Хорошо беспросветно

Бакуго гнал на мотоцикле по улицам четвертого, едва не уходя в занос на поворотах, на которых колеса исходили на глухой скрип. Дорожная пыль тянулась лисьим хвостом за ним, то оставаясь пеплом на шинах, то взмывая вверх. Холодный ветер бил в грудь и глаза, отчего те слезились и горели, но он, не обращая на них внимания, разгонялся вновь, выжимая из задыхающегося движка максимум (если после гонки со временем и он, и Бакуго останутся целыми, он нарисует граффити в честь полудревнего транспорта). Бакуго оказался в знакомых окрестностях. Нужный дом, когда-то бывший им пристанищем, почти что началом начал, показался из-за угла. Бакуго бросил мотоцикл у самого входа в подъезд и ринулся к открытой двери, споткнувшись у порога и громко выругавшись. Через несколько минут раздался взрыв, сотрясший округу и испугавший жителей соседних домов (может, те и привыкли к постоянным беспорядкам, но подрыв здания по степени масштабности превышал украденную сумку с продуктами). Бакуго, оказавшись возле мотоцикла, покрытого пылью и мелкими осколками выбитых стекол, оттащил его от неровной горы разрухи, в которую превратился дом. Перед тем, как залезть на мотоцикл, он включил телефон и отправил сообщение Тодороки (возможно, он прочитал ответ несколько раз, прежде чем засунуть телефон в карман). Он смахнул рукой в перчатке песок с сидения и руля, чтобы залезть на транспорт и свалить, как почувствовал что-то неладное. Тревога потекла по затылку холодными ручьями, больше похожая на звериное чутье, чем на что-то, поддающееся рациональному объяснению. Закралась в стенки разума, молотя по ним отбойными молотками и вынуждая обернуться — с другого конца улицы к нему несся рейдер на мотоцикле. — Твою мать, — выругался он и забрался на свой, выжимая газ. Движок еле слышно заработал, и не предназначенный для больших нагрузок транспорт грузно сдвинулся с места. Бакуго крепче вцепился в руль, злясь на собственную неосмотрительность — следовало оттащить его дальше перед тем, как сломя голову нестись и подрывать. И не перебрасываться сообщениями, как последний идиот. Если Бакуго сумеет затеряться среди закоулков четвертого и отсидеться в укромном месте, то этот ублюдок, уверенно мчащийся следом, уберется отсюда ни с чем. Они ни за что не смогут отследить его передвижение из-за блокируемых устройством Асуи сигналов с трекера на ИРСе. Скрываясь в глубине лабиринтов четвертого, пока перед глазами мелькали похожие друг на друга дома, он то и дело оборачивался, каждый раз надеясь не увидеть преследующего его мужика. Но тот, отстающий на перекрестках и развилках, то и дело догонял его на прямой дороге. Бакуго чертыхался, стискивал зубы и сильнее сжимал потеющие пальцы. Ветер бил в лицо, движок едва слышно гудел под ногами, пока датчик, отвечающий за уровень бензина, стремился к нулю. Шел камнем вниз, прямиком на острые скалы и тащил за собой Бакуго. Если бы не огорошившая его в обед паника, вызванная разговорами о внезапно назначенном рейде на сегодняшний день, он бы все… все предусмотрел и был бы готов, черт возьми! А преследующий его мужик не отставал, как бы Бакуго ни пытался сбросить его с хвоста. Крался за ним, как привязанный, будто зацепился за него выпущенной паутиной, чтобы никогда-никогда не отпускать (звучит романтично, но не для этой ситуации). Тускло горящая нервозность отражалось в складках на хмуром лбу и беспокойном беге красных глаз. Бакуго успел свернуть направо под визг тормозов и чудом не улететь в покосившийся исписанный забор. Он вновь нажал на газ, нажал еще раз и еще, игнорируя стекающие по вискам капли напряженного пота. Ублюдок стремительно приближался, готовясь либо повязать его, либо пристрелить. Бакуго чертыхнулся, и мотоцикл ответил ему тихой руганью двигателя. Он сдвинулся с места, набирая скорость. Пока ветер звенел в ушах, а пульс стучал у шеи отдавал взбесившимся топотом (будто и у него был выжат газ на полную мощность), Бакуго пытался придумать что-то. Он глотал порывы ветра, от которого кожа становилась гусиной, и продолжал ненавидеть преследующего мудака, желая, чтобы тот ебнулся о стену. Но мудак оказался хорошим водителем (недостаточным для того, чтобы стрелять и преследовать одновременно), что могло бы вызвать у Бакуго прилив азарта, если бы ситуация не была плачевной. Бакуго проехал мимо криво нарисованного граффити. В следующую секунду его губы рассекла дикая ухмылка, от которой у прохожего, поднявшего на него быстрый взгляд, затряслись поджилки. Бакуго, на следующем повороте завернувший на восток, погнал вперед, надеясь, что оставшегося бензина хватит, чтобы добраться до заброшенной автостоянки. Бензина хватило в обрез. Порядком вымотавшийся от долгой погони Бакуго соскочил с еще не остановившегося мотоцикла, упав на колени и разбивая их о камни. Стиснув зубы от стрельнувшей боли, он поднялся на ноги. Бакуго бросился к первому попавшемуся зданию под градом раздающихся выстрелов над его головой. Сегодняшний день будет лучшим сраным днем в его гребаной жизни, если он сможет спрятаться от бегущего за ним мудака в потаенных коридорах здания (если не сможет, то день из «лучшего» превратится в «последний»). Бакуго ворвался на первый этаж дома, пол которого представлял из себя подобие детский игры «пол — это лава», потому что ступать на него было так же опасно, как и падать со стула на ковер в детской комнате. Он скрипел и прогибался под ним, будто построен был из пластика и картона, криво соединенных нитками для вязания. Бакуго добрался до третьего этажа и выбежал в темный коридор, услышав беглый топот на отозвавшейся скрипом лестнице. Бакуго пробила дрожь то ли от испуга, то ли от злости — граница между чувствами стиралась, превращаясь в вялое подобие исчезнувшей дорожной разметки, по которой машины мчались друг на друга и ярко мигали слепящими фарами. Светофоры и указательные знаки оказались сметены ворвавшимся тайфуном в его закрытый мирок из агрессии и