Хорошо беспросветно

Тодороки стоял за барной стойкой. Плюсы в нахождении в обществе бутылок и вечных стаканов нашлись практически сразу — не нужно было петлять между плохо контролирующими себя пьяными людьми. Вступать в разговор с барменом, лицо которого оставалось непоколебимым, никто из посетителей не спешил; смотрели, изредка наблюдали — да, но, в общем и целом, Тодороки удавалось избегать контакта. Тодороки, засмотревшись на ярко-красную копну волос в толпе, вспомнил события последних дней. В них друзья Бакуго, которых он не рассчитывал увидеть вновь, не раз становились главными действующими лицами. Случайно встречная на улице Джиро, с которой они вместе прогулялись вдоль третьего района; Каминари и Киришима, забежавшие на пять минут к Бакуго и оставшиеся у него на несколько часов. Ему было приятно их общество и случайные встречи, от которых пребывание в Трайтоне перестало казаться тюремным заключением без права на амнистию. Он протирал бокалы, пока Монома смешивал напитки привередливым посетителям. В этот раз народа в клубе оказалось больше, чем обычно (столики и так никогда не пустовали; сегодня же он заметил, как площадка, предназначенная для танцев, была уменьшена; места заняли принесенные из кладовки столики). Кендо, сейчас подходящая с подносом к гостям, намекнула ему о готовящейся крупной сделке: — Тебя вчера не было и тебе повезло не видеть, — сказала она двумя часами ранее, — как Мик поднял всех на уши, приказав вычистить клуб до блеска. — Решается судьба всего человечества? — Ага, если рассматривать клуб как маленькую планету, — закивала Кендо, приводя место за барной стойкой в порядок — вот-вот клуб должен был открыться. Тодороки не вмешивался в дела клуба. Он, вытирая сухой тряпкой стойку, на которую девушка пролила полный бокал, только вполуха слышал, о чем говорили Мик и мужчина в темном распахнутом пиджаке и черной рубашке. Они сидели в углу барной стойки, поскольку гость (и по совместительству давний, как понял Тодороки из довольно теплого — сомнительно — приветствия, знакомый Мика) предпочел решать дела как можно дальше от светящих прожекторов и шумной толпы; почему они не ушли в спокойный кабинет на втором этаже — оставалось загадкой. Безразличная к делам клуба толпа посетителей (Тодороки уже подмечал в ней знакомые лица) беззаботно проводила время, гоняя Кендо к столикам, пока Монома в спешке готовил коктейли (и, чувствовал Тодороки, ненавидел каждого человека, делающего заказ). — …не могу понизить цену, ты уж извини, Манзо, — произнес Мик, болтая в бокале алкоголь. — Рейд будет на носу, когда я получу товар. Найдут у меня кое-что нелегальное и что тогда? В дрожь берет. — Мик, да хорош! — Манзо, в два глотка допив содержимое стакана, щелчком приказал Тодороки повторить. — Для тебя рейд это пустой звук. — Не настолько, чтобы рисковать по-крупному без страховки в пару тысяч. — Он, опершись локтем о стойку, бросил взгляд на танцпол. — Пару десятков тысяч ты хотел сказать. — А? Да, именно так, — ослепительно улыбнулся Мик, повернувшись к старому знакомому. — А не охренел ли ты? — Манзо сложил руки на груди. — Товар ведь нужен тебе? — Мик чуть наклонился вперед, и оранжевые стекла очков потемнели. Манзо не видел, но чувствовал, как глаза, спрятанные за ними, лукаво сощурились. — Купить его сейчас ты не можешь, а в долг я не отдаю. Да и, признаться, напрягает меня ситуация в городе. — Ты о шумихе из-за рейда? — Манзо громко усмехнулся, свободно отклоняясь назад. — Трусишь, как и те идиоты, которые болтают об ужесточении условий поднятия рейтинга после него? Никогда бы не подумал, что тебя пугают обновления! — М-м-м, нет, — сказал он. — Вычурное требование на главной площади было безвкусным, но гуляющие листовки сделали свое дело. Предпочту не светиться из-за надуманных слухов. — Херня для привлечения внимания, — презрительно скривился Манзо. — Не гони, что не хочешь устраивать сделку из-за слухов о придурковатых заигравшихся детях и шумихи, которую они подняли. Ты и тот парень в синем? Брехня. Давай начистоту. — Манзо приблизился к нему, при этом выпрямляя спину, будто хотел казаться выше. — Ты ссышь из-за конфликта с Даби. — У меня есть для тебя два варианта. — Мик, стянув губы в тонкую полоску, повернулся к толпе и раскованно закинул ногу на ногу. — Либо ты покупаешь товар перед рейдом, отчего я рискую гораздо больше, чем ты, за что и прошу надбавку в цене, либо ты не покупаешь и быстро-быстро перебираешь ногами и покидаешь мой дорогой клуб. Стоило отдать Мику должное за две вещи: первое — он был полностью уверен в себе, ставя условия, и непреклонность, сквозящая в каждом слове, восхищала и пугала; второе — он не вздрогнул, когда к его виску было приставлено дуло пистолета. Манзо, держа в руке пистолет, с которого уже снял предохранитель, произнес: — Либо я вышибаю тебе мозги, забираю клуб и твой товар. — Разве старых друзей убивают? — Ну ты же пытаешься меня наебать. Крайние меры, — произнес он и кивнул кому-то в толпе. Выпущенная череда пуль в диджейский пульт оставила клуб без музыки. Звенящая тишина повисла в его стенах, и только испуганный женский крик пронесся по головам замерших. Тодороки, держа в руке бокал с готовым напитком, посчитал, что такого развития событий вполне можно было ожидать. Где-то глубоко внутри прорастала догадка, что сцена с попыткой захвата клуба не входила в красную книгу. Но, взглянув на испуганного Моному, пролившего напиток, и замершую в углу Кендо, обхватившую поднос, пришел к неутешительному выводу — ситуация была из ряда вон. Тодороки начал паниковать (на натянувшихся нервах заиграла тревожная партия), тогда как его