Хорошо беспросветно

Каминари не хотел выбираться из Трайтона. Его родители, родившиеся в Трайтоне, не знали жизни вне его границ и, приняв то, что никогда не взойдут на платформу, чтобы сесть в поезд и умчаться из него как можно дальше (сначала в Лэдо, а уже потом, если удастся получить разрешение, — куда угодно, заранее приобретя билеты на самолет), строили семейный уклад во втором районе. Каминари, перенявший часть их идей и еще в раннем подростковом возрасте нашедший плюсы пребывания в Трайтоне, со скептицизмом относился к одноклассникам в средней школе, которые допоздна учили материал, чтобы заработать дополнительные баллы за успешную учебу. Каминари проводил ночи за компьютером, играя в купленные на черном рынке игры на деньги, отложенные со школьных обедов, и был доволен тем, что его рейтинг не опускался ниже пятидесяти (да, он забивал хрен на учебу, но он также был сообразительным мальчиком, старающимся не нарушать установленные правила; а если и нарушал, то втайне ото всех, чтобы какой-нибудь прозорливый сосед не кинул на него штраф). Он, с детства довольно общительный и обладающий предпринимательской жилкой, продавал нелегальные игры на флэш-накопителях всей школе, за что его если и не носили на руках, то уважали. — Поверить не могу, что тот мальчик в полосатых шортиках, рыдающий в песочнице из-за сломанного замка, толкает игры, — произнесла за обедом на школьном дворе Джиро. — Почему я не слышу восхищения в твоем голосе? — Каминари, скрестивший ноги и пересчитывающий выручку, обиженно надул губы. — Потому что это не оно. — Да ты врешь. С Джиро они были знакомы еще с детства (познакомились в той же песочнице) и за это время стали хорошими друзьями (обходилось не без бросаемых друг в друга колкостей). Они были дружны настолько, что Каминари на вырученные деньги подарил ей гитару, которую слезно просил продавца придержать еще неделю и не отдавать вон тому странному типу, нет-нет, пожалуйста, не надо, ну войдите в положение. Он любил сбегать с уроков, чтобы бродить по закоулкам третьего и четвертого, в которых зоркие граждане, следящие за порядком на улицах, пусть и отправляли штрафы за безрассудства, все же были чуть более лояльны, чем в первых двух. Он пытался притащить с собой Джиро, но подруга сначала тактично, потом грубо отказывалась, на что Каминари тяжело вздыхал и бежал на встречу с одним из тех «страшных мужиков» — как их называла Джиро, — кто готов был продать несколько игр по дешевке. В конце средней школы о его махинациях узнали (какой-то завистливый ученик из параллели пожаловался на него, когда его не устроила сумма). Информация дошла до директора, свято следующего предписанному уставу школы и прописанному закону. Каминари чудом выпустился из средней и уже не надеялся попасть в старшую (не сильно он этого и хотел), но вовремя сделанный подарок директору новой школы в виде домашнего кинотеатра открыл перед ним двери учебного заведения и закрыл дорогу в сторону теневого бизнеса, только начинающего процветать на востоке четвертого района. С Киришимой он познакомился в первый день в старшей школе, когда их места оказались рядом. Очередное знакомство, которых у Каминари и так было навалом, но с ним отчего-то общаться было так легко, что желание повернуться к столу позади себя не исчезало даже под строгим взглядом преподавателя. И идти по коридору на следующий урок хотелось медленнее, потому что на уроке пообщаться не получалось, а Каминари наконец вспомнил конец той истории, которая заинтриговала Киришиму. И, вообще-то, то, что он начал раньше приходить в класс, означало лишь то, что он начал ответственно относиться к учебе (ха-ха). Джиро подшучивала над ним, когда он во время разговора их маленькой компании на обеде (в нее входила Ашидо, притащенная Джиро, и Бакуго, притащенный Киришимой, — господи, этот парень его действительно сначала очень, очень пугал, и Джиро, кидающая на того осторожные взгляды, была с ним согласна) смотрел на Киришиму так, будто собирался вылепить из своих зрачков те-самые-сердечки; шутила она, конечно, только ему, когда они вместе шли домой, заставляя Каминари краснеть, смущаться и пытаться заткнуть подругу, от этого распаляющуюся еще больше. Через полгода Джиро надоело шутить только ему (если сначала Каминари реагировал, то вскоре на его