грубости. Бакуго судорожно посмотрел по сторонам, которые ничем не отличались друг от друга — карикатура на зазеркалье без зеркал, только ты и темный коридор с безлимитным количеством ошибок. Он вытер капли пота со лба и свернул направо. Многие двери, уже покрывшиеся толстым слоем пыли, были открыты, но прятаться в квартирах было тупым, очень тупым решением. Если бы он мог выбить преследующему ублюдку мозги, он бы сделал это немедленно, раз-два и блеклые, мрачные стены недодома украсились бы красно-розовыми ошметками. Бакуго брала ярость — с таким трудом заработанные баллы придется спустить на кусок дерьма, который просто сдал на права. Он ворвался в одну из комнат, как только увидел появившийся на лестничном пролете силуэт. И понял, что загнал себя в ловушку — выхода не было; только окно. Бакуго прислонился к стене, сдерживая себя от всепоглощающего желания забиться о нее макушкой. Повторяя тихое «черт-черт-черт»; он же только что сам решил, что прятаться в квартирах — тупо, очень, блять, тупо. …не проделывать же ему дыру в полу. С минуты на минуту эта самая дыра будет проделана в его голове. Грудь Бакуго тяжело вздымалась, голова кружилась, мышцы ног перерезало волнение. Вырубить гребаного ублюдка и… обученного ублюдка с пистолетом. Он ненавидел убегать и с детства привыкал решать проблемы лицом к лицу с пары ударов, но он также не стремился заработать звание главного идиота Трайтона и старался смотреть на перспективы трезво. Ситуация, если честно, была пиздец какой дерьмовой. В коридоре раздавался скрип и тихий шорох. Любительский хоррор, снятый на отложенные с обеда деньги. Бакуго сглотнул, убирая мокрую челку с лица, и больными глазами уставился вперед. Впереди зияла дыра в виде окна — достаточно большая, чтобы в нее можно было встать в полный рост и… Дома располагались слишком близко здесь, из-за чего строительство было прервано. Бакуго оттолкнулся от стены, осторожно, почти не дыша, отчего в голове возник туман, будто тот вечность провел на границе песчаной бури, и увидел, что окно соседнего здания находилось немного ниже. Бакуго смотрел на окно с вызовом, пока коленки дрожали от волнения (об этом он ни за что не расскажет двумордому; И почему он вообще подумал о нем сейчас, когда собирался совершить низкосортный прыжок веры?) Когда глухой звук открываемых нараспашку дверей ударом ноги раздался ближе, Бакуго вдохнул, выдохнул и бросился к окну. Полет продолжался какие-то доли секунд. Бакуго влетел в окно соседнего дома, падая на колени и раздирая правую ладонь в кровь о неровно торчащие из досок гвозди. Он пригнулся, не заметив острого угла, и его щеку рассекло огнем. Над его головой раздалось несколько выстрелов. — Оставайся там!! — закричал мужчина низким голосом, походящим на рык ошалевшего зверя. — Ха-ха, блять, так и сделаю, — отозвался Бакуго и подобрался к двери так, чтобы его не было видно из окна. Он побежал по коридору к лестнице, ведущей на первый этаж. Второй этаж пронесся перед глазами, первый — тоже. Попадая в коридор первого этажа и забегая в первую попавшуюся открытую дверь, Бакуго, не пытаясь отдышаться, потащился к окну. Туман в голове клубил тучи, о которые разбивались редкие солнечные лучи. Бакуго вывалился из окна дома в тот же момент, в который в этот дом вбежал преследователь с другой стороны. — В фильмах это выглядит круче, — сказал он самому себе, поправляя рюкзак. Он в два шага подошел к соседнем строению и схватился за проем в окне. Правую руку резануло острой болью, будто по ране прошлось лезвие ножа, и подтянулся, помогая себе ногами. — Лабиринт Фавна, блять, — произнес он, ввалившись в здание. Бакуго, не высовываясь, скрыл отпечаток, оставшийся от крови, здоровым булыжником и поплелся к лестнице. Он смотрел в оконный проем, чтобы успеть скрыться от периодически мелькающего в соседних окнах силуэта. Бакуго, сидящий на полу квартиры второго этажа, показал средний палец здоровой руки в перчатке. — Попробуй найди, мудила. Бакуго оперся затылком о стену и, шумно дыша, прикрыл глаза. По хорошему бы свалить отсюда, но за этим домом открывалась пустошь бедного района; без транспорта у него не было и шанса остаться незамеченным, если ублюдку приспичит вытащить свою задницу из дома. Бакуго вытащил телефон из кармана — до восьми оставалось чуть больше двадцати минут. Телефон самозабвенно отключился. — Да блять. Бакуго предпочитал не считать секунды. Он достал пистолет и положил рядом с собой. Нужно было перевязать начинающую подсыхать рану, но… из аптечки у него имелись только бестелесные мысли о ней. Бакуго прислушивался к каждому шороху, пока окончательно опустившаяся темнота не дала понять — девять уже давно прошло. Он, не без опаски поднявшийся, медленно побрел к выходу из заброшенного здания, чувствуя боль в разбитых коленях, липкость на ладони и покалывание на щеке. В здании, обычно не казавшемся психбольничным шаржем, власть в которой захватили психи и зарезали персонал, было до могильного холода неуютно, будто опасность в виде острого ножа, бензопилы или пистолета таилась на каждом этаже — только о нитку споткнись. Мутировала и синтезировалась, превращаясь в монстра из детских фантазий, приоткрывших для него дверь в мир из абсурдных страшилок. Он хоть и понимал, что преследователь свалил ни с чем, но еще не мог позволить себе расслабиться. Он вышел из подъезда, смотря по сторонам и держа в руке пистолет. Бесшумно обойдя сначала одно, потом другое строение, Бакуго вышел к месту, на котором бросил свой мотоцикл. Вместо мотоцикла он обнаружил груду хлама с пробитым бензобаком и сдохшим двигателем. — Долбанный ублюдок! — Бакуго со злости вцепился в пряди на затылке, оттягивая их до колющей боли, простреливающей череп. Он отошел от мертвого мотоцикла, направляясь к тому месту, на котором свой транспорт оставил рейдер, и не обнаружил его. Только следы от колес сначала ведущие к автостоянке, а затем отъезжающие от нее. Бакуго наконец позволил себе выдохнуть.

