лет назад встретила во дворе, таскал ей пиратские копии не выпускаемых альбомов на потрепанных флэшках. — Если тебя поймают, то у тебя будут проблемы. Каминари отмахивался и продолжал весело трещать о том, что Джиро когда-нибудь сочинит что-то крутое. Джиро ответила тогда, что сочинять что-то крутое ей не на чем, поскольку родителям пришлось продать музыкальные инструменты, чтобы покрыть расходы и расплатиться с долгами. Когда Каминари подарил ей гитару (очень крутую электро-гитару, которые не продавали в Трайтоне ни в одном офлайн-онлайн магазине), Джиро казалось, что это был самый счастливый момент в ее жизни. И, так уж и быть, она обняла своего глупого друга. После того, как ее родителям пришлось распродать все инструменты и окончательно завязать с созданием музыки — занятие совершенно не окупалось, лишь прожирало дыру в их без того малом бюджете — Джиро не брала в руки инструменты. Но как только она провела по струнам, просто чтобы вспомнить, каково это, ее пальцы, помнящие аккорды куда лучше, чем то, как держать ручку, повторили несколько из них, создавая нечто еще сухое и малозвучное, но от этого не менее чарующее. Джиро, последний год пребывающая в унынии, вновь почувствовала плещущие краски жизни, оплетающие ее блестящими лентами. После перехода в старшую школу ее жизнь особо не изменилась — она все так же дружила с Каминари, старательно училась (потому что родители разрешили оставить гитару только в том случае, если она будет хорошо учиться и следить за своим школьным рейтингом) и сочиняла музыку с текстами по вечерам, закрывшись в комнате и забыв про обед-ужин. Джиро хотела поделиться своим творчеством с другими. И пусть она никогда не сможет поработать с опытными музыкантами и исполнителями, это все равно нисколько не заставит ее отчаяться. В конце концов, публика Трайтона — такая же публика, все же гораздо меньшая, чем публика городов за морем, но... Джиро не отчаивалась, но все же иногда, когда ночь стучала в окна, не могла справиться с гнетущими мыслями о замке, висящем на воротах к поездам. На некоторых, особо скучных уроках, когда вдохновение захлестывало волнами, она писала тексты для песен, не переставая вертеть ручку между пальцев. Рифмы, с которыми у нее были проблемы, все не складывались, как бы она ни пыталась изменить написанный текст. Когда прозвенел звонок, она, откинувшись на спинку стула и свесив с него руки, потерянно всмотрелась в потолок. Джиро не сразу заметила подошедшую к ее столу розововолосую одноклассницу — Ашидо. — Ой, а можно почитать? — спросила она, выпячивая губы трубочкой и искоса посматривая на песню. — Я весь урок видела, как ты что-то пишешь, подумала, наверняка это рассказ или стихи, и, похоже, это стихи. Обещаю-обещаю, я не буду смеяться. Джиро сразу выпрямилась, отводя стушевавшийся взгляд в сторону и в неловкости прикрывая листок ладонями. — Это только черновик. И... они немного... категоричные. Если тебя это не интересует, то лучше не читай. — Все в полном порядке! Это же самовыражение и творчество, что может быть не так? — Ашидо широко улыбнулась и наклонилась к столу, чтобы прочитать строчки. Джиро никому не показывала свои наброски (да даже Каминари она позволяла увидеть только готовый вариант), но Ашидо казалась по-детски непосредственной и открытой, так что оно все само как-то... — Ва-а-а, это бесподобно! — произнесла она, быстро хлопая в ладони. Джиро не покраснела, но была близка к этому. — Спасибо... они еще не закончены, так что... — Покажешь, когда будут закончены? — воодушевилась Ашидо, резво наклоняясь к Джиро и задорно улыбаясь. Джиро кивнула. А потом слово за слово, шутка за шуткой и уже через месяц она вместе с Ашидо, Каминари и Киришимой (а еще Бакуго, с которым