Хорошо беспросветно

Тодороки лежал на диване, сложив руки в замок на животе, и смотрел в светлеющий потолок, на котором играли тени стучащих в окно сучьев. С третьего этажа открывался вид на виднеющиеся из-за крыш домов многоэтажки второго района, до которых, казалось, можно было дотянуться, лишь подняв руку. Кендо жила недалеко от центра, отчего обстановка в доме и за его пределами чем-то — отдаленно — напоминала жизнь в Лэдо (по прошествии месяца воспоминания о жизни вне пределов Трайтона растворились в пучине третьесортного кошмара). Сучьи, поддавшись усилившемуся порыву ветра, заскребли по стеклу минором. Музыкальное сопровождение для утонченных слушателей, находящихся над приземленным миром дилетантов в области искусства. Тодороки до искусства не было никакого дела. Стрелки настенных часов показывали восьмой час утра. Тодороки два часа назад вернулся со смены, десять часов назад пришел на нее и еще двенадцать часов назад съехал от Бакуго. Кендо, впустившая его в свою квартиру не без преследуемых окриков гостящего Мономы, чтобы Тодороки немедленно (он выразился немного грубее) проваливал из нее, сейчас спокойно спала. Она охотно приняла его, быстро объяснила расположение вещей и отправилась в спальню, не задавая лишних вопросов. Проницательная, Кендо не могла не понять по отрешенному взгляду, что Тодороки был чем-то обеспокоен, но все же не стала задавать вопросы, давая время прийти в себя. Тодороки остался наедине с самим собой. Покой — что это вообще? он с самого прибытия в Трайтон не чувствовал его отголоска (только в компании…) — спрятался в сумрачные лабиринты подсознания и замерз в выпавших снегах, не справившись с настигающими невзгодами и апатией. Апатией в ответ на взбалмошно стучащий механизм слева, который пришел, забитый, в непригодность (возможно, Тодороки излишне драматизировал). Однако сейчас шел восьмой час утра, и его мысли, и без того не способные соединиться в цепь благоразумия, разбились на криво выпиленные звенья. Он не раз за прошедшие часы вспоминал разговор с Бакуго и повторял себе, что ничего, в общем и целом, серьезного не случилось. Просто человек, в которого он окончательно и бесповоротно влюбился, предпочел послать его вместе с багажом чувств. Тодороки не думал, что когда-нибудь будет чувствовать… что-то. К кому-то, кого ему не подберут сведущие в делах специалисты в белых халатах с докторскими степенями за плечами, перед этим проведя по семи кругам тестов и исследований для установления подходящей пары. Еще с детства выставленная отцом установка на свадьбу с женщиной, подходящей по статусу, оказалась вбита в его голову. Пришедшее детское разочарование дало о себе знать тогда, когда он с подступающей паникой понял, что его не столько беспокоил брак по расчету (в его окружении это было частым явлением, с каждым годом набирающим все больше популярности у тех, кто был ниже рейтингом), сколько отсутствие влечения к женщинам. Любая его любовная история была обречена на трагичный конец — никто из парней, кто кровью и потом выгрызал себе рейтинг выше восьмидесяти, не согласится опустить его черт знает на сколько только потому, что захочет его поцеловать (если, конечно, вообще захочет). Тодороки еще в детстве засунул неокрепшие мечтания о любви, той самой, которая-раз-и-навсегда, в сундук из железобетона. Тодороки давно не думал о давящем томлении в груди, перед которым мир перед глазами — даже его отражение в зеркале — становится мелким и незначительным. Поэтому сейчас он чувствовал себя по-детски обманутым. Он недостаточно хорошо разбирался в своих чувствах, что уж говорить о том, чтобы понимать, что испытывали другие люди, но… Тодороки перевернулся на бок, обнимая подушку и вычерчивая на спинке дивана неровные линии. Ему казалось, что вот это вот, горячее и поглощающее, было взаимным. У Тодороки были не так хорошо развиты социальные навыки, как у сверстников, поскольку большую часть своей жизни он провел под надзором отца (тот, может, и не желал ему зла, но все же невольно стал его апогеем), чтобы рейтинг не скатился вниз. Он не участвовал во многих глупых, но от этого не менее притягательных и веселых вещах, в отличие от других детей. Нет ничего удивительного в том, что он что-то не так понял, когда дело зашло о Бакуго… Тодороки вспомнил поцелуй, инициатором которого он был (но поцеловал-то его Бакуго!), потому что больше не мог находиться рядом с ним и не делать ничего. Бакуго, из упрямства не закрывающий глаза, смотрел на него так, будто Тодороки был кем-то очень, очень важным, из-за чего даже его