***

Бакуго подошел к дому и увидел, что в его квартире горит свет, отчего не замечаемое ранее беспокойство схлынуло с него. Он поднялся на пятый, минул коридор, открыл дверь и вошел в квартиру, в которой Тодороки ходил из угла в угол, крутя в руках телефон и не замечая ничего и никого вокруг. — Под тобой пол провалится. Тодороки остановился, повернулся к нему, и его лицо, на котором еще секунду стыло волнение, осветилось легкостью. — Бакуго, — Тодороки на выдохе произнес его имя. — Ага, да, я, прикинь. Бакуго стянул ботинки, закрыл дверь на ключ, скинул рюкзак и только потом осознал, что растягивал время, будто в ином случае совершил бы какую-нибудь глупость только потому, что этот придурок волновался за него. Конечно он волновался за него, кто же еще будет нестись через весь город во время рейда и пытаться заставить его передумать стрелять в гребаного мудилу. Наматывать круги по квартире. Облегченно выдыхать его имя. Бакуго наверняка ударился головой сегодня и не заметил в переполохе. — Что на базе? — Все хорошо. Но мы не могли найти тебя из-за… какого-то устройства. — Тодороки замолчал, сжал телефон в руке, смотря и на Бакуго, и сквозь него. — Мы волновались за тебя. Бакуго нервно провел рукой по шее, не спеша смотреть на Тодороки, потому что выглядывающий из-за приоткрытой двери стол на кухне был интереснейшим предметом мебели. Наверняка его деревянные собратья плевались ядом при виде него и… Бакуго сжал зубы — о чем он, черт возьми, думал? — Где ты был? И… почему ты выглядишь так, будто вместе со зданием ты подорвал еще и себя? — Потому что я, блять, летал, — ответил он. От застывшего в шоке лица Тодороки Бакуго громко, раскатисто рассмеялся, не обращая внимания на боль в ногах, руке и кольнувшей щеке, чем смутил того еще больше. — Я в душ, — произнес он, цепляясь здоровой рукой за ручку двери. В ванной он стащил с себя толстовку, больше напоминавшую ком грязи и пыли, и кинул ее на полку. Он наткнулся на несколько парней в разбитом отражении зеркала, выглядящих так, будто те вылезли из-под земли, сломав кулаком крышку гроба. Зеркалу, впрочем, не привыкать — и не такое показывало его тонкое стекло. В душ Бакуго затащил себя силком. Бешеный день, начиная от поставившего всех на уши рейда и заканчивая последним часом, в который он плелся домой по темным улицам, войдет в число тех, которые через несколько лет он будет рассказывать как байку. Сейчас же он хотел, чтобы вся эта хренотень закончилась. Просто лечь и уснуть (желательно не на кафеле в ванной), зарывшись носом в подушку и укрывшись одеялом с головой. Едва теплая вода смыла мысленную суету и взбодрила. Из ванной он вышел в драной белой футболке и пижамных штанах, наплевав на то, что с волос стекали капли, разбиваясь о паркет. — Я принес аптечку, — произнес Тодороки, сидящий на кровати. В его руках находилась небольшая черная коробка с рисунком черепа (Бакуго, пару лет назад держащий черный маркер, рисовал его на крышке). — Нормально все. — Аптечка, Бакуго. Бакуго фыркнул и, продолжая из упрямства повторять, что он чувствует себя прекрасно, сел на кровать. И чуть-чуть, самую малость стиснул зубы. Начинавший расползаться синяк на локте больше раздражал, чем вызывал болезненные ощущения. Кровь, стягивающая правую ладонь всю дорогу домой, уже не облепляла ее, и теперь он мог наблюдать тонкий порез с ниткой засохшей крови. — Так что произошло? — спросил Тодороки, открывая полупустой пузырек с перекисью и выливая содержимое на вату. — Покатался по городу вместе с приятной компанией. Тодороки, отставив пузырек в сторону, выжидательно посмотрел на его руку. Бакуго, обычно упрямый, но сейчас слишком уставший для перебранок, сдался и протянул ее. Тодороки обхватил руку за запястье (может, совсем чуть-чуть, словно издалека — и вообще это не с ним, — но Бакуго почувствовал пробежавшие по ней мурашки, от которых его оглушило ударами грома где-то в районе груди), и провел ватой по порезу. Бакуго зашипел и отвернулся. — Извини, — произнес Тодороки, крепче обхватив его дернувшуюся руку. Бакуго почувствовал, как подушечка чужого большого пальца успокаивающе прошлась по запястью, щекоча потеплевшую кожу. Бакуго не понимал, чего хотел больше — то ли вырвать руку, то ли поставить легкое касание на повтор (киньте за него кто-нибудь монетку). — Но лучше так, чем потом бегать с одной рукой. — Никто не терял руку от сраного пореза. — Кендо рассказывала, что ее знакомый потерял. — Больше слушай, что в клубе говорят. После взрыва здания, погони на мотоцикле и кошек-мышек среди развалов тишина в квартире и Тодороки рядом (близко, меньше, чем в метре от себя), казались маленьким оазисом. Неприступной крепостью, в которой он чувствовал себя в безопасности. — Я написал Мидории, что ты вернулся. — Тодороки, закончив обрабатывать порез, повернулся к коробке, чтобы достать из нее бинты. — Почему ему-то? — Бакуго нахмурил нос, рассматривая ладонь, которую сковывало от щипания. К Деку у Бакуго было двоякое отношение. Он был достаточно