она предпочитала лишний раз не контактировать — тот пугал своей эмоциональностью и порой громкими высказываниями, к которым она, впрочем, вскоре привыкла) торчали на крыше, обедая во время большого перерыва. Джиро уже перестала закатывать глаза, глядя на Каминари, который смотрел на Киришиму так, будто тот был если и не целым миром, то как минимум его лучшей половиной. — Вы не будете участвовать на фестивале? — спросил Киришима. — Хрень, — вынес вердикт Бакуго, не отрываясь от своего ланч-бокса. — Как-то слишком категорично, — пробубнил Каминари, все же вспоминая, что на обеде надо обедать, а не пялиться на своего друга. — Джиро! Ты могла бы выступить со своими песнями! — предложила Ашидо, порывисто поворачиваясь к подруге. — Я думала об этом, но... — произнесла она, заглядывая в свой ланч-бокс, в котором остались одни овощи. — Не уверена, что справлюсь. — Пф, да не гони, — фыркнул Каминари. — Никто не выгонит тебя за плохое выступление. — За «плохое выступление», — передразнила друга Ашидо, корча лицо. — Кто так поддерживает? И что это вообще за настрой? — Ашидо повернулась к совсем поникшей Джиро, которой захотелось скрыться от друзей и еще раз все спокойно обдумать. Джиро подумала и решила — была не была. В конце концов, даже если она слажает, это не будет концом света (всего-то предпосылкой к нему). Джиро взяла себя в руки и кликнула на мышку, отправляя заявку на участие в концерте на школьном фестивале. Заявку приняли. Джиро, не помня себя от радости, готова была прыгать по комнате с гитарой на перевес. И да, она немного, самую малость попрыгала, после чего села за музыку и текст, потому что те должны были быть настолько идеальными, насколько могли быть. Проблемы возникли за час до выступления, когда сказали, что текст ее песни и музыка идут по тонкой грани по пути к штрафам, из-за которых может пострадать вся школа, если информация об этом дойдет до бюро. Джиро тактично посоветовали заменить слова и изменить музыку, сделав ее менее агрессивной, «ведь не дьявола же она собирается вызвать». — Удачи! Мы будем ждать твоего выступления! — пожелал Каминари перед тем, как под конец фестиваля пробраться в зал и занять места для всей компании. Джиро натянуто улыбнулась и направилась к куллеру, чтобы прочистить пересохшее от поднимающегося волнения горло. Когда она вышла с третьим пластиковым стаканчиком на задний, всегда пустой двор школы, то увидела сидящего на лавке курящего Бакуго. — Скажешь кому — прибью, — сказал он, выпуская дым прямо на нее. — Зачем ты вообще... ладно, не важно. — Джиро не так хорошо знала Бакуго, чтобы читать ему нотации; она слышала от Каминари, которому рассказал Киришима, что их общий друг когда-то ратовал за повышение рейтинга, подобно какому-нибудь вшивому фанатику (Джиро предполагала, что кто-то из них явно преувеличивал). Джиро села рядом, чертя носком кроссовки непонятные фигуры на земле. Джиро рассказала Бакуго о произошедшем, потому что если бы она этого не сделала, то наверняка бы взорвалась (холодная вода осталась безучастной к ее бедам). Она рассчитывала, что Бакуго наорет на нее или скажет что-то в своем духе, но вместо этого он, топча сигарету подошвой, произнес: — Если ты не готова отстаивать то, что тебе дорого, то нахуй оно тебе вообще надо. Джиро тогда, сидя на лавке, твердо решила, что ей это все очень и очень надо. А во время выступления изменила текст и сделала музыку более легкой. Никто подвоха не заметил, кроме самой Джиро, которая спускалась со сцены с давящим чувством кипятящей ненависти на саму себя, свою слабость и ясное понимание того, что она не готова. Уже дома, в глухую ночь, когда жалость к самой себе и к своей неспособности проявить характер и исполнить то, что она действительно