не дрогнувшая рука продолжала твердо держать бокал. — Ты угробил мою крошку, — жалостливо произнес Мик, смотря на диджейский пульт, переставший мигать разноцветными переливающимися фонарями; из него шел дым, утопая в темном потолке клуба. — Мог ведь просто попросить выключить ее. — Так ведь эффектнее, согласись. — Как ты протащил в мой клуб оружие? — в его наигранном тоне звучала холодная серьезность. — Неужели засунул в задницу? Пистолет сильнее уткнулся ему в висок. — Не всем твоим людям нравится, что их могут прибить за разбитую чашку. — Ох, надо же, — Мик криво усмехнулся, обведя ястребиным взглядом каждого человека и останавливая внимание на прилипшего к стене охранника, — какое упущение. Вчера ведь настоял на том, чтобы клуб вычистили до блеска. Вычистить вычистили, а вот притаившуюся крысу пропустили. Охранник, прилипший к стене, держал лицо, тогда как пальцы на скрещенных руках дрожали от накатившего стресса и возможной расплаты, которую обещал пронзительный взгляд. — Эй, все вы! — крикнул Манзо в толпу. — Вышли отсюда, если не хотите сдохнуть! Клуб в считаные секунды опустел сродни прорвавшейся дамбе. Люди стремительно текли к узкому дверному проему, за которым, бесконечно разбиваясь человеческими волнами о такие же волны, исчезали за стенами. Даже те, кто находился в полуобморочном состоянии после принятия алкоголя и препаратов, поднялись с диванов и, налетая на столы и других посетителей, поползли-поплыли в сторону выхода. В клубе остались лишь люди Мика, стоящие возле стен, и люди Манзо, угрожающие людям Мика пушками. Монома едва держался на трясущихся ногах и опирался руками о барную стойку. Кендо в ужасе смотрела на распахнутую дверь. Тодороки, которому пока никто не угрожал (но это только пока, потому что мужчины, одетые свободно, из-за чего их можно было принять за постояльцев, могли в любой момент наставить оружие на него), все также продолжал держать бокал. — Предлагаю следующий вариант, — произнес Манзо. — Это то, от чего я не смогу устоять? — Мик шутил, пытаясь казаться беззаботным, но Тодороки видел появившиеся складки на лбу и дергающийся угол губ. О, ситуация определенно была из ряда вон и требовала скорейшего решения. В греческих трагедиях использовался прием «Deus ex machina», который спасал героев из безвыходных ситуаций. Вполне вероятно, спаситель по дороге к клубу опустился в рейтинге ниже тридцати баллов и лишился транспорта. — Отдавай мне весь свой товар. — О, нет, все-таки смогу. — Ты не понял?! Я не прибью тебя, не взорву твой чертов клуб! Я требую твой товар и все! — Знаешь, так у нас дела не делаются, — ответил Мик, пожимая плечами. Разозленный Манзо нервно указал пальцем на кого-то в толпе. — Ты в этом новичок, ничего, когда-то я тоже… Раздавшийся выстрел уложил человека Мика; пуля пробила лоб, череп и вылетела из затылка, оставляя в голове скукоженную дыру с багровыми краями — ювелирной работой, конечно, не назовешь. Тодороки разглядел в грузно падающем и переворачивающем стол теле того, кто после окончания смены травил байки о тупых посетителях; его шутки казались Тодороки смешными и иногда являлись причиной улыбки. Кендо вскрикнула, опрокидывая поднос и опускаясь на пол; ей вроде как тоже нравились его шутки. В груди Тодороки расползался леденящий внутренности холод. Он бежал по позвоночнику, поднимал на руках мурашки и покрывался льдом на висках. Рассудок, у которого скорость обработки информации сократилась вдвое, заставлял Тодороки стоять столбом, готовым вот-вот покрыться белой коркой, и бесстрастно глядеть на переполошенных сотрудников клуба. Зажеванный диск со старой кассетной пленкой, отказывающийся показывать фильм дальше. Фильм перед глазами Тодороки напоминал просмотренные боевики с Бакуго. — Когда-то я тоже был импульсивным и дерзким, но со временем окреп и многое осмыслил, — закончил Мик. Манзо подозвал к себе Тодороки. Бармен поставил перед ним коктейль по инерции, не чувствуя ни ног, ни рук. — Твое влияние уже пару лет как катится вниз. Считаешь, что твои подчиненные будут и дальше верно служить, пока Даби наступает на хвост? Ты позволил ему диктовать свои требования и этим показал, что уже ни на что не годен. — Манзо высокомерно приподнял подбородок, заметив, как вальяжно лежащая рука на барной стойке Мика дрогнула. — Это ты нихрена не понимаешь, как здесь все устроено. Когда Тодороки собирался на работу, слушая недовольства Бакуго из-за готового вот-вот начаться дождя, он планировал купить ему пачку чипсов (Тодороки заметил, что, получая что-то вредное из еды, тот был тише утром-днем). Чипсы покоились в рюкзаке в раздевалке вместе с ножом. Вполне вероятно, вещи могли остаться в рюкзаке навечно. Тодороки планировал вернуться в квартиру Бакуго и уснуть (из более масштабных планов — выбраться из Трайтона), а не быть застреленным в клубе. Жизнь — штука непредсказуемая. Никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом. — Я ведь на самом деле не хочу тебя убивать, — произнес Манзо, показывая пальцем куда-то влево. — Хочу по-хорошему договориться. — С-Стойте, пого-погодите, — пролепетал испуганный Монома, широко распахнутыми глазами смотря на то, как человек Манзо поднимал за предплечье заплаканную Кендо, ставил впереди себя и приставлял к ее затылку пистолет. — Эй, Манзо, — прошипел Мик. — Оставь девчонку. — Отдашь товар — оставлю. Дам на раздумья секунд десять, а? Эй, — повернулся к Тодороки, — налей текилы. Тодороки заставил стопы отлипнуть от пола, сделал шаг назад и наклонился, чтобы достать бутылку. Он делал шумные вдохи (всегда так сложно контролировалось дыхание?), пока кружилась голова подобно Луне, крутящейся