взрослым и самодостаточным для того, чтобы признать, что этот засранец появился тогда, когда Бакуго медленно скатывался по горке прямиком в ад. Не то чтобы он был кривой светящей зеленым лестницей, но все же… И все же было в Деку кое-что, что раздражало Бакуго больше, чем в остальных. К черту его пустые мечты о мире и до дурости светлые представления о нем же; Бакуго смирился с его мировоззрением. Но улыбка из разряда «все здорово» вынуждала тихо скалить зубы. Бакуго ненавидел, когда люди обманывали не только других, но и самих себя. — Он попросил. И сказал, что передаст остальным. — Тодороки вновь притянул его за руку, осторожно заматывая ладонь и украдкой касаясь пальцев. Легкие касания отдавались дрожью в сердце Бакуго — камерные землетрясения с последующими погребениями под завалами. — Ты мог бы написать сообщение, — и это прозвучало на границе волнения и обиды. Бакуго закатил глаза. — А то я, блять, не додумался. У меня сел телефон. Тодороки, ненадолго замерший, кивнул и продолжил накладывать бинты. Дело было даже не в этих сладко-бесящих касаниях, а в самом двумордом, который даже со своими бело-зелеными волосами (вот так случай, он правда не ожидал, что получится вот такое) поднимал внутри него трепетные чувства. От них сбивалось глупое дыхание, будто легким кислорода было мало (тупые, черт бы их побрал, легкие), и неподдающийся взгляд постоянно метался к нему, считывая движения рук и отстраненность лица. Бакуго не знал, хотел ли он замечать в плотно сомкнутых губах толики застывшего беспокойства или нет, потому что от одного понимания, что виной этого беспокойства был он — приятно согревало безразмерное пространство внутри и в то же время навязчиво стучало болтами по затылку, повторяя, что он полный идиот, раз заставил Тодороки переживать. Бакуго вообще не хотел, чтобы придурок волновался по пустякам. Тот и так перся через весь город, чтобы… чтобы обломать Бакуго с планом, который он строил пару лет (и плевать уже, что все пошло не так, как должно). Бакуго на площади не был настроен на дискуссию об аморальности и глупости своих действий. Он мог убить любого, кто подберется к нему (он сделал бы это без зазрения совести). А крючок над виском Тодороки не спустился. Дважды. Бакуго чувствовал себя последним идиотом и пропащим кретином, потому что тогда, когда двумордый прижимал его к земле и уговаривал бросить оружие, он думал не о выпущенных мозгах и не об ублюдке в костюме в центре площади, который пустил по пизде уклад Трайтона и заслужил как минимум сдохнуть, а о том, чтобы поцеловать Тодороки. Или чтобы он его поцеловал. Какая, блин, разница, кто кого поцелует, ес… — Бакуго? — Тодороки внимательно смотрел на него, продолжая держать за руку. — Че? — У тебя такое лицо, будто ты хочешь перебить половину города. «Я думаю о том, чтобы поцеловать тебя, мудак ты тупой», — подумал Бакуго. — Мне пришлось расхреначить мотоцикл, — произнес Бакуго. Короткий рассказ о сегодняшних передвижениях смог отвлечь от того, к чему он не был готов. Чувства, которые возбуждал в нем Тодороки, имели не много шансов превратиться во что-то обоюдно большее и не принести ему очередных проблем из-за привязанностей (они и так присутствовали в его жизни, превысив допустимый лимит). Ну потрясет его немного, потом перестанет и он снова будет смотреть на двумордого как на временного соседа, а не как на что-то, что претендовало на звание лучшего, что могло быть в его жизни (от собственных рассуждений Бакуго затошнило). Он просто ляжет спать, а наутро все снова станет нормально. — Я не знаю, что сказать, — произнес Тодороки, смотря на вату в своих руках. — Я рад, что ты смог выбраться и оставил того идиота ни с чем. — Еще бы я не смог. — Я хочу у тебя спросить о том, чем вы занимаетесь. То есть, — Тодороки нахмурился, — я понял чем. Эм. Я могу узнать подробности? Предполагаю, я слишком увяз, чтобы закрыть на это глаза. Тодороки устало провел рукой по лбу, пальцами разглаживая возникшие на нем складки. Бакуго не испытывал жалости, но смотреть на то, как сильно тот был вымотан, ему не нравилось. В открывшиеся шлюзы сердца проникала горячечная забота, из-за чего хотелось положить руку (пальцы начало покалывать) ему на затылок и притянуть ближе. Так когда там перестанет? — Будто я в этом виноват. — Ты был катализатором, наверно. — Иди к черту со своим катализатором. Бакуго не собирался лезть в его душу и разбираться в том, что он думал по поводу всего — он с первого ряда видел, как гайки в его голове начинали крутиться. — Так что? — Завтра, — ответил Бакуго. — Я слишком зае… Тодороки, нахмурившись, осторожно взял его за подбородок. У Бакуго звезды и кометы перед глазами успели пронестись (вместе с участливым лицом Тодороки), прежде чем он почувствовал мягкое, мокрое прикосновение к своей щеке и несильное пощипывание. — Я не заметил порез на щеке, — произнес Тодороки и убрал вату, опуская глаза. — Ага, — сглотнул Бакуго, отворачиваясь в сторону. Тодороки кивнул, отворачиваясь в другую.