хотела, Джиро, скрипя зубами, решила во что бы то ни стало выбраться из Трайтона, в котором ни она сама, ни ее музыка не были нужны. В других странах условия для музыкантов были гораздо лояльнее, чем здесь, будто верхушки с маниакальностью перекрывали кислород. Всего-то набрать больше восьмидесяти баллов и продержаться на них не меньше двух лет, не так уж и... сложно... Джиро посмотрела на свои шестьдесят три на запястье и сжала пальцами одеяло. Баллы набирались медленно, словно картина с тащащейся человеком загруженной под завязку телегой приобрела визуальное выражение. Джиро выполняла заказы, сочиняя то, что подходило под установленные нормы, и получала одобрение заказчиков. Родители, окончательно бросившие музыку, работали на ТЭС и гордились дочерью, упорно делающей шаги на пути к своей цели (пусть Джиро и чувствовала не высказанную ими тревогу). Джиро вступила в школьный музыкальный кружок, чтобы чаще мелькать на сцене, получая все больше одобрения за незатейливые стишки. Джиро становилась той, кого всегда презирала. Но если для того, чтобы встать на ноги и поделиться своей музыкой с миром ей придется до конца школы сочинять мерзопакостные стишки, она будет это делать. Джиро чувствовала, что ситуация в Трайтоне будет все сильнее ухудшаться, превращаясь в клоунское представление. Через полгода Каминари и Киришима оказались в третьем. Джиро восприняла их уход как личное, от которого хотелось спрятаться, забившись в угол. Вместо этого Джиро, вплавившись в подаренную Каминари гитару, продолжала делать то, что от нее хотели. Ее рейтинг к тому моменту перевалил за восемьдесят три. А условия для творчества, которое бы не создало проблем только-только укрепляющейся системе, возрастали, стягивая горло веревками и едва и не затягивая на шее петлю. С бантиком. Без бантика было бы не так эстетично, а музыка — это всегда эстетично, всегда затрагивает в душе тонкие струны (из овечьих кишок, как в старые-добрые). Наверно, создание второсортного дерьмеца, от которого тошнило саму себя, могло послужить оправданием во имя достижения благой цели. Потому что еще немного, еще чуть-чуть и Джиро наверняка сможет выбраться из Трайтона и уже никогда не будет писать то, против чего восставало ее незначительное существо. Она периодически навещала друзей, оказавшихся в третьем, общалась с Ашидо, пока Бакуго игнорировал ее за написание школьного гимна, выполненного по всем установленным критериям. С Бакуго, который все больше времени проводил с их одноклассницей — Ураракой — и все меньше контактировал с Ашидо, становилось невозможно общаться; да и Джиро сама избегала с ним контакта из-за ощутимого дискомфорта. Но рейтинг держался на стойких восьмидесяти вот уже почти год, так что все было не так страшно. То есть страшно, но в рамках разумного, когда еще без петель и порезанных вен. И где-то отдаленно, за рассыпающейся стеной из надежд на возможность быть услышанной и прогреметь если не на весь свет, то хотя бы на город переливами струн и текстами, которые она трепетно записывала в тетради и прятала в глубину шкафа ото всех, таились ее маленькие мечты. Время шло, и мечты скукоживались, приобретали болезненный вид, становясь белыми и обретая тонкую-тонкую прозрачную кожу. С тонкими венами, по которым бежала грязная кровь. В семнадцать Джиро смогла устроиться на подработку в единственный на весь город театр. Начала создавать благопристойные композиции для поставок после того, как один из композиторов был уволен за отголоски прозвучавшего непотребства. Родители гордились, оценки росли, рейтинг держался. Все в общем и целом было хорошо, разве что раздирающее на куски осознание собственной никчемности давило, но это так, мелочи. Со всеми это бывает, не