лице возникла тень смирения), поэтому она начала рассказывать шутки про него Ашидо. Они мерзковато хихикали, пока у Каминари на заднем плане разрывалось сердце, и ладно, да, они пытались заставить его наконец признаться, устраивали небольшие дружеские акции поддержки, но как-то все это проходило мимо него... Дурацкая первая любовь не давала ему спать по ночам. Учился тогда Каминари через раз, проводя все больше времени за сохраненными в тайне от родителей играми, чтобы отвлечься от лучезарной улыбки, больших ладоней, ярких красных волос (колючих от тонн впрыскиваемого лака). Каминари как-то не удержался, потрепал его по голове и задержал руку в волосах чуть дольше, чем следовало, а потом весь день ходил, чувствуя на ладони жар. Абстрагироваться у Каминари не получалось. Джиро продолжала шутить, Ашидо полусочувствующе вздыхала, Бакуго закатывал глаза, а Каминари смотрел-смотрел-смотрел на Киришиму, думая о том, что ему точно никогда не хватит смелости подойти к нему и признаться в этих неловких, сводящих с ума чувствах, от которых по всему телу проходили электрические разряды, будто он был несовершенной версией молнии. Подошел к нему Киришима, когда они задержались в классе из-за дежурства. Подошел к нему, пока он, привалившись к парте, смотрел что-то в телефоне, забыв про стоящую рядом швабру. Мялся некоторое время неуверенно, переваливаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать и куда себя деть. Каминари только поднял на него глаза и сразу почувствовал тепло на своих губах. — Я давно хотел... но. Мда. — Киришима улыбнулся смущенно и открыто, заводя руку за шею и смотря в сторону. Каминари подумал, какого черта он смотрит в сторону, а не на него. Схватил его за пиджак и потянул на себя. — Неужели, — сказал вошедший за забытой кофтой Бакуго. — Закрой дверь, — произнес Киришима, обхватывая тянущегося к нему Каминари. — Я сам знаю, что делать! Не сожрите друг друга. — И Бакуго на самом деле закрыл дверь, но так, что от разнесшегося грохота Каминари и Киришима могли бы вздрогнуть, если бы не привыкли к этому. У Каминари начался период, когда во всем Трайтоне (мира за его пределами он не знал), был только он и его парень. Долгие прогулки по второму району, походы в единственно работающий кинотеатр, чтобы смотреть не тупые комедии, а целоваться на задних рядах, забывая про осторожность и возможность лишиться баллов, прогулки допоздна, когда приходилось бежать до квартиры, чтобы успеть до комендантского часа, переглядывания за обедом, при которых друзья уже синхронно закатывали глаза (Бакуго научил Джиро закатывать их так, чтобы не были видны зрачки; зачем, зачем ты сделал это, Бакуго) и вообще все-все-все, что заставляло с утра вставать с улыбкой, чтобы прочитать сообщение с пожеланием доброго утра. — Бакуго, сделай лицо попроще, — сказал недовольному другу Киришима, когда тот не смог удержать свою мимику при виде флиртующих средь бела дня друзей. — Да вы задолба-а-али. — Он просто завидует. — Каминари откровенно лыбился, потеряв страх перед оплеухой. — Не переживай, у тебя тоже когда-нибудь появится человек, за которого ты… — Каминари хотел сказать что-то глупо-шутливое, за которым бы скрывались отголоски искренности; что-то наподобие «отдашь полмира» или «дашь по роже всему району», но не успел: — Заткнись! — перебил Бакуго. Каминари был потерявшим от влюбленности голову дураком, как и Киришима. Поэтому то, что их, сидевших в комнате Киришимы и счастливо целующихся, застал отец Киришимы, удивительным не было. Удивительным было то, что оторваться их друг от друга заставила вибрация на ИРСах, посланная с легкой руки отца — за антисоциальное поведение полагался штраф, а отец Киришимы всегда был заинтересован в том, чтобы антисоциальное поведение сходило на «нет» (а еще он очень хотел выбраться из Трайтона, но об этом позже). Следующие три дня пролетели для Каминари быстро. В первый день Киришима ругался с родителями, во второй он ушел из дома, а на третий ушел Каминари. — Денки, ты совсем дурак? Какие вещи? Иди домой! — Ты в третьем районе и недели не протянешь, потому что твой уровень кооперативности уступает моему. — Каминари ухмылялся, сверкал глазами, глядя на него, хотя внутри все шло рябью, дробясь на части. — А у меня еще остались свя... — Нет! Возвращайся домой! — Киришима