вокруг Солнца — или Земли, какая, к черту, разница — только быстрее, гораздо быстрее, руша планетку-звезду отливами-приливами. Из-подо льда он слышал глухие рыдания Кендо. Мик не будет отдавать товар: он ненавидел, когда лезли в его дела, лезли к его уже покойному диджейскому пульту и когда пытались его шантажировать (Манзо умудрился собрать комбо, браво, Манзо). Монома, скребущий ногтями по барной стойке, стискивал зубы, и Тодороки посчитал, что следующая пуля с чистыми и невинными помыслами размажет его затылок. Его самого, возможно, прибьют в последнюю очередь, потому что Манзо нужен кто-то, кто будет подавать алкоголь (действительно, в том, чтобы стоять за барной стойкой, полно плюсов; а Монома еще рядом околачиваться не хотел — ну не дурак ли?). Тодороки открыл дверь шкафчика уверенной рукой, пока внутри сердце, печень и, наверно, что-то еще тряслось, устраивая обширные землетрясения; от них воздух в легкие не проходил и болела грудь. Паника нарастала, забирала Тодороки с собой, обхватывая руки-ноги и пролегая тонкими нитками на фалангах пальцев. В глазах становилось темно, будто его резко запихнули в тоннель (минут пять? десять? и он отправится на белый свет в его конце). Он (или это был не он?) услышал, как позади него раздался звук крепкого удара и последовавший за ним глухой удар тела о пол. Тодороки почти на ощупь дотронулся до бутылки, случайно касаясь запястьем пластика. Гул в голове, звон в ушах и топот отдающегося в животе сердца прекратились. На Тодороки смотрел пистолет-зажигалка, которым ему угрожал Монома при первой встрече. — Эй, ты там застрял? — Мужчина, не сводя внимания с Мика, постучал по барной стойке. У Тодороки не было плана, не было идеи и, судя по всему, не было мозгов, потому что он, выпрямившись, поставил бутылку текилы на стойку вместе с пистолетом-зажигалкой, который не было видно из-за второго яруса. Он, доставая маленький стакан для шотов, увидел, что Кендо оказалась жива (ее тушь вместе со слезами стекала по щекам). Монома, валяющийся рядом с ним… дышал? Тодороки не всматривался, потому что все еще слабо отдавал отчет, что делает, но расползающейся рядом с ним лужи крови не обнаружил. — Ну так что, Мик? Тодороки налил текилу в стакан и поставил перед мужчиной. И приставил к его виску пистолет-зажигалку. — Как насчет того, чтобы покинуть клуб и больше никогда здесь не появляться? Я слышал истории про ультразвук, предполагаю, такое невозможно забыть, — спокойно произнес Тодороки и почувствовал, как мужчину охватил плотный комок ужаса. Его рука дрогнула. — Бакуго рассказал? — Мик (опять стоит отдать ему должное), несмотря на охреневшее выражения лица, оставался собой же. — Да, впечатляющие сцены, коллекционирую каж… — Он не договорил, воспользовавшись замешательством Манзо, и перехватил его руку с пистолетом. Что происходило дальше — Тодороки помнил смутно. Перестрелка, грохотавшая в стенах клуба не больше минуты, прошла для него в фиолетовом тумане горящих прожекторов. Спустя десять минут он сидел на диване, не забрызганном кровью, и смотрел на пистолет-зажигалку в своих руках так, будто держал не обычную игрушку, а оружие массового поражения (впрочем, не по его собственной воле, если принять во внимание, что та существовала у оружия). Кендо, вытершая слезы с щек, прикладывала к голове пришедшего в сознание Мономы обернутый в полотенце лед — как Тодороки понял позднее, он вступился за девушку на девятой цифре, за что был вырублен мужиком, огревшим его по голове рукояткой. — Если бы не тот мужик, я бы сам всех перестрелял. — Монома сложил из пальцев подобие пистолета. — Не неси чушь, — шмыгнула носом Кендо. — Тогда ему придется молчать, — сказал Тодороки. — Всегда. Кендо нервно засмеялась. — Да я бы как Нео был из «Матрицы». Просто вжух и все. — Тот изобразил все той же рукой подобие волны, и Кендо всерьез забеспокоилась о его здоровье. — «Матрица»? — переспросил Тодороки. — Культовый фильм, деревня, — высокомерно пробормотал тот, ойкая от чересчур сильного нажатия Кендо. Повисший в стенах клуба запах крови лез в ноздри. Хотелось скорее уйти отсюда, но два трупа, лежащие перед выходом, преграждали путь. Своеобразная баррикада, довольно специфичная, словно была подготовлена для какого-нибудь игрового квеста (квест следовало доработать; позовите администратора). Кендо сказала, что будет благоразумнее переждать здесь. Тодороки не настаивал. Тодороки посмотрел на барную стойку, возле которой лежал труп Манзо. Мужчина был убит точным выстрелом в лоб. На его лице застыло выражение испуга и неверия. — А я-то считал свой клуб самым безопасным местом. — Покачал головой Мик, севший рядом на диван. — Эй, эту крысу тащи в мой кабинет! Устрою ему ультразвуковое шоу. — Нет, — в словах охранника послышался животный ужас. — Нет! Нет, Мик, пожалуйста! — Прежде чем я буду благодарить тебя за феноменальное спасение, — произнес Мик, повернувшись к Тодороки; на стенающего мужчину, которого уводили на второй этаж, он уже не обращал внимания, — объясни мне, откуда у тебя пистолет. Я же ясно давал понять, чтобы никто не проносил сюда оружие. Тут у каждого в раздевалке по оружию, Мик. Я с собой нож в рюкзаке ношу, Мик. Тодороки направил пистолет на стену и спустил крючок. Небольшой огонь появился из его дула. Кендо уронила лед на колено жмурящегося Мономы. Мик уронил челюсть. — Хочешь сказать, что максимально благополучное разрешение конфликта произошло из-за того, что придурок Монома когда-то отобрал у посетителя эту игрушку, а ты ей воспользовался? Мик громко, истерично рассмеялся, хлопая Тодороки по плечу. К Тодороки тоже начинала подступать истерика.

