Хорошо беспросветно

Тихое гудение работающей на полную мощность техники разбивалось о тонкие стены и мелкими осколками падало на выложенный в плитке пол. Стоящий на базе полумрак был калькой на мрачное состояние собравшихся. Переполошенное сопротивление обсуждало события последних дней — выразимся цензурно. Иида нервно ходил от стены до стены, Серо подпирал заваленный компьютерный стол, Ашидо молчаливо пялилась в никуда, Мидория нервно крутил в руках вытащенную из шкафа тетрадь, Асуи… Бакуго, подпирающий одну из тонких стен возле дивана, на котором сидел отстраненный от общего волнения Шинсо, и чувствующий поясницей холодный ветер, проникающий через щели, подумал, что с него «хватит». Киришима, состояние которого после проведенной детоксикации стабилизировалось, валялся на койке в жалком подобии больницы без сознания. Каминари, проведший всю ночь в кабинете медсестры, обещал написать, когда (если) тот придет в себя. От него не поступало ни звонков, ни сообщений, что добавляло и без того обреченной атмосфере больше черных красок; как если бы полчище дементоров окружило бывшую автомастерскую, высасывая силы из собравшихся. Мраком дышали стены и потолок, создавая аквариум с трубочкой для воздуха, в который горячим дегтем запускалось бурлящее отчаяние. Первые, вторые, третьи, четвертые районы в голове Бакуго перемалывались в щебень, превращались в грязь в блендере и вываливались бесформенной жижей в побитые тарелки. Бакуго чувствовал себя так, будто его засунули в миксер. Взболтать, но не смешивать (Бакуго и взболтали, и смешали). Отравляющий коктейль, выпущенный по собственному рецепту. Почти что блюдо от шеф-повара, использующего вместо ножей и вилок огнестрел. Бакуго, наверно, должен был что-то сказать, пока собравшиеся о чем-то говорили — он пропускал все мимо ушей. Звуки продолжали сливаться в мешанину из споров и ругани. Бакуго, оттолкнувшись от стены, достал из кармана пачку сигарет, не услышав, как купленный у Айзавы пистолет выпал из-за пояса на стоящий рядом диван. Он прошел мимо продолжающих спорить друзей и, толкнув дверь ногой, вышел на улицу, чтобы привести в порядок голову, в которой продолжала появляться одна и та же картина в тусклом свете больничной комнаты. Она приближалась и отдалялась, внося все новые сюрреалистичные подробности в виде мертвого взгляда или остановившегося дыхания. Бакуго втянул дым, жмуря глаза. Психоделика высшего класса, не иначе. Когда Бакуго смотрел мультфильмы в детстве и представлял себя главным героем, мечтая о попадании во что-то такое интересное и красочное, он не это имел в виду. Будьте осторожны со своими желаниями. Будьте осторожны и следите за тем, что принимаете. Бакуго втянул дым, пропуская его далеко-далеко в себя, чтобы он свинцовым облаком осел в легких и, может, пробрался глубже. Без водолазной маски и такого же костюма. Бакуго, выкурив несколько сигарет, вернулся в помещение и встал обратно. — …не хочет, чтобы пострадало еще больше людей, — пояснила Асуи, сочувственно смотря на Ашидо. — Я тоже не хочу, — уже увереннее заявила она. — Но и рисковать всем… — Прежде всего нам нужно думать о результате и последствиях. Второго шанса у нас не будет, — сказал Мидория, отдавая Бакуго оружие, отсутствие которого тот так и не заметил. Бакуго вяло принял его из рук и засунул за пояс. Бакуго вышел из базы, как только закончилось обсуждение, в котором он исполнял роль стоящего шкафа. Бакуго был очень, очень упрямым парнем, который не собирался сдаваться до последнего. А еще Бакуго видел каждодневный пиздец в четвертом, к которому вроде бы и можно было привыкнуть, но избавиться от его давления — ни-ког-да. У Бакуго зрение было отличное, поэтому спрятаться от дерьма он не мог, а дерьмо наступало, давило, втаптывало в землю и хреначило со всех сторон заплеванными надеждами. Он горел ненавистью к царящему порядку, из-за которого страдали его тупые друзья и просто тупые ублюдки всего Трайтона (и