***

Бакуго проснулся от ярких солнечных лучей, слепящих глаза. Он, откинув одеяло, сел на кровати, почесывая шею и широко зевая. Снял с подзарядки телефон, на котором часы показывали первый час дня. Нацепив чистую черную футболку и потертые джинсы, Бакуго вошел на кухню, на которой, уткнувшись в телефон, сидел Тодороки. Его волосы были растрепаны после сна, щека упиралась в сложенный кулак, остывшая кружка с кофе стояла позабытой на столе. Тот выглядел по-домашнему уютно. — Доброе утро. — Ага, — сказал Бакуго и зевнул. — Че ты делаешь? — Смотрю сводки новостей. «Незапланированный рейд, вызванный поступившей информацией по закрытым каналам о крупных нарушениях, подавил их и выявил зачинщиков беспорядков. За совершенные крупные нарушения были сняты баллы. К глубокому сожалению всей редакции сообщаем о переносе ежегодно транслируемого рейда на тридцать дней». — Тодороки заблокировал телефон. — Предполагаю, их закрытые каналы дали течь. Бакуго мог поставить все свои баллы на то, что тот иронизировал. — Чайник уже успел остыть. Бакуго кивнул и включил плиту, чувствуя, как спина жжется под пристальным взглядом. — Ждешь экскурса? — Бакуго, локтями опершись о кухонный гарнитур, посмотрел на стоящее солнце, редкое для первой недели октября. Бакуго рассказал о том, как Деку познакомил его с собравшимся сопротивлением. Два года назад, когда у них еще не было четкого плана, а долгие разговоры о том, что они хотят сделать, были только разговорами, они начали прощупывать почву. Медленно, оставаясь незаметными, они узнавали все больше потаенной и противозаконной информации, которая могла снять в рейтинге каждого ее нарушителя под сотню баллов и отправить на покой в виде остановки сердца. После того, как к ним присоединились Каминари и Асуи, разбирающиеся в современных технологиях и технике, разведка пошла быстрее, поскольку помимо наглядной информации, слухов и предположений, они начали опираться на факты в виде статистики, которая не была доступна среднестатистическим гражданам. Бакуго рассказал, что в Трайтоне больше десяти лет назад все было совсем не так, как сейчас, рассказал о том, кто был виновником происходящего, и о том, что в этом повязаны три крупные банды, имеющие привилегии. — Когда я только оказался в четвертом, то поперся сразу к Мику, — произнес Бакуго, стоящий возле открытого окна и держащий сигарету; долгий рассказ его выматывал. — У меня было… одно дело к этому ублюдку, нужно было забрать одну вещь, так что… Тем, что я торчал у Мика, оказался пиздец как полезен местным энтузиастам. Не без содействия мудака Деку, который полгода мне на мозги давил, чтоб я к ним пристроился. — Ты не хотел? — У меня были другие дела и торчать с ними, рыская по архивам, мне никуда не уперлось до… — Бакуго стряхнул пепел с сигареты, — определенного момента. Но мы сейчас не обо мне. Если ты читал листовки, то должен понимать, что здесь творилось до твоего появления. Тодороки кивнул. — Да, их невозможно было не заметить. Я видел, как кто-то пытался одну из них отодрать, но не смог. — Еще бы. Я же клеил. — Бакуго по-детски вздернул нос. Тодороки улыбнулся. — Считай, что ты меня завербовал, — произнес он. — Никогда никого не вербовал, — хмыкнул Бакуго. Его социальные контакты ограничивались друзьями, не пойми почему терпящими его, и клиентами, с которыми приходилось иметь дело. Вербовка больше подходила для слишком дружелюбного и пышущего энтузиазмом Деку или Шинсо. — Значит, я у тебя первый? — Тодороки склонил голову на бок, и Бакуго едва не поперхнулся дымом. — Что за?.. — Бакуго откашлялся, чувствуя горечь на языке и в глотке. — Ты не можешь нормально выражаться? — А что я не так сказал? — Тодороки невинно похлопал глазами и застыл, будто до него только дошла вся двусмысленность фразы. — О, — смущенно потянул руку к волосам и пригладил их на затылке. Бакуго вперил взгляд на догорающую сигарету. Двумордый в этом своем смущении выглядел так, что… Телефон Бакуго, который тот положил на стол, оповестил о пришедшем сообщении, спасающим от повисшей тишины. Асуи писала, что начала копаться в механизме ИРСа, и просила поблагодарить Тодороки от ее лица за новую игрушку. — Вы вчера отобрали ИРС у пса? — Он, прочитав текст, неверяще смотрел на вынырнувшего из неловкости Тодороки. — Да. Мидория отвлек его, а я перерезал ремень на его ИРСе. Бакуго прикусил щеку изнутри, пытаясь понять, что он думает по этому поводу. С точки зрения выгоды и здравого смысла — все складывалось слишком хорошо (в это было трудно поверить при условии, что тот хрен в форме целенаправленно перся на их базу… или ему повезло — с какой стороны посмотреть — и чуйка его не подвела). С точки зрения самого Бакуго все было немного (совсем) по-другому. Вместе с неуместной гордостью за этого дурака в нем разрасталось переживание за него же. Если бы что-то пошло не так... Бакуго просто выкинул бы его вещи из дома. Всего лишь. Бакуго