***

На следующий день, когда время на телефоне показывало первый час дня, Тодороки сидел на кухне, прислонившись спиной к стене, и смотрел на почти пустую кружку кофе. Он раздумывал над тем, хватит ли ему кофеина, или следует залезть в ящик и насыпать еще. События ночи всплывали в его снах карикатурными отголосками, от которых он то и дело просыпался и ворочался, убивая и без того убитый диван. Мельтешащие лица превращались в фантасмагоричные картины с расплывающимися красным лицами, которые стекались на пол сгустками жижи и подбирались к стопам. Тодороки не был впечатлительным, но жизнь в Трайтоне любого доведет до ручки. Бакуго вышел из комнаты и кинул собранный рюкзак в коридоре, после чего прошел на кухню, чтобы налить в стакан воды. — Ты собираешься куда-то? — поинтересовался Тодороки, отставляя подальше кружку. — Глаза пошире открой. Да, — ответил тот и поставил стакан в раковину. — Я могу пойти с тобой? Оставаться в одиночестве в квартире, в которой он был лакомой мишенью для кровавых сгустков красок, идея сомнительная, отталкивающая и, давайте честно, пугающая. Однако на то, что Бакуго согласится взять с собой балласт в его лице, он почти не надеялся. — Тебе в клуб сегодня не надо, что ли? — Бакуго вскинул бровь. — Там ремонт. Моют полы от крови, заделывают дыры от пуль в стенах и избавляются от трупов. Бакуго недоверчиво посмотрел на него. — Так и скажи, что тебя уволили. — Я ценный сотрудник, меня не уволят. Тодороки не врал. Мик, поблагодаривший его за оказанную помощь, назвал его ценным сотрудником, сказал, что тот может обратиться к нему в любой момент, повысил зарплату и отправил отдыхать на несколько дней (отправил отдыхать на несколько дней всех, пока сам заперся в кабинете, решая дела насущные). Бакуго засмеялся и помахал рукой. Тодороки ничего не рассказал ему о случившемся, потому что утром тот спал, а уже днем клевал носом сам Тодороки. Вдаваться в подробности перестрелки было равносильно возвращению в зал, состоящий из криков, трупов и автоматной очереди. — Ладно, — произнес Бакуго и, оттолкнувшись от раковины, вышел в коридор. Промозглая улица встретила их холодным ветром, от которого Тодороки поспешил спрятаться, надев на голову капюшон и застегнув толстовку. Нож, который ему всучил Бакуго, занял свое место в кармане джинсов (после событий в клубе он твердо решил не расставаться с оружием; мало ли). — Надо зайти за бензином по дешевке, — сказал Бакуго, когда они вышли из четвертого района и оказались в третьем. — Я так и не увидел твой мотоцикл. — Тодороки пару дней назад догадался, что причиной запаха бензина от Бакуго стал новоявленный транспорт. — Ну увидишь сегодня, — хмыкнул тот, доставая пачку сигарет и закуривая. Бакуго, быстро проезжающий по узким дорогам на мотоцикле, возник в его воображении. Картина была достойна экранизации, поскольку Бакуго мчался навстречу ветру (конечно же без шлема, крутые парни не носят шлемы, сразу же расшибая лбы о забор), отчего его волосы трепетали под леденящими кровь порывами. Он, крепко сжимавший руль, показался не выспавшемуся Тодороки обворожительным. Бакуго зашел в магазин с косой табличкой, надпись на которой была стерта, Тодороки же предпочел остаться на улице, невольно вызывая в памяти похожие события. После ночи в компании друзей Бакуго и громкого разговора среди недостроенных зданий и полуразрушенных машин их отношения не изменились, но отчего-то они оба чувствовали едва уловимую перемену, которая не была заметна, но все же бархатом проскальзывала между ними, заставляя иначе смотреть и думать друг о друге. — Что, блять, произошло в вашем сраном клубе? — Бакуго, только вышедший из магазина с двумя канистрами бензина, встал напротив Тодороки и, поставив покупки на асфальт, ошалело всмотрелся в его не выражающее эмоции лицо. — Ремонт, блять? А ты ничего рассказать не хочешь, а? — Большим пальцем указал на магазин за своей спиной. — Потому что я только что узнал, что какой-то долбоеб угрожал Мику, после чего бармен с красно-белыми волосами все порешал. Пистолетом. Зажигалкой. — У вас так быстро разносятся слухи, — только и ответил Тодороки, после чего взял канистру и направился вперед. Он понятия не имел, куда идти, он просто направился вперед, оставляя Бакуго в немом шоке смотреть ему вслед. Тодороки рассказал о произошедшем, потому что орущий Бакуго хоть и был прекрасным будильником, все же раздражал (как и делал каждый будильник, так что с придуманной полусонным Тодороки ролью тот справлялся отлично). — Охуеть. Охуеть, ты ненормальный, — то ли изумленно, то ли восхищенно подвел итог Бакуго под конец рассказа. — Я думал, что умру, — признался Тодороки, когда они переходили через невысокий мост, под которым пролегала единственная железная дорога, петляющая среди зданий и скрывающаяся за ними. Именно по ней Тодороки прибыл в Трайтон, не успев рассмотреть красоты открывающегося из окон города. — Еще бы, блять, — фыркнул Бакуго. — Тебе бы волосы перекрасить. — Тодороки повернулся к нему. — Ну вдруг у этого кретина были дружки? Припрутся еще ко мне в квартиру, чтобы тебя прирезать, — добавил он, неловко поджимая губы. — У тебя есть пистолет на этот случай. Он стреляет. Они сошли с моста, повернули направо