никто, вообще-то, после этого не посмеет сказать ему в лицо, что он бесчувственная мразь; вот, у него тоже есть чувства, поэтому он прется домой, чтобы немного, блять, выдохнуть). Он остановился, чтобы закурить, и увидел краем глаза, как следующий за ним щуплый мужчина остановился тоже, рассматривая однотипные дома. К его текущим проблемам не хватало еще одной, поэтому, глубоко вдохнув сигаретный дым, он скрылся в ближайшем переулке — все же он помнил предостережение Тоги и старался лишний раз не рисковать своей задницей. Ублюдок последовал за ним и, завернув за кирпичную стену, напоролся на дуло пистолета. — Что, блять, тебе, сука, надо? — прошипел Бакуго, держа в другой руке сигарету и борясь с желанием затолкать ее в испуганно расширившийся единственный глаз; другой скрывался за грязными бинтами. — Ничего! Я… я шел мимо! — заявил темноволосый мужчина, выставляя руки. Он в ужасе уставился на грозно смотрящего на него парня, от которого за пару улиц несло жаждой убийства. — Да ну? Херню эту другому рассказывай. — Бакуго сомневался в том, что этот дрожащий мешок дерьма мог представлять опасность, но мало ли. Он был знаком с мужиком из третьего, который дрожал при одном взгляде на нож; через пару месяцев Бакуго узнал, что тот зарезал своих подельников во время ограбления. Люди все-таки умели удивлять. — Я… я не вру! — Мужчина, обливаясь потом, не отводил взгляда от пистолета, пока его пальцы дрожали. — Я шел в магазин! Который… который за вами! Дочке… купить. Бакуго скептично посмотрел на него, обводя взглядом с головы до ног, и, цыкнув, сильнее вдавил пистолет в его лоб, оставляя красноречивый след. Он помнил, что за спиной находился единственный магазин детских товаров, существующий за счет нелегальщины. — Свали нахрен, чтобы я тебя не видел на горизонте никогда, — прошипел он, смотря перепуганному мужчине в глаз. Тот нервно закивал, насколько позволял ему вдавленный в лоб пистолет. — Вперед! — рявкнул Бакуго. Мужчине повторять два раза не пришлось: он, развернувшись и чуть не упав, скрылся за поворотом. После того разговора с Тогой Бакуго стал чаще смотреть по сторонам. Его не волновало, чей брат сожрал таблетки и отправился в лучший мир, но иметь дело с хреновой бандой (еще бы знать, что за банда; их же тут дохрена — от мелких по типу Тецутецу до Мика) — ему совершенно не хотелось. И нет, Бакуго не параноил, Бакуго просто был внимательным. Бакуго вернулся в квартиру в восьмом часу, когда Тодороки уже не было дома. Он, так и не стянув ботинки, остался стоять в коридоре, пока в воспоминаниях мелькала вчерашняя истерика, за которую ему было противно, стыдно и… Бакуго протер лицо рукой, сжимая губы. Бакуго всегда оставался сильным мальчиком, но даже у сильных мальчиков иногда сдавали нервы. И то, что он позволил своим нервам порваться рядом с двумордым, который так участливо и обеспокоенно смотрел на него, пока самого затапливало волнением, ничего не значило. Тот просто оказался в ненужное время в ненужном… Бакуго мог бы долго обманывать себя, но вместе с истерикой в памяти всплыли спасительные объятия, из которых попытка вырваться шла по тонкой черте; за ней поджидало сгорание в пожаре собственной ненависти. Двумордый молчал, позволял вжиматься в себя и глушить в вороте рыдания. Лицо Бакуго перекосило из-за собственной слабости, которой он позволил вывалиться наружу. Показал ее во всей жалкой красе (да и себя тоже). Еще и перед… Вечером, когда они вернулись домой, Тодороки не поднимал эту тему. Сделал крепкий чай Бакуго, пока тот был в душе, и не мешал ему, позволяя прийти в себя. — Хрен с ним, — пробубнил Бакуго, все-таки скидывая ботинки и проходя на кухню. Ничего у них, кроме чая, кофе и половины упаковки макарон в шкафах не осталось. Бакуго до сих пор удивлялся себе, когда вчера отвалил за Тодороки пять штук, которые откладывал на черный день. Но почему-то его мелкие девятнадцать в один момент стали важнее, чем собственные, грозящиеся опуститься