схватил его за плечи, встряхнул раз, совсем не сильно. — Я так решил! — заявил Каминари, отцепляя от себя его руки и, будто бы не зная, то ли оттолкнуть в порыве гнева, то ли... Он сцепил их пальцы, поднимая в душе Киришимы бури и тайфуны. — Я не останусь там без тебя. Киришима вместо ответа притянул его к себе. Переезд на новую квартиру состоялся гораздо быстрее, чем они думали: нашли первую попавшуюся в третьем, оплатили аренду за месяц с накопленных денег и завалились в нее с сумками. Квартира встретила их стенами с обоями в голубой цветочек, наполовину нерабочей техникой в маленькой кухне и качающейся мебелью в единственной комнате. — Ого, здесь нет тараканов, — восхитился Каминари. И через пару часов звал чинящего холодильник Киришиму убить скарабея. — Да не скарабей это. — Скарабей! — Скарабеи не летают. И уже в один голос: «Оно летает!» (Вообще-то, скарабеи летают, но не будем об этом — все же это был не скарабей). — Ты бы мог продолжить ходить в школу с текущим рейтингом, — сказал ему Киришима, когда они обедали полуфабрикатами, купленными в ближайшем магазине. — Нафиг надо, — Каминари беззаботно помахал вилкой, чуть не попадая себе в глаз. — Я в любом случае не собираюсь подавать в бюро прошение о переводе. — А я бы хотел. Выбраться отсюда, — произнес Киришима, ковыряясь ложкой в тарелке. — Значит, я за тобой на край света, а ты от меня? — Что? Нет, я не это имел в виду! Каминари задорно засмеялся, упираясь подбородком в собранный кулак и смотря на серьезного Киришиму, у которого волосы без привычной укладки едва не попадали в тарелку. — Да шучу я, шучу. Жизнь на новом месте постепенно складывалась. — Вообще, я бы хотел, чтобы наш первый раз был на нормальной кровати, но... — Киришима укусил его за мочку уха. — Да замолчи ты, — судорожно произнес Каминари, выгибаясь в его руках, потому что зачем вообще акценти... акцен… у него буквы в слова не складывались из-за языка Киришимы, облизывающего ушную раковину. — Какая разница где. И лучше займись делом, пока я не сказал что-то сопливое. — А мне нравится, когда ты говоришь сопливые вещи. — Это как dirty talk, только наоборот? — пошутил Каминари, пробираясь руками под темную футболку; они уже видели друг друга без одежды в той же школьной раздевалке и касались друг друга в комнатах, но его пальцы все равно дрожали от предвкушения. — Flaff talk? — Киришима поцеловал его у виска, вытянул руки, чтобы стащить футболку и повалить Каминари на жесткий диван. Каминари хотел сказать что-то в ответ, но уже не помнил что, да и какая уже, господи боже, разница, что он там вообще говорил?.. Как-то к ним забежали Ашидо и Джиро, рассказавшие последние новости (будто интернета и соцсетей не существовало), скептично осмотревшие квартиру и заявившие, что «сойдет». — А Бакуго психует, — сказала Джиро, евшая купленный с Ашидо пирог. — Бесится, что вы свалили. Он сейчас вообще нервным стал. Еще более нервным. — Джиро опустила взгляд на тарелку, которую держала в руке мозолистыми от игры на гитаре пальцами. — Из-за чего? — спросил Киришима, делая вид, будто не замечает, как Каминари тащит из его тарелки маленькие куски. — Из-за всего, — пожала плечами Ашидо, отрезая себе еще. Когда они уходили, Ашидо настоятельно требовала, чтобы они заботились друг о друге и держали квартиру в чистоте. — Ага, я позабочусь о нем, — улыбнулся Каминари, перекидывая руку через его шею. — Он обо мне позаботится. — А ты обо мне? — Зависит от того, будешь ли ты мыть посуду. — Эй! Каминари нашел работу практически мгновенно, поскольку сумел сохранить несколько знакомств на черном рынке. Он, сначала работающий в качестве помощника, вскоре смог открыть свой небольшой магазин нелегальных товаров, привозимых из Лэдо. Родители просили его вернуться, но вскоре, когда отказы стали звучать в каждом телефонном разговоре, прекратили настаивать, но не перестали узнавать, как обстояли дела у сына, и помогали ему деньгами по мере возможности. На рынке Каминари познакомился с Асуи — девушкой, что продавала и чинила технику через две палатки справа от него. Как-то он обратился к ней, чтобы одолжить детали для починки, а там уже пошло-поехало, и обеды на работе уже не были такими скучными; даже с общительностью Каминари невозможно было найти общий язык с угрюмым коллегой слева и ничего не