злился то ли на себя, то ли на него за испытываемые переживания. Почему, черт возьми, переживал он один? — Я тебе дал нож, чтобы ты защищался от отморозков, а не для того, чтобы ты перерезал ИРСы, идиот. — Я рассчитывал на «молодец, двумордый». — Не дождешься, — пробубнил Бакуго и поднялся, чтобы поставить посуду в раковину. Хорошо бы проветриться, чтобы наконец перестать реагировать на Тодороки. На Тодороки, который вел себя слишком ненормально нормально для того, кто вчера вечером перерезал ремешок жизни. Плевать Бакуго хотел на того рейдера, но... Бакуго нахмурился, прослеживая узор на тарелке в раковине. Очень интересный вообще-то. — Ты же осознаешь, что мы говорим об убийстве человека? Тодороки пожал плечами. — Вполне. Бакуго в замешательстве повернулся к нему. На лице Тодороки не нашлось и тени сожаления о произошедшем, что никак не вязалось с образом человека, встреченного в переулках Трайтона. Хотя не сказать, что тогда у него на лице преобладала гамма панических эмоций (исходящее волнами напряжение разве что ощущалось). Тодороки переживал эмоции в себе, и Бакуго раздражался на него за то, что ему приходилось говорить следующее: — Если у тебя все еще шок, я могу тебя ударить. — Не стоит. — Или ты можешь сказать... ну, что-то. — Бакуго резко мотнул рукой в сторону, чуть не задевая костяшками шкаф. — Выговориться. — У меня нет шока. — Тодороки скрестил пальцы и приподнялся, чтобы сесть удобнее на стуле. — Мое поведение странное. Я должен сожалеть о том, что сделал. У того человека могла быть семья и... — Тодороки вздохнул, но в его вздохе отсутствовала тяжесть груза о содеянном. Обычная человеческая усталость, вызванная из-за бесконечных попыток понять себя. — Я не должен был лишать его будущего. Но каждый раз, прокручивая в голове этот момент, я вспоминаю то, что увидел на улицах во время рейда. И меня отпускает. — Тодороки потерянно посмотрел на него. — Так не должно быть? Бакуго взлохматил волосы. Уж кому-кому, но точно не ему рассуждать о ценности человеческой жизни. И откуда ему знать, как нужно реагировать? Может, Тодороки уже дошел до лимита потрясений еще во время перестрелки в клубе. В конце концов, если Тодороки говорил, что чувствовал себя нормально, пусть так. — Лучше так, чем блевать весь вечер и утро, — и, может, в его словах было чуть больше личного опыта, чем он бы хотел. Тодороки кивнул. — И спасибо, что волнуешься за меня, — улыбнулся он, вызывая в Бакуго шквал чувств, начиная от ярости и заканчивая смущением: — Я не!.. — Тецутецу сказал, что я прошел боевое крещение, — добавил Тодороки. Может, Бакуго показалось, но он уловил в интонации того отголоски гордости. — Знаешь, как он сам прошел крещение? — Как? — Проставился. Тодороки задумался ненадолго, сведя брови, и сказал через пару секунд, за которые Бакуго раз десять пытался заставить себя обратить внимание на посуду. — Перерезать ремень на ИРСе дешевле. — Реально идиот. — Бакуго закатил глаза. — Я хочу смотаться во второй или первый район, посмотреть, как люди отреагировали на вчерашнее. Можешь пойти со мной, если тебе больше нехрен делать. — Да, я бы с радостью. Бакуго хотел абстрагироваться от душащих чувств, но, только выйдя из дома вместе с Тодороки, вытащил из пачки сигарету так, что едва не порвал картон — как ему в голову пришло предложить Тодороки смотаться с ним, оставалось египетской загадкой. Бакуго гневно чиркал зажигалкой, отчего тонкий пластик скрипел под его крепкой хваткой, и считал, что пытаться выловить из своей головы мысли о парне рядом, было проблемой, потому что, блять, он находился рядом. Кто тут, черт возьми, еще идиот. — Мы идем? — спросил Тодороки, любопытно заглядывая ему в глаза; на его плече болтался застиранный рюкзак — через несколько часов ему нужно было выйти на смену. Бакуго не ответил ничего, только убрал зажигалку и направился вперед. С Тодороки было спокойно и неспокойно одновременно, словно Бакуго принял форму маятника, который стоял на столах психотерапевтов и качался из одной стороны в другую, издавая успокаивающие звуки (только вместо металлических шаров была его собственная голова). Томительное волнение в груди шло вразрез с тем, к чему он… привык? чего он хотел? И все-таки это согревало. И душило, конечно. Бакуго это совершенно точно не было нужно. Он взглянул на Тодороки, бело-зеленые волосы которого находились в беспорядке, и опустил взгляд на футболку (то есть на свою футболку), отчего в его груди заиграла полифония из сдавленных звуков, исполняющих похоронный марш. Почему-то сейчас факт того, что тот был в его одежде, начал восприниматься совсем по-другому. С тонкой примесью смущения? Поспал и прошло, да? Бакуго горько хмыкнул. Если в четвертом и третьем выползшие на улицу люди вели себя нервно и тревожно из-за внезапно нагрянувшего рейда, то в двух других царило подобие спокойствия. Разве что не поднимаемые вопросы летали в воздухе — почему все произошло