на самое дно в один прекрасный и с нетерпением ожидаемый день. Бакуго было уже порядком все равно на то, что решит Шинсо с сопротивлением, потому что он сам все решил еще тогда, когда порвал дела с Миком. И наткнулся на Тодороки в том чертовом переулке. У Бакуго тоже была своя маленькая слезливая история, которую он не мог ни отпустить, ни забыть. Впрочем, у кого этих слезливых историй не было; у каждого в сердце хранился покрывшийся плесенью и многолетней пылью тайник, к которому и подступиться было опасно, и отступить от него, вырвав из сердца с корнями, казалось невозможно. Личный склад стертых в порошок скелетов, от пыли которых только глаза слезились да дышалось через раз. Бакуго, дождавшись вскипевшего чайника, залил воду в кружку с быстрорастворимым кофе, посмотрел на грязно-коричневый напиток и вылил его в раковину. Весь следующий день Бакуго разъезжал по городу, развозя пришедший товар, благодаря чему смог на время абстрагироваться от прижимающегося к его спине напряжения, обволакивающего ветками-клешнями. Сопротивление было занято подготовкой к готовящемуся восстанию, дата которого была известна — через шесть дней, во время рейда. Бакуго, имеющий возможность объехать каждый район, не вызвав подозрений («Косвенной сбор информации полезен, так что сядь на мотоцикл, пожалуйста, и посмотри, что происходит», — сказал ему Деку по телефону. Бакуго его послал, потому что он сам знает, что и когда полезно), чувствовал повисшую тягостную атмосферу над районами. Люди вели себя так же: мотались на работу, отдыхали в парках, собирали друг с друга штрафы, но все же ощущение грозящихся перемен настигало и догоняло их, куда бы они ни шли. Другой день Бакуго бесцельно провалялся в кровати, смотря в потолок, после чего не выдержал и, подхватив рюкзак с баллончиками, сорвался на другой конец города (Тодороки в это время отсыпался после смены на диване). Рисование граффити всегда успокаивало его, являясь некой отдушиной в мире из вечного пиздеца. Он, добравшись до заброшенной автостоянки, на которой еще две недели назад все было относительно хоро… Бакуго пнул колесо машины, на бампер которой сгрузил рюкзак. Нихрена не было хорошо ни две недели назад, ни два месяца, ни год. Таблетки не могли довести Киришиму до состояния овоща за пару недель. Этот тупой идиот по словам Ашидо ширялся… намного дольше? Бакуго снял крышку с баллончика, едва не сломав ее, и подошел к относительно пустой стене. У него не было задумки и готового эскиза. Он вырисовывал на стене неровные, ломаные линии, переводя баллончики в пустую. Телефон известил его о пришедшем сообщении. И нет, пульс не стучал в ушах падающим градом и не разбивался о плывущий рассудок, пока Бакуго тянулся к телефону, лежащему в заднем кармане. 18:13. Каминари: Эйджиро пришел в себя. Бакуго сжал телефон в ладони и, запихнув баллончик в рюкзак, свалил с автостоянки. Бакуго оказался в больнице через час. В этот раз он придержал за собой дверь, чтобы громкий шум не разнесся по всему помещению, больше напоминающему заброшенные катакомбы. Он делал это только потому, что сам задолбался рвать свои барабанные перепонки каждый раз, а не потому, что на кушетке валялся пришедший в себя тупоголовый друг. Которого наверняка тошнило и у которого перед глазами танцевали черные точки, изображая кошмарные образы безликих монстров (Бакуго слышал от Тоги, что один из ее клиентуры видел оленя с двумя головами после того, как его отпустило и он пришел в себя; и черт знает, то ли Тога наврала, то ли и вправду это было). Он, поправив рюкзак, подошел к двери операционной, но услышал позади себя негромкий разговор, донесшийся из кабинета врача. Врача, судя по всему, не оказалось на месте. — ...