смыслящим в играх и сериалах коллегой напротив. — И в эту ты играла? — спросил Каминари, рисуя на огрызке листа монстра из игры и жуя булку. Асуи, оскорбившись вопросом, отвернулась. И все было бы ничего, если бы не изменения, произошедшие с четвертым районом за те два года, в которые дорога ему была заказана после случая с несостоявшимся исключением из школы. Раньше он, когда был еще ребенком, не чувствовал тревогу, плутая по бедным улицам — на них не совершались нападения и грабежи. За те несколько месяцев, что Каминари провел в третьем и четвертом, неутешительные картины беспредела и совершаемых преступлений успели отложиться в памяти, создав нехитрую хронику; зато периодически отправляемые штрафы прекратились, поскольку были взяты под контроль главарей трех действующих банд. Каминари был дураком, когда предполагал, что Трайтон не поменяется. Киришима сначала работал в магазине, во время особенно хороших периодов притаскивая полные сумки продуктов. Вскоре магазин закрыли за малую выручку (кто-то сверху решил, что выручка была мала, но ни Каминари, ни Киришима, ни владелец самого магазина понять не могли, с какого черта, поскольку это было не так, они же не слепые). — Я нашел новую работу, — сказал Киришима, заходя на кухню. Каминари, сидящий за столом, за которым чинил разбитый телефон, заинтересованно поднял глаза. — Тебе не понравится. Каминари не понравилось: — Работа в местном морге?! — Это кремационная. — Это развозка трупов нариков, алкоголиков и других дегенератов с богатым внутренним миром, которые валяются в заброшках! Киришима был слишком уставшим для спора. Он наклонился к сидевшему к нему вполоборота Каминари, обхватил-обнял за плечи, кладя руки поперек груди, и уткнулся носом в растрепанные волосы. — Нам нужны деньги, Денки. На одном нелегале мы не сможем оплачивать аренду. Каминари хотел спорить, хотел злиться и не хотел соглашаться, но — увы. Ему и так коллеги на рынке в долг в последний раз давали со скрипом и тонко намекали (все), что это в гребаный последний раз. Новость о том, что после очередного рейда, когда до окончания школы оставалось чуть больше месяца, Бакуго свалил в четвертый, встретила его дома. — Ты прикалываешься? — Каминари сидел на диване, смотрел в пол и держал холодную бутылку пива, потому что ему надо было очистить мозги после услышанного (Бакуго бутылка нужна была тоже). — Обоих? Киришима, сидящий рядом, кивнул и допил содержимое своей. Каминари набрал ему через пару дней, чтобы узнать, как у него обстоят дела, и наткнулся на стену в лице недоступного абонента. Пробил его по своим знакомым, узнал, где тот живет, но так и не решился навестить — может, ему необходимо время, чтобы все переварить. Каминари решил, что тот объявится, когда посчитает нужным. Время ожидания появления Бакуго на пороге их квартиры затянулось. Поставщики взимали все больше процентов за товары, а клиентов, готовых отдать последние деньги, становилось все меньше. Первые и вторые районы, и так нечасто пересекающие границу третьего, все реже заглядывали в два других, начиная считать их грязными и непотребными для своего рейтинга. Каминари смеялся, плевался с этого, потому что — ну что за глупости, здесь же такие же люди — да, немного промышляющие бандитизмом, но в целом неплохие парни. А потом его родители не взяли телефон, когда тот хотел поздравить их с годовщиной свадьбы. И через месяц тоже не ответили. Если проблема с деньгами еще могла быть решенной, то проблема с рейтингом, который, как бы он ни пытался контролировать (контрабанда ходила под тенью незаметности), периодически вставала боком. Каминари, слышавший о возможности его нелегально поднять и о том, что этим занимается влиятельный тип вместе со своей расширяющейся бандой на востоке города, не раз мотался к одноэтажному строению, отдавая часть заработанных денег в обмен на рейтинг. Привычно открывавший ему дверь старик сменился на молодого парня в гротескно солнцезащитных очках, работающего в полной темноте; он слышал только, что его нанял к себе Даби, и не понимал, почему этот невысокий парень понадобился одному из самых влиятельных лиц бедных районов. Каминари увидел, как одному из продавцов, решившему высказаться о неразумной плате за аренду, сломали плечо и пальцы. Каминари разумно предпочитал продавать