и, пройдя вглубь улицы, вышли к ряду гаражей. — Почему бы тебе не поставить мотоцикл в нашем районе? — спросил Тодороки, пока они проходили мимо однообразных серых строений с кодовыми замками. — Ты видел у нас хоть один гараж? — О. Действительно. Тодороки, поменяв руку, в которой тащил канистру, посчитал и предположил, что Бакуго поднялся в рейтинге выше пятидесяти (как минимум). Они остановились возле ничем не отличающегося от других гаража. Бакуго подошел к кодовому замку и ввел код. Замок щелкнул, и Бакуго, схватившись за ручку, с едва различимым скрежетом открыл дверь. Нажал на выключатель, расположенный сбоку, и свет вмиг зажегся в помещении, в котором находился черно-оранжевый мотоцикл. Ему только блеска не хватало (но блеск появился в глазах Тодороки) — он, промытый, с замененными деталями и покрашенными крыльями, выглядел поистине великолепно. Будто не на нем разъезжали по грязным улицам. Транспорт Бакуго даже в полусонных и оттого сюрреалистичных фантазиях представлялся Тодороки на половину развалившимся корытом, держащимся на колесах благодаря силе духа, но… Тодороки едва канистру не уронил. Бакуго притащил свою и поставил к стене, рядом с которой находился стол с раскиданными инструментами; открытая коробка для них лежала под ним. Тодороки, поставив канистру и потерев ладонь, на которой выступила красная полоска от груза, не удержался и прикоснулся к мотоциклу. Он ощутил под пальцами холодность металла и поздно подумал, что Бакуго прямо сейчас возникнет тенью позади и заломит его любопытную руку за спину. Но Бакуго остался стоять на месте, лишь наблюдая за горящими в немом восторге разноцветными глазами. — У моего отца когда-то был мотоцикл, — произнес Тодороки, отходя от транспорта. Лапы ностальгии распахнули для него объятия и вызвали тоскливую улыбку на губах. — В детстве мечтал, что когда-нибудь буду на нем ездить. Но отец продал его раньше, чем я успел получить права. — Тодороки снял мешающий капюшон и осмотрелся в гараже. — Здесь уютно. — Ага, закрою тебя здесь, если еще раз попытаешься устроить в квартире аквапарк, — хмыкнул Бакуго, подходя ближе. — Я уже извинялся. — Случай на самом деле был курьезный. — Может, если будешь меньше меня бесить, прокачу по городу, — сказал Бакуго и, будто сам испугавшись своих слов, суматошно потянулся к рюкзаку, скрывая за резкими движениями проступившую неловкость. — Правда? — Тодороки не сиял, нет, это автоматический свет ударил на сорок ватт сильнее. Бакуго что-то пробормотал в ответ, смутившись порыва (и своего, и Тодороки), и достал пачку сигарет. — Ты будешь курить здесь? Рядом с канистрами бензина? И мотоциклом? Бакуго посмотрел на Тодороки с ненавистью, которую тот проглотил, не подавившись, и, невнятно прокряхтев что-то про всяких двумордых мудаков, засунул пачку обратно. Выйдя из гаража и закрыв его, они отправились назад по той же дороге, переговариваясь на отвлеченные темы. В последние дни с Бакуго хотелось все чаще разговаривать, узнавая его с новых сторон — Тодороки был уверен, что тех было много, больше, чем в пресловутых многоугольниках из математических задач. И, несмотря на проживание в одной квартире, потребность в его обществе возрастала, что вызывало у Тодороки вопросы к себе же. Будто ему было мало вечно крутящегося соседа перед носом — что за глупости. Тодороки нужно было выспаться или выпить пару цистерн кофе. В конце улицы они увидели ссорящуюся пару — парень кричал на девушку, не желающую идти вместе с ним и отталкивающего его от себя, пока прохожие проходили мимо, не доставая ИРСы. «На ваше имя поступило обращение об обвинении в клевете от двух лиц, имен которых я не могу вам назвать из-за системы защиты пострадавших». Перед глазами Тодороки всплыли давние события (все события до жизни в Трайтоне представлялись ему давними), заставляя впасть в леденящий ступор, от которого только мороз и снег по коже — почти то же самое, что и в клубе вчера, только страшнее из-за полного понимания ситуации. Тодороки будто бы занесло в водоворот событий, каждое из которых занимало почетную ступень на пьедестале идиотизма. «Сомневаюсь, что вы ошиблись, когда отправляли обвинение за переход дороги на красный». Он не обвинял никого в переходе дорогу на красный. Его самого обвинили в клевете двое людей, которые приставали к девушке, просящей о помощи. Он своими (нет, не чужими) глазами видел происходящее (пока система, редко дающая сбои, была слепа) и не мог трактовать его неверно; он сообщил о нарушении, воспользовавшись механикой ИРСа — что, между прочим, активно приветствовалось даже в Лэдо, хоть и надобность в этом возникала редко, так же, как наблюдались лунные затмения. Навалившаяся правда заставляла сердце стучать быстро-быстро и отдаваться гулом в висках — слушать было невозможно и уши хотелось закрыть ладонями (вряд ли бы помогло), но Тодороки держался. Глаза разве что осоловело смотрели вперед — прямо и в никуда, но это ерунда. От непоколебимой уверенности в том, что его заключение в Трайтоне может быть связано с чем угодно, но не с этим, становилось до хрипоты смешно. Словно вместо неправильного (нет) черного он выбрал правильное (нет) белое, из-за чего даже зерно сомнений погибало в зачатке. Свидетельница могла