я такой идиот, полный идиот, — глухо раздался тихий голос Киришимы из-за закрытой двери, и только после этого Бакуго смог окончательно выдохнуть. — Нет-нет, это все из-за меня, — произнес Каминари, шмыгая носом. — Я не заметил, что с тобой что-то не так, хотя должен был. — Как ты мог догадаться, если я крышей на этом поехал? — Бакуго услышал, как в слабом, хрипловатом голосе Киришимы зазвучала сталь. — Не смей винить себя в дерьме, в которое я влез. — Все равно, — смазанно пробубнил Каминари в рукав рубашки, о который вытирал слезы. Бакуго отошел от двери, собираясь уйти. Его это не касалось. Припрется в другой раз, чтобы настучать Киришиме по голове без свидетелей, не такое уж и великое дело подождать. — Я был слишком занят... своими проблемами, чтобы заметить твои. — Проблемами? Какими? — Если бы я мог просто подойти к тебе, то... я бы понял. Я ведь шарахался от тебя каждый раз, когда ты хотел поцеловать меня или... Бакуго развернулся, чтобы направиться к двери. Не хватало ему еще стать свидетелем выяснения отношений; ему бы со своими разобраться, а не лезть в чужие, пусть и случайно. — Как это вообще свя... — У нас не было денег и... знаешь, в подворотнях третьего, рядом с баром Айзавы, можно заработать, если постараться. Бакуго замер на месте, широко распахивая глаза. — В каком смы... Повисла зловещая тишина. — Иди ко мне, — произнес Киришима. — Я не противен те... — Замолчи и иди ко мне. Бакуго неслышно вышел из больницы. Бакуго пришел домой, когда солнце уже зашло за горизонт. Разувшись и стянув с себя толстовку, которую небрежно повесил на вешалку, оставаясь в черной затасканной майке, он вошел на кухню. И замер, увидев вываленные на стол продукты. — В холодильнике повесилась мышь, — пояснил сидящий на стуле Тодороки, увидев полное замешательства лицо оставшегося стоять в дверном проеме Бакуго. Его салатовая челка была зачесана назад, открывая ожог. — Я хотел приготовить что-нибудь сам, но… — Тодороки смущенно почесал нос. — Я переживаю за сохранность кухни. — И уже серьезнее, нахмурив брови: — И продуктов. — Ты что, ограбил магазин? Я давал тебе нож не для этого. — Смешно, — кивнул Тодороки. — Мик выдал премию всем, кто пережил тот… инцидент. Может быть, он забеспокоился из-за того, что его люди могут выйти против него. — Ты всерьез веришь в это? — Бакуго сел на стул, сложив на груди руки. Тодороки пожал плечами. Бакуго устало провел по растрепанным волосам рукой, пытаясь то ли пригладить, то ли сделать еще больший беспорядок на голове. — Киришима пришел в себя. Тодороки мгновенно выпрямился. — Это здорово. — Он спрятал улыбку в уголках губ, из-за чего Бакуго, наблюдавший за ним, растерянно перевел взгляд на окно. — Я рад, что он пришел в себя. — Ты же его толком не знаешь. — Он приятный парень. Бакуго молчал, продолжая вглядываться в ночную темень, пока в ушах звучали отрывки диалога, от которого пронесшееся тепло от дурацкой полуулыбки двумордого замораживалось открывшейся правдой. Лучше бы он… не знал? Просто очередное доказательство того, насколько все здесь паршиво, что уж тут… — Все в порядке? — спросил Тодороки, чуть наклонившись к нему. — Если… можешь рассказать мне. Обещаю, что не буду швырять в тебя колбасой, если ты задавил кого-то. Бакуго прыснул. — Кретин, — и это прозвучало почти… Бакуго не мог подобрать определения, но почему-то смутился от собственной же интонации. — Я круто вожу. Бакуго мог бы послать его. Сказать, чтобы он не лез не в свое дело, не пытался казаться таким дружелюбным и, мать вашу, милым, что даже челюсть сводило, но… Бакуго посмотрел на Тодороки, искреннее беспокоившегося из-за него, идиота, и слова сами слетели с губ. — Я получил сообщение от Каминари и поперся в больницу. Ну. Чтобы по роже дать, все такое. Теперь я пытаюсь понять, как переварить информацию о том, что один мой лучший друг принимает, а другой сосет в подворотне за деньги. Бакуго ожидал какой-то реакции. Распахнутых глаз, громкого «о». Двумордый всегда был «щедр» на эмоции, но сейчас его застывшее камнем лицо настораживало. Тодороки смотрел на стол, опустив глаза, и молчал. Ох, блять, только не говорите… — Ты знал? — догадался Бакуго. Тодороки едва заметно