стоит акцентировать на этом внимание, зато дальше будет лучше, нужно просто подождать еще год, а потом Джиро подаст прошение на перевод в Лэдо, а оттуда уже первым рейсом из страны. Самореализация, вообще-то, является одним из кирпичей в небезызвестной пирамиде Маслоу. Перед Джиро стояла пирамида Трайтона с потрескавшимися кирпичами и непрочным фундаментом, готовым разрушиться и потащить за собой не только пирамиду, но и вообще все. Гиперболизация в самом соку и высшая степень утрирования. Классика. Джиро хотелось смеяться (и, возможно, пару раз разбить гитару о стены), потому что то, к чему она так рьяно стремилась, утекало из ее рук. Буквально и нет. Новость о том, что часть жестких требований о творчестве переползает из Оши в другие страны, встретила Джиро тогда, когда она перелистывала тетрадь со стихами. Теми, которые должен был услышать весь мир. Джиро тогда подумала, что (не)долго сдерживаемое колесо покатилось. Джиро очнулась в больнице, когда запястье, стянутое бинтами, болезненно ныло. В голове стояла звенящая пустота, будто та была отправлена в космический хаос бороздить просторы соседних галактик. Джиро открыла отяжелевшие веки. Слабость растекалась по всему телу, жалила руки, казавшиеся слишком слабыми для того, чтобы в них могли существовать вены и перегонять по ним кровь. Кстати, о... Джиро увидела родителей, стоящих возле больничной койки. О, вот как. Джиро выписали из больницы через две недели после пройденного курса реабилитации и с назначенным курсом психотерапии. Больше всего Джиро веселило то, что попытка суицида была воспринята как аморальное поведение, повлекшее за собой штрафы. Ей, в общем-то, было уже плевать, поскольку — какое ей теперь-то дело до рейтинга? Спустя два дня после выписки — смешная шутка — испытательный срок был повышен с двух лет до трех, и порог с восьмидесяти скакнул до девяноста для перевода в Лэдо. Вряд ли существует место, в котором слухи разлетаются так же быстро, как и по школе. Разве что на рынке в четвертом, но даже там люди более тактичные. Изредка бросаемые на нее взгляды поначалу раздражали, после — стали привычными, а потом по школе пронеслась еще более увлекательные новости (спасибо большое, Бакуго) и всем стало плевать. — Надо бы зайти к Киришиме и Каминари, — предложила крутящая полупустой стаканчик с молочным шоколадом Ашидо, когда они сидели на лавке в центральном парке. — Давно не виделись с ними. — Я слышала, что Киришима нашел новую работу, — сказала Джиро, потирая запястье, обмотанное банданой; Джиро избегала друзей после своего неудачного побега из жизни и настоятельно просила Ашидо не сообщать им об этом. — Да-а-а, что-то очень мерзкое, — мрачно протянула Ашидо, придирчиво смотря на то, сколько осталось напитка. — Скучаю по нашим старым... ну, знаешь... — Ашидо широко улыбнулась и выкинула стаканчик в мусорку. Джиро тоже скучала. После окончания школы Джиро смогла вновь устроиться в театр в качестве помощника звукорежиссера, на этот раз не гонясь за баллами и мнимым шансом выбраться из Трайтона, отчего пожирающее отвращение к самой себе сбавило аппетит. Солнце ярче не вставало на рассвете и закат не окрашивался в ядреный красный. Серость с редкими проблесками была принята ею за стабильность. Подобие общения было восстановлено через пару лет, когда Ашидо затащила Джиро на странную пьянку в четвертом, перезнакомила ее с людьми (странно было увидеть среди них старых школьных друзей) и гордо заявила, что они собираются подорвать к хренам Трайтон. — Вообще-то, мы выступаем за диалог, — сказал Мидория, почесывая в неловкости макушку. Джиро тогда подумала, что очень зря они выступают именно за диалог, и вновь приложилась к бутылке. К сопротивлению она не присоединилась.