бы дать показания в его защиту; ее наверняка можно отследить по ИРСу. Если бы у него появилась возможность связаться с Лэдо… ИРС на запястье придавливал к земле маленькими цифрами-гирьками, на которые не хватало только кандалы надеть для придания большей образности. Голова Тодороки раздувалась от влетающих в нее ракетами идей и догадок, отчего хмурился лоб и стискивались губы. В чем была причина возникшего недоразумения — то ли в сбоящей системе, посчитавшей, что те парни не совершали ничего предосудительного, то ли еще в чем? Но… Тодороки, вынырнув из воспоминаний, моргнул и увидел, как Бакуго громко послал «нахер» парня и ударил того по морде, разбивая губу и выбивая зуб. Девушка закричала, с ужасом смотря на вырубившегося парня. Бакуго под поднявшийся переполох взглядом намекнул Тодороки начать перебирать ногами. Они стояли на том же мосту, по которому проходили, когда направлялись в гараж. Тодороки опирался о перила, смотря вниз, пока Бакуго глядел на уходящую вдаль железную дорогу, исчезающую лентой вдалеке. Справившись с волнением от открывшейся причины своего появления в Трайтоне и объективно решив, что на данный момент его руки связаны, он предпочел… еще раз подумать обо всем на свежую голову, которая не трещит так, будто в ней дрель сверлит череп. Оставляет полчище дыр, из которых утекают мозги. Хмурый Тодороки потер виски, что не мог не заметить никак не отреагировавший Бакуго. Рассказать о своих догадках кому-то — Бакуго — хотелось и не хотелось в равной степени. Перепутье предстало перед ним, жеманно разводя руки-дороги в стороны. Тодороки не стал делиться переживаниями. Сначала самому бы с ними разобраться, а уже потом бить во всеобщий колокол. Они разговаривали о какой-то чуши, и Тодороки, закрывший на замок сундук с мыслями о Лэдо, чувствовал себя так комфортно, что этот самый комфорт представлялся ему теплым пуховым одеялом. Бакуго громко возмущался на любое несогласие, нехотя кивал, если их мысли были схожи («Фисташковое мороженое придумали извращенцы») и закатывал глаза на иронию Тодороки («Тобой можно детей пугать»). — Мик сказал, что позвонит, когда клуб откроют, — сообщил Тодороки; справа раздавался веселый голос ребенка, забирающегося на перила моста и цепляющегося цепкими пальцами за балки. — Буду раздражать тебя дома. — Я заставлю тебя смотреть нелегальные фильмы. — Я могу выбрать сам? — Ты же не разбираешься нихрена. — Покосился на него Бакуго, опирающийся подбородком о сложенные руки. — Выберешь какую-нибудь документалку, а мне что, интернет вырубать? — Я слышал, что многим нравится фэнтези, — вспомнил Тодороки. — Придурок Деку в восторге от героики. Типа ну... всякие парни в бронированных костюмах, спасающие мир? — Разве это еще популярно? Нам на культурологии говорили, что это никто не смотрит. — Весь мир? Вы там совсем в информационной бездне прозябаете? А, хотя, да, Деку чет такое говорил. Стоп, вам говорили что-то про нелегальщину? — Бакуго недоверчиво приподнял брови; закруживший ветер растрепал его челку, отчего расслабленное лицо стало похожим на лицо подростка (Тодороки только краем глаза увидел эту перемену и посчитал, что в этом было даже что-то...) — В общих чертах. — Пожал плечами Тодороки. — Но после перехода в другой класс я больше не видел этого преподавателя. — У тебя появилась уникальная возможность встретить его в переулках. — Все же я бы предпочел думать, что он перевелся в другую школу. — Наивно. — Не будь таким пессимистичным. — Тодороки повернулся к Бакуго, глухо фыркнувшему куда-то в рукав своей толстовки, что показалось Тодороки крайне… забавным? И отчего-то ветер, дующий с севера, перестал холодить кожу. — У меня был… — Бакуго удобнее устроил подбородок на руках, — знакомый, который тоже был преподом. Так и не понял, за что он сюда попал, но не удивлюсь, если за какую-нибудь дичь, которую загонял второклашкам. — Что можно загонять второклашкам?.. — Хрен знает, я ж не учитель. — И что с ним стало? — спросил Тодороки. — Ну ты можешь угадать. Начинается на «с», заканчивается на «дох». Тодороки молчал. По реакции Бакуго нельзя было утверждать, что вопрос его задел, поэтому он не понимал, как вести себя. Смотрел на рельсы. — С его образом жизни я еще удивлялся, как он раньше-то ноги не протянул. — Торговал наркотиками? — Блять, ну… — Бакуго недовольно ткнул его в бок локтем, — нет. Вообще нет, — добавил он и выпрямился, потягиваясь. Прошедший день вымотал — начиная от хождений по городу и заканчивая наконец добравшейся до него догадкой о штрафе. Тодороки, придя в квартиру, стянул с себя серые кроссовки и, включив свет, сел на облюбованный диван (ему хватило самообладания не упасть лицом в подушку). Последние двадцать четыре часа были ненормальными, будто в событийной канцелярии что-то перепутали. Ошиблись адресом. Неправильно записали фамилию. — Эй, придурок, — произнес Бакуго, стянувший с себя толстовку и подключающий разряженный ноутбук к подзарядке. — Не усни, блять, так, иначе я пну тебя. — Как так? — Так. Сидя. — Не беспокойся, я перестал чувствовать спину на твоем диване еще в первый день, — сонно пробормотал Тодороки, все же заваливаясь на бок и утыкаясь щекой в угол подушки. — Мне плевать. Тодороки вот тоже было плевать, он