так внезапно? Бакуго злился, кусая губы и невольно сжимая пальцы, отчего порез на ладони грозил открыться. Им нужны более существенные доказательства (от того же Киришимы, который чувствовал себя гораздо лучше, хоть и не вылезал из квартиры, продолжая принимать лекарства), чтобы как-то воздействовать на людей. Мирно поговорить — круто, охуенно, но нихрена не работает. — Мне жаль, что из-за рейда сорвалось то, что вы планировали, — произнес Тодороки, когда они проходили мимо высотных домов второго района. Бакуго не отреагировал никак. Остановил взгляд на доме, ряд балконов которого был разноцветным, и почувствовал на себе оценивающий, под которым вновь захотелось потянуться к сигаретам. — Тебе знаком этот дом? — спросил Тодороки, кивком головы показывая на здание. — Уже не в первый раз замечаю, как ты разглядываешь его. — Я жил здесь раньше, — ответил Бакуго, перебирая пальцами в теплых карманах толстовки. Он не вспоминал о прошлом, от которого остались только рваные ошметки. Было и было, к черту все. Только под ребрами все равно чесалось, изводило и прорастало червяками, воздвигающими монументальную гниль. Тодороки уставился на носки своих темно-серых кроссовок, какое-то время идя молча, пока под подошвами исчезали мелкие камни. — Мне нравится узнавать новое о тебе. По хребту Бакуго ток неровной волной пробежался и ладони сразу вспотели. Он бы хотел послать Тодороки нахрен, только слова застыли на губах, так и не сорвавшись. Они зашли в магазин Урараки. Бакуго не так часто посещал центральные районы, но если ему и приходилось забегать в них, то он еще ни разу не возвращался без нескольких нормальных пачек сигарет. Он мог курить любые, но здесь продавалось именно то, что нравилось ему. Тодороки прошел к другим стеллажам, рассматривая товар, пока Бакуго ожидал своей очереди у кассы. Когда он повернулся к подошедшему Тодороки, то увидел в его руках большую упаковку мармеладных мишек. — Тебе взять? — поинтересовался он, наклоняясь чуть ближе. Бакуго, бессовестно пялящийся на его длинные ресницы и разноцветные зрачки глаз, которые вблизи казались еще более сказочно-необычными, сглотнул и неловко отвернулся. — Нет. Тодороки подумал, повернулся к прилавку и взял еще одну упаковку. — Привет! — поздоровалась Урарака с ними. — Тодороки еще с тобой, неожиданно. — Заткнись. — Признавайся, ты платишь ему деньги за компанию? — подмигнула Урарака, доставая две пачки сигарет для Бакуго. — По двойному тарифу, если стирает мне носки. — Я не стираю ему носки, — влез Тодороки и положил на кассу две упаковки мармелада. Бакуго закатил глаза и не удержался от того, чтобы не ткнуть его локтем в бок. — О, — произнес Тодороки, когда Урарака пробивала товар. — Поздравляю с помолвкой. Бакуго, забирающий пачки, заметил, как ее руки дрогнули; на безымянном пальце оказалось надето тонкое серебряное кольцо. — Ты выходишь замуж? — спросил он, держа руку вытянутой. Урарака засуетилась и, быстро открыв кассу, положила на прилавок сдачу (некоторые монетки чуть не укатились), после чего спешно убрала руки за спину. — Да, — кивнула она, прикрывая глаза и улыбаясь одними губами. — Эй, слушай, круглолицая, — Бакуго скрестил руки на груди, вцепляясь пальцами в рукава толстовки, — что это за хрень? Урарака стыдливо опустила голову, прикусывая губы. — Я подожду снаружи, — произнес Тодороки, собираясь уйти и не мешать разговору. — Нет, все в порядке, — воспротивилась Урарака и вздохнула. Открыла глаза, заглядывая в лицо хмурого, подобравшегося Бакуго. — Мне нужно повысить рейтинг, иначе придется переехать в третий район. Проблема отца на работе все... Гнев вспыхнул в Бакуго, подобно проснувшемуся вулкану. — И ты решила продать себя?! Урарака отошла на шаг от прилавка, словно ее отбросило взрывной волной и порезало осколками. Она сжала пальцы в кулаки и отвернулась к окну. — Спасибо за покупку, приходите снова. — Какого чер!.. — Бакуго. — Тодороки, взяв с прилавка мармелад и оставленные сигареты, схватил его за локоть, уводя прочь из магазина. Бакуго, которого Тодороки тащил к свободной лавке в парке, находящемся на другой стороне дороги, полнился гневом и колкой, поднимающейся злостью на подругу. Он и так не один раз видел, как люди подползали к собственной могиле, собирая под ногти грязь и раня пальцы о криво сделанные гробы (спасибо Джиро, Каминари, Киришиме, Сэ…). А тут еще… Тодороки посадил его на лавку и сам сел рядом. Бакуго же, сгорбившийся, смотрел прямо перед собой, крепко сжимая сцепленные пальцы, на которые опирался подбородком. В его воспоминаниях проносились гордые слова Урараки о том, что она презирает выход замуж ради рейтинга и глупых баллов. Урарака прошлая и Урарака нынешняя… Бакуго стоило привыкнуть, что люди постоянно творят дичь, подстраиваясь под реалии, но все равно… все равно… Тодороки сунул ему под нос открытый пакет мармелада. Бакуго поглядел на разноцветных мишек удрученно и, откинувшись