кивнул, но этого хватило, чтобы зачесанная назад челка свалилась на лоб. Бакуго не собирался занимать должность хранителя общечеловеческих тайн, но, серьезно, какого хрена? — Я увидел. Случайно. Когда ты отправил меня к Айзаве. Бакуго вздохнул. Устало так, немного надрывно. — Какого хрена ты мне не рассказал? — спокойно спросил он, ища в карманах пачку сигарет, и вспомнил, что оставил ее в толстовке. — Я пообещал Каминари, — произнес Тодороки, продолжая смотреть на стол и боясь пошевелиться. Будто чувствовал вину за то, что молчал. — А я, блять, могу тебя выгнать, — совершенно беззлобно произнес Бакуго, складывая руки на столе и кладя на них же голову. Он, опираясь левой щекой о ладонь, наблюдал за Тодороки, не реагирующего на его угрозы. — Тогда я уйду вместе с продуктами, — полушутливо произнес он. И добавил чуть позже, уже серьезнее, перед этим сглотнув: — Если бы я рассказал… — Этот придурок все равно бы передознулся, — перебил Бакуго, думая о том, как он докатился до того, что приходится успокаивать всяких двумордых, когда самого потряхивает так, что вагонетки, спущенные по каменистой дороге, не могут передать образность его состояния. — Не уловил всю суть, но дело не только в том, что его парень конченный идиот. — Ясно. — Я заебался, — произнес Бакуго, закрывая глаза. Хотелось уснуть и проспать пару лет, пока вся эта хрень с сопротивлением (да и с Трайтоном, пропади он, блять…) не закончится. Он почувствовал легкое, неуверенное прикосновение теплых пальцев к волосам, едва ощутимо, почти бережно перебирающих спутанные пряди. — Я откушу тебе руку потом, — сказал он, борясь с тем, чтобы удобнее подставиться под прикосновения, от которых грудь свободно вздымалась, как если бы стягивающие ее несколько дней ремни были сняты, перед этим громко звякнув пряжкой. И все же проиграл в этой неравной схватке, удивительно легко принимая поражение. С тупым Тодороки было слишком спокойно, чтобы игнорировать это — теплящееся в груди и оплетающее сердце. — Хорошо, — произнес Тодороки, заправляя пряди ему за ухо подрагивающими пальцами. — Я купил соус, поэтому… — Мы всерьез говорим о каннибализме? — Бакуго сглотнул, когда костяшки мягко коснулись его виска, и так грозящего подорваться. — Похоже. — Тодороки очертил кончиками пальцев мочку уха и вернул ладонь на растрепанную — еще больше после его прикосновений — макушку. Бакуго все же решил, что с него хватит — вызываемые двумордым чувства пугали, заставляя вести себя подобно идиотам, на которых он всегда смотрел с подиума высокомерия. Он вспомнил Каминари с Киришимой во времена учебы в школе и от промелькнувшего сопоставления пробил жар — прошелся от корней волос до пяток, отчего захотелось принять холодный душ. Или подойти к плите и включить все конфорки, чтобы румянец на щеках можно было оправдать повышенной температурой техники, а не… Бакуго выпрямился, и Тодороки убрал руку, положив на стол. — Можем посмотреть фильм, — предложил Тодороки, когда Бакуго поднялся и, схватив несколько продуктов, принялся расставлять их в гудящем холодильнике. — Ты что, пытаешься меня отвлечь? — Бакуго поставил молоко на верхнюю полку. — Нет. Бакуго подозрительно покосился на него, но все же пожал плечами — давай, мне плевать, делай, что хочешь. — Посмотрим «Матрицу»? — спросил Тодороки и поднялся, направляясь в комнату. — Монома говорил что-то про культовый фильм. — Первая часть разве что. — Бакуго закрыл дверцу холодильника, оставив на столе макароны и овощи. — У него что, хватило мозгов оценить его? — Он вспомнил о нем после того, как его ударили по голове. — Тодороки принес на кухню ноутбук, сразу же ставя его на зарядку; в последние дни он начал садиться за считанные минуты. — Помутнение рассудка, — фыркнул Бакуго, доставая кастрюлю и наливая в нее воду. Монома раздражал его еще больше, чем Деку (хотя, казалось бы, быть более невыносимым, чем он, невозможно). Что бы там Тодороки ни планировал и каким бы интересом к