товар, отшучиваться из-за растущих процентов и молчать. Асуи — нет, поэтому, однажды придя на работу, он обнаружил ее палатку закрытой. Подруга сообщила, что собирается заняться продажей-починкой-взломом лично и без участия посредников в лице нанимателей на рынке и предлагала ему поступить точно так же, но Каминари не рискнул — все же никто не мог гарантировать, что дело выгорит, а терять место среди лабиринта палаток было равносильно выбрасыванию последнего куска хлеба. Каминари не мог потерять работу, которая помогала держаться на плаву и не позволяла закончить так, как некоторые счастливчики в подворотнях. Киришима не рассказывал о своей работе, которая оставила темную печать на когда-то горящих глазах, но Каминари догадывался (лично видел, когда приходилось посещать особо бедные части четвертого) и все больше сожалел о том, что их с Киришимой в старшей школе посадили рядом. — …тогда бы ты не оказался здесь. Ты здесь из-за меня, — Каминари говорил тихо в полутьме квартиры; лампочки перегорели еще неделю назад. — Перестань нести чушь. — Киришима обхватил его щеки ладонями, пытаясь заглянуть в отводимые слезящиеся глаза, и прижался лбом к его лбу. — Ты лучшее, что было со мной. Ясно? — Ясно, — ответил он дрожащими губами, чувствуя на них сначала теплое дыхание, а потом искусанные губы. Через год Киришима потащил знакомить Каминари с местным сопротивлением. Каминари интересовался этим так же, как и ботаникой (он не интересовался ботаникой), но перекрывающее кислород растущее расслоение между районами стало той чертой, которую он уже не мог не пересечь. У него глаза были на месте. И где можно увидеть весь текущий пиздец, как не в одном из его центров — рынке? Увидеть в их малых рядах Бакуго, с которым они потеряли связь почти на два года, было… радостно? — У меня есть подруга, которая шарит в технике, — сказал Каминари, разумно посчитав, что не справится с объемом работы. Асуи приняла предложение сразу. Еще через год проценты за продажу взлетели настолько, что дешевле было и вовсе свернуть лавочку и… и что? Безработица росла, на родителей, которые перестали с ним общаться, надеяться было глупо, а Киришима и так брал лишние смены, из-за чего Каминари все больше чувствовал себя отвратно. Каминари, перебирая груду флэшек, чтобы рассортировать материал, который нашла Асуи, наткнулся на накопитель, где хранились компьютерные игры, любовно коллекционируемые в средней школе (привет из какой-то другой жизни и вообще не ему привет, а кому-то другому). Каминари прокрутил список от начала до конца, вчитываясь в знакомые названия шутеров, файтингов и аркад. Он вытащил флэшку под звонкий недовольный возглас ноутбука, покрутил ее между пальцами и кинул обратно. Из игр он вырос пару лет назад. Зимой Киришима заболел. Аптечка представляла из себя скудную, полупустую коробку без необходимых лекарств. Денег не было, про взятие в долг Каминари мог забыть — за несколько лет умудрился потерять доверие парочки десятков хороших знакомых, а друзья, вложившись в технику, были на мели и жили мыслями о нескорой зарплате. — Это все фигня и быстро пройдет, — утверждал Киришима и смеялся, то и дело срываясь на тяжелый кашель. — Завтра уже лучше будет. Завтра лучше не стало, послезавтра — тоже. Каминари весь день мотался по району, пытаясь впарить ноут по дешевке, но сумма, которую могли предложить жители бедных районов, была слишком мала для того, чтобы вылечить Киришиму. Он подошел к одиноко стоящему мужчине на границе второго с третьим, когда уже не надеялся ни на что. — Техника? Ты бы мог показать мне другую технику, — сказал незнакомец, оценивающе прищуривая глаза при скользком взгляде на Каминари. — Что? — Он непонятливо захлопал глазами, нервно перебирая ремешок наплечной сумки. До Каминари дошло, когда незнакомец языком оттянул щеку изнутри, недвусмысленно намекая. — Нет. Эм. Нет. Мужчина пожал плечами, собираясь уйти, совсем так, как это делал Киришима, который валялся на диване и мог сдохнуть без чертовых лекарств. Каминари отсосал в подворотне, думая о том, что больше никогда не сможет смотреть своему парню в глаза. Каминари, занимающийся последние несколько месяцев тем, что презирал себя и свои посещения подворотен, не замечал, что Киришима презирал себя тоже. В одной из таких подворотен его заметил Тодороки.