просто хотел уснуть и искренне надеялся, что сегодняшние сны будут милостивы к нему. Бакуго достал из шкафа полотенце и ночную футболку, вышел из комнаты и, открыв дверь в ванную, остановился. — Ты так и не спросил, нахрена мне мотоцикл. Тодороки думал об этом. Он не многое знал о делах Бакуго (его представления ограничивались увиденным в переулке во второй день пребывания в Трайтоне). — Чтобы было проще добираться из одного района в другой? — предположил банальную чушь Тодороки, переворачиваясь на спину и всматриваясь в потолок. Он почувствовал, как из двери, ведущей на балкон, начинало поддувать. Через пару недель придется кутаться в одеяла или носить по две-три кофты (если, конечно, к тому времени Бакуго не выгонит его). — Я завязал. С наркотой. Занимаюсь теперь другой херней. Тодороки приподнялся на локтях, уставившись на Бакуго, сжимающего дверной косяк. — То, что ты увидел тогда, было последней продажей. Мик скинул контакты того парня, чтобы я по старой, блять, дружбе смотался и продал. — И, опустив глаза в пол, по которому бежал сквозняк, морозящий стопы, добавил: — Зачем-то, блять, решил тебе рассказать. В последние несколько дней они начали чаще общаться друг с другом, однако все их разговоры сводились к сущей бессмыслице. Обсуждение уморительных случаев в клубе или какого-то давно снятого фильма. Пространные размышления о Трайтоне и умении Бакуго готовить. Приемы из рукопашки. Изложение теории о том, как не лишиться пальцев во время драки с ножом. Поэтому теперь слышать откровения Бакуго было… смущающе? А еще волнительно, потому что одно закрытое нелегальное дело могло быть причиной открытия другого, еще более опасного. — Это безопасно? — прозвучало чуть резче, чем Тодороки хотел. — Для тебя? То, чем ты занимаешься сейчас? — Ну относительно. За мотоцикл я переживаю больше. Тодороки в недовольстве нахмурился, следя за серьезным и в то же время открытым выражением лица Бакуго, которое ему, наверно, доводилось видеть второй раз (первый был у граффити). — И чем ты занимаешься теперь? — Догадайся? — криво усмехнулся тот, продолжая вглядываться в кривые доски, которые под желто-грязным цветом лампы выглядели еще мрачнее, будто собирали в себе всю болезненность города. — Я могу предположить развозку трупов, но тогда ты был бы в курсе событий в клубе. — Бля, серьезно? — вскинулся Бакуго, но без присущей ему агрессивности. — Развозка трупов? — Да. — Тодороки кивнул. — Сажаешь его на бампер, перевязываешь бантиком и катаешь по району. Понятия не имею, как этим занимается Киришима. Ладно. — Тодороки опустил голову, скользя пальцами по обивке дивана. — Я пытался пошутить. — Хуйня у тебя, а не шутки. Развожу товар по районам. Ну там… — повел головой в сторону, хмуря нос, — всякое. Не все то, что я развожу, кого-то убивает. Тодороки немного выдохнул (но только немного), потому что деятельность Бакуго могла быть теперь связана с еще более опасными людьми, чем Мик, но, по крайней мере, теперь ему точно не могла грозить серая зона из-за нехватки баллов. Если, конечно, тот не будет выкуривать по пачке сигарет в день, сидя на площади первого района. — Спасибо, что рассказал мне, — искренне поблагодарил Тодороки; откровенность у Бакуго никогда не была его первостепенным качеством, отчего момент становился ценнее. — Ага, иди нахрен, — пробормотал Бакуго и скрылся в ванной, закрывая за собой дверь.

***

— Что я должен сделать? — переспросил сонный Тодороки, протирая глаза. Он потянулся к лежащему на полу телефону, чтобы посмотреть время; часы показывали половину восьмого утра. — Смотаться к Айзаве и отдать ему эту штуку. — Бакуго, в спешке поправляющий толстовку, показал ему самодельный конверт. Тодороки не хотел никому ничего отдавать, он хотел опустить голову на подушку. Он не помнил, что ему снилось; сохранилось только чувство блаженного покоя, возведенного в абсолют в начинающих ускользать сонных видениях. — Эй! — Бакуго ткнул его, засыпающего, в плечо. — Это у тебя в этой квартире есть мотоцикл, — пробормотал Тодороки, отворачиваясь к стене и натягивая на голову плед. — Я буду занят! Поднимай свою задницу! — Бакуго вцепился в плед, стаскивая его до поясницы. Растрепанный Тодороки, еле ворочающий языком, поежился и подобрал ноги; Бакуго ненадолго притих (но только ненадолго). — Или ты думал, что раз у тебя выходной, ты будешь прохлаждаться? — Да. — Нет! — Бакуго стащил с него плед. Тодороки вынужденно сел на диване, обхватывая подушку, и встретился носом с конвертом. — Отдай его Айзаве до десяти. — Времена почтальонов прошли. И гонцов. Гонцов раньше. А еще есть телефон. У всех есть телефон. — У Айзавы нет телефона, — недовольно протянул Бакуго, раздражающе бодрый для утра. — Он, блять, сраный пещерный человек нашего города. — Зачем тебе он нужен? Хочешь заказать ящик выпивки? — Разве что для коктейлей Молотова. Тодороки наконец вспомнил, что Айзава — не просто владелец бара, в котором он смог привести свои мысли в порядок и собрать себя в кучу, но и торговец оружием. Выходить из квартиры захотелось еще меньше. — Двумордый, это важно! — повторил Бакуго, тряся конвертом. Отвлеченная мысль о том, что тот не прибегнул к рукоприкладству (хотя мог бы), так и не была поймана сонным