фильму ни прикрывался (если он у него вообще был), Бакуго смог отвлечься от гнетущих мыслей не только о друзьях, но и от тех, которые касались двухцветного идиота, смиренно убравшего руки подальше от кухонного стола. Третий фильм они досматривали с включенным на кухне светом и уже вымытой Тодороки посудой. Бакуго сидел на подоконнике, упираясь ногами в стену, и курил, стараясь не пускать дым в помещение. Изредка поглядывал на Тодороки, так по-дурацки вспоминая пальцы в волосах, и затягивался сильнее (и очень жалел, что от сигарет уже давно не становилась пустой голова). Тодороки, развалившись на стуле и закинув ноги на другой, сцепил на животе руки и внимательно смотрел фильм, изредка комментируя происходящее. От того испуганного лица, когда Бакуго впервые показал ему то, что было запрещено в Лэдо и пугало до дрожи, не осталось и следа. — Ну че как? — спросил Бакуго, когда начались финальные титры. — В целом? — Тодороки выпрямился. — У меня есть претензии ко многим вещам. Начиная от главного героя и заканчивая… — Тодороки чуть развел руки в стороны, — всем? Возможно, я устал, потому что первая часть была хороша. Однако любовная линия вызывала вопросы даже в ней. Герои начали испытывать чувства друг к другу на пустом месте. — Когда мы смотрели этот фильм еще учась в школе, Ашидо была… э-э восхищена. Судьба свела и далее. — Бакуго потряс сигаретой, отчего пепел посыпался на его джинсы. — Тринити полюбила Нео, потому что он избранный, а не потому, что он Нео. Эм… — Тодороки стушевался и нахмурился, собирая мысли в кучу. Непредвиденный марафон трилогии грузил сильнее, чем работа в ночную смену. — Если бы она не знала, что он избранный, появились ли у нее тогда чувства? — Тодороки вздохнул, вновь прислоняясь к стулу. — Я недостаточно хорошо разбираюсь в этом, но все же… все же это показалось мне непродуманным. — Ага, — хмыкнул Бакуго, раздумывая над тем, почему Тодороки нихрена не смыслит в этих дурацких чувствах; не то чтобы он сам смыслил… Бакуго запутался и разозлился на себя. — Там в конце вроде как планировалось показать, что они так и не вышли из симуляции. Что мир вне симуляции, — Бакуго стряхнул пепел в кружку, — на самом деле еще одна симуляция. — Вот как. — Тодороки задумался. — Это жестоко по отношению к героям. Осознание того, что все, что они делали, было зря... морально давит. Они могут попытаться выбраться из следующей симуляции, если им хватит сил, но, возможно, они никогда не перестанут думать о том, выбрались ли они на самом деле. — Тодороки поднял на него глаза. — Но тем не менее это неплохой сюжетный ход. — А ты любишь хреновые концы, да? — Они реалистичны. — Тодороки пожал плечами. — Есть теория, что избранным на самом деле был не Нео, а мистер Смит, — добавил Бакуго, затягиваясь и с удовольствием отмечая, как лицо Тодороки вытянулось. — Я об этом не думал. — Тодороки посмотрел в окно, за которым виднелся исходящий из ТЭС дым, уносящийся ветром. — Теперь я понимаю, почему фильм запретили показывать у нас. Я благодарен тебе за то, что… я могу посмотреть его. С тобой. Бакуго затушил сигарету о стенку кружки и слез с подоконника, чтобы закрыть окно, толком не понимая, что чувствует по поводу всего. Только подобравшееся к нему спокойствие успело спрыгнуть с пятого прежде, чем он закрыл окно. — Я типа… местный культуролог, — хмыкнул он, вставая напротив приподнявшего голову Тодороки, у которого челка опять оголила лоб; и все-таки этот двумордый засранец красивый. — Плату беру едой. — О, хорошо, что я заполнил холодильник. — Это я заполнял холодильник, пока ты сидел на жопе ровно. — Я выполнял возложенную на меня ответственную миссию и не мешал. — Придурок. — Бакуго закатил глаза. — Тебе есть, чем гордиться. Тодороки улыбнулся, и у Бакуго внутри что-то перевернулось. Верх-низ, право-лево. Диссонанс на диссонансе. — Я в душ, — сказал Бакуго. — Выруби здесь все. — Он вышел из кухни, оставляя Тодороки, смотрящего в его спину, одного.