на спинку, выхватил из его рук упаковку. — Я не думал, что она решится на это. — У Урараки были свои причины, — ответил Тодороки, доставая мармеладину и отправляя себе в рот. Бакуго рассказал о ремонте окон и о том, что отцу Урараки грозило увольнение. — Моя мать вышла за отца из-за того, что ее родители зарегистрировали ее кандидатуру на госпортале, — сказал Тодороки, глядя на мармелад. — Ей скоро должно было исполниться двадцать пять, поэтому откладывать они больше не могли. Я не видел своих бабушку и дедушку и только слышал, что у них были финансовые проблемы. — И что? — вскинулся Бакуго, шурша пальцами по упаковке. — Заебись у твоих родителей был брак? Тодороки откинулся на спинку лавки, смотря на плывущие по голубому небу серые облака. — Нет. Бакуго хмыкнул и, вытащив из упаковки мармелад, покрутил его между пальцами, прежде чем закинуть в рот. — Я не считал это чем-то странным, — произнес Тодороки, следя за исчезающими островками голубого. — Тебе с детства говорят, что если до определенного времени ты не женишься на ком-то, то тебя женят потому, что так надо. И аргументируют это тем, что делают для твоего же блага из-за позиции в рейтинге. Бакуго никто не вбивал это в голову. Родители не требовали от него жениться к определенному сроку, потому что сами не сделали этого, но он видел, как подобное мировосприятие транслировалось в массы по всеобщей сети. Бакуго читал о том, что браки по расчету являлись частым явлением пару сотен лет назад, и смеялся с того, что человечество, шагнувшее вперед, вместе с тем сделало два шага назад. — И ты бы спокойно пошел под блядский венец? — спросил Бакуго, положив пакет с мармеладом себе на колени и поставив локти на деревянную спинку. — Я хотел бы ответить «нет», но… — Тодороки пожал плечами. — Однако за последний месяц мне пришлось пересмотреть свои взгляды. — И что думаешь теперь? — Бакуго повернулся к нему, прослеживая взглядом точеный профиль, острые скулы и ровную полоску обветренных губ. Тодороки повернулся к нему, чуть наклонившись, отчего у Бакуго перед глазами все смешалось, позволяя рассматривать только разноцветную, плохо покрашенную челку и упрямо смотрящие на него глаза. — Жениться я точно не собираюсь, — ответил полушутливо Тодороки. Сидя на этой чертовой лавке посреди парка во втором районе и при этом смотря на губы друг друга из-под опущенных ресниц, они привлекли внимание прозорливых глаз. Вибрация, прошедшая по ИРСам, раздалась под толщью разбившегося стекла. — Блять, — выругался Бакуго, ища мудака, которому надоело жить, но в маячащих невдалеке людях видел только тех, кто направлялся по своим делам, не обращая внимание на них, сидящих на лавке. — Это смешно, — Тодороки смотрел на свой напульсник. Бакуго не видел ничего смешного в том, что какой-то мудак посчитал необходимым влезть в его личную (или какую там) жизнь, напомнив об антисоциальном поведении потерей баллов. — Интересно, если я тебя поцелую, они посчитают это за новое нарушение или нет? Жар ударил Бакуго в затылок, перетекая пятнами на шею и щеки. — Так хочешь это проверить, кретин? — Бакуго не нравилось (или нет?), куда все шло, но он авантюрной частью себя расценивал это как вызов и не собирался проигрывать. — Наверно? — Тодороки наклонился, и Бакуго почувствовал горячее дыхание на своей щеке, которая и так пылала, будто была центром костра. — Я, вообще-то, кусаюсь. — Бакуго отклонил голову назад, упрямо глядя в глаза, которые, несмотря на сквозящее в них смущение, теряли блеск и приобретали матовость с темными переливами. Бакуго сглотнул бы, если бы не забыл, как контролировать тело. — Здесь рядом аптека, куплю пластырь. — Тодороки обжег нос чужой щекой, и Бакуго, не успевший подумать, что окончательно свихнулся, поцеловал его. У Тодороки были тонкие и податливые губы. На языке Бакуго осел вкус сладости мармелада и горькости кофе. Он не закрывал глаза, надеясь, что в них сверкают искры вызова, а не плавятся осколки сдержанности под чужими едва ощутимыми прикосновениями. Тодороки не закрывал свои тоже, и Бакуго мог тонуть в совсем потемневшей радужке и ловить тени дрожащих ресниц, пока его губы раскрывались все больше. Бакуго отстранился от него под характерный смущающий звук оторвавшихся друг от друга губ и выпрямился, смотря на выступающие из-под футболки ключицы. Тодороки скользнул языком по своим губам. — Похоже, у них все-таки есть временной лимит, — сказал он чуть хрипловато. — Ага, — кивнул Бакуго, повторяя про себя, что это все было только ради эксперимента. И то, что его сердце стучало басами, всего лишь… Бакуго не мог подобрать оправдание и свалил все на переменчивость погоды. — Мне нужно на работу. — Тодороки положил упаковку мармелада в рюкзак, не сразу совладав с собачкой, и поднялся. Бакуго махнул ему и, как только Тодороки затерялся среди прохожих, развалился на лавке, закрывая красное лицо рукой. — Нихрена, блять, за ночь не прошло.