Тодороки. — Эй, Тодороки, прием! Тодороки, протирающий глаза кулаком, так и замер — Бакуго обратился к нему по фамилии? Такое было вообще? Вот прямо взял и?.. Прямо взял и вызвал короткое замыкание в ватном теле и сонной голове. Ударил разрядом по внутренностям. — Хорошо. Бакуго, довольно накинув на его макушку плед, направился в коридор. Тодороки медленно лег на диван. — До десяти! — прокричал Бакуго, выходя из квартиры и захлопывая дверь так, что потолок над ней посыпался. У Тодороки имелись другие планы на сегодняшний день — спать. Он, поставив таймер на час, попытался выжать из него максимум (и нет, своя фамилия, произнесенная другим, не звучала под оркестровую музыку). Максимум он не выжал, да и стало только хуже. Идя по улице в направлении бара, к которому он чудом помнил дорогу даже без карты, он боролся с одолевающими зевками; промозглый ветер, дующий в лицо, помогал ему справиться с сонливостью. Оказавшись в знакомых закоулках, он вспомнил ужас, охвативший его после прибытия в Трайтон. Заплеванный тротуар, изрисованные стены, разбросанный мусор — все это уже не вызывало в нем страха вперемежку с омерзением. Оказывается, ко многому можно привыкнуть. Трайтон все еще представлялся клоакой, в которой можно было только выживать, идя по головам других, но, по крайней мере, выживание перестало походить на преисподнюю. Отвратно, но терпимо. Тодороки вошел в пустой бар, который только готовился к открытию. За барной стойкой находился Айзава, критично рассматривающий ассортимент. — Здравствуйте, — поздоровался Тодороки, подходя к нему и опираясь о стойку. Айзава повернулся, прищурился, будто пытался вспомнить его, и произнес: — Вижу, ты освоился здесь. В первый день выглядел, как побитая собака. Тодороки мог бы оскорбиться, но, вообще-то, именно так он и выглядел (и чувствовал себя точно так же). — Вам просили передать. — Тодороки вынул из кармана конверт и положил на стойку. Мужчина, посуровев, взял конверт и достал из него клочок бумаги (Тодороки видел у Бакуго несколько чистых альбомов для рисования и подумал, что для сделки можно было написать на чем-то более солидном). — Пусть приходит завтра, — сказал он, прочитав написанное. Тодороки кивнул и, попрощавшись, вышел из бара. Он бы солгал, если бы ответил, что его совершенно не интересовало написанное на той бумаге. Но он, твердо решивший не лезть в чужие дела, постарался закопать любопытство и присыпать его мешком цемента (цемент, судя по всему, был засохшим). Меньшее количество информации гарантировало ему большее пребывание в мире живых. И все равно... все равно он в волнении перебирал пальцами, убранными в карманы бакуговской толстовки. Тодороки, идя вдоль по узкой улице, скользнул взглядом по уходящему вглубь переулку с правой стороны и увидел знакомую светловолосую макушку, обладатель которой стоял на коленях перед застегивающим брюки мужчиной. Тодороки замер, несмотря на то, что все твердило ему не смотреть, не смотреть, не смотреть, потому что ему хватало увиденного в первый день. Тодороки разглядел в светловолосом парне Каминари. Мужчина, почувствовав чужое присутствие, испуганно вперился взглядом в Тодороки и, оттолкнув от себя Каминари, выбежал из проулка, опуская голову и плечи. Каминари недовольно посмотрел ему вслед; зрачки его глаз расширились. Он мгновенно поднялся на ноги и отвернулся, вытирая губы и одергивая толстовку. Тодороки понятия не имел, что должен был... делать? говорить? Он не должен был стать свидетелем сцены, такое вообще видеть никому не стоит, почему он пошел по этой дороге? Он чувствовал себя так, будто был выставлен на обозрение толпы, и неловко переминался с ноги на ногу, боясь поднять взгляд. Хотя ему-то чего... — Я все пытаюсь придумать, как это свести в шутку, но мне ничего не проходит в голову, — задушенно произнес Каминари, комкая низ толстовки. Тодороки тоже не знал, поэтому стоял идиот идиотом, не в силах ни уйти, ни сказать что-то. — Если ты не захочешь после этого со мной иметь ничего общего, я пойму, только не говори никому об этом, хорошо? — Каминари чуть повернулся к нему, и Тодороки разглядел в темноте подрагивающий угол губ. — Пожалуйста? Тодороки в первый день нахождения в Трайтоне уже имел неудовольствие пройтись мимо закоулков, в которых люди занимались определенными вещами за деньги. Он помнил, как его тошнило от вида их сношающихся тел и как хотелось закрыть уши от издаваемых звуков. Его все это так уже достало. Потому что только он подумал о том, что даже с реалиями Трайтона можно смириться, как наткнулся на это, разбившее его только начавшие собираться лавандовые очки. Лаванда и грязь. — Тодороки? — тихо позвал его Каминари, кусая губы и жмуря глаза. Тодороки как любой ответственный гражданин должен был презрительно скривить лицо и пройти мимо, не зацикливаясь на трясущихся губах знакомого. Пачкаться в этом? Нет, ни за что. Тодороки подошел к Каминари, скрываясь в тени переулка, и положил руку на его дрожащее плечо. Он притянул его ближе к себе для неловких объятий. — Я не скажу, — произнес он, почувствовав, как Каминари чуть расслабился и шумно, облегченно выдохнул. Трайтон по-настоящему отвратное место, если даже таким солнечным людям приходилось мазаться в его дерьме.