дерзкий взгляд потеплел. Тодороки тогда чуть не отправился в небытие, становясь бестелесным подобием себя, и весь день удивлялся тому, что смог подняться с лавки и не навернуться после первого шага. Тодороки уткнулся в диван носом, закрывая глаза. Уж лучше бы он женился на ком-то, кого предложили бы результаты тестов… Тодороки проснулся ближе к полудню с тяжелой головой, в которую утрамбовались запальные и тягостные мысли. Он поднялся и направился на маленькую, но уютную кухню, на которой заваривала чай Кендо. Ее квартира была сравнительно небольшой, но в ней текла горячая вода, имелись толстые стены, по другую сторону которых жили адекватные соседи. Некоторые дома третьего отличались неплохим бытовым обеспечением. — Утро доброе, — пожелала она, кладя в кружку с чаем три ложки сахара. — Чайник горячий, ты вовремя. Я не знала, что ты предпочитаешь, поэтому выложила на стол чай, кофе и сок. — Спасибо, — поблагодарил Тодороки, открывая банку с кофе. — У тебя все хорошо? — поинтересовалась Кендо, облизав ложку перед тем, как положить ее в раковину. — Я выслушаю, если хочешь поделиться. Тодороки не хотел ни с кем ничем делиться. Он хотел нормально поспать и… — Что люди делают, когда их отшивают? Кендо сочувственно поджала губы, смотря в кружку с чаем. — Все серьезно, да? Тодороки налил в кружку молоко и добавил сахар. Он молчал, понятия не имея, что должен был ответить. Да? Нет? Слишком сложные вопросы у вас (наверно, для знатоков). На него давила образовавшаяся внутри пустота (так бывает вообще?) и болезненно тянуло под ребрами. А еще хотелось то ли увидеть Бакуго, то ли не видеть никогда. — Можно напиться, — предложила Кендо, обнадеживающе улыбаясь. — Но лучше этим заниматься ближе к вечеру. В хорошей компании. — Кендо подмигнула ему, и Тодороки стало чуть-чуть легче. Тодороки провел весь день в квартире, бесцельно таращась в потолок под бубнеж тихо работающего телевизора и крутя в руках телефон. Чего он ждал от телефона — он сам не знал (не превращение же его в робота, в конце-то концов), но все равно не выпускал устройство из рук. Будто тот был дырявым спасательным кругом, который, скорее, ударит током, чем удержит на плаву. А вечером Кендо сдержала обещание — они действительно выпили в относительно хорошей компании (завалившийся с бутылками и недовольной рожей Монома мало претендовал на образец того, про что говорила Кендо). Тодороки никак не относился к нему — был Монома, не было Мономы — какая разница; он привык не обращать внимания на шум, поэтому и к коллеге относился как к чему-то обыденному. Тодороки подумал о Бакуго, который был центром шумного и громкого, и залпом выпил половину бутылки под широко раскрытые глаза еще трезвых коллег (впрочем, ненадолго). — Так это тот мудак, ради которого ты перся хер знает куда в рейд? — спросил Монома, крутя в руках бутылку. — Он ебанутый, ты вообще видела его, Кендо? — Ты его худшая версия, — ответила Кендо, поднеся бутылку к губам. — Зато я не толкаю наркоту! — Он не толкает наркоту. Больше, — ответил Тодороки почти обиженно. Голова стала легкой, словно прошла через ряд метаморфоз и обратилась дуновением ветра — точно таким же, какой бил в закрытые окна и завывал в тесных переулках. — И это говорит о том, что у него развита соца… соиц… социализация. — Надо же, выговорил, — похлопал Монома, чуть не расплескав пиво на ковер. — Это не соилизация… соцали… — Даже не пытайся. — Кендо поставила пустую бутылку к ряду других и взяла следующую. Открывашку передал Монома. — А еще он хорошо смотрит фильмы и имеет отличный вкус в рисовании. — У Тодороки, конечно, были претензии к некоторым фильмам, не без этого, но граффити Бакуго его на самом деле поражали. — Эй, придурок, ты уверен, что ничего не перепутал? — покосился на него Монома. — И стреляет он бутылками по пистолетам. — У Тодороки перед глазами стояла картина того, как Бакуго, почти играючи и не напрягаясь, разбил все бутылки с первого раза. — Я даже не знаю, что ответить на это, — пробормотал Монома, косясь на тяжело вздыхающую Кендо. — И водит нормально тоже, мы даже не разбились. — Ого, почти идеальный парень, — засмеялся Монома. Кендо пихнула его в плечо. — Да. Он идеальный, — ответил Тодороки и приложился к бутылке, чувствуя приятную горечь, растекающуюся на языке и в желудке. В ставшей легкой голове завывающий ветер скандировал «Бакуго» и рисовал опавшими листьями его портрет. Манящая пустота, на которую он рассчитывал, насмешливо скалилась ему в ответ оскалом Бакуго. Бакуго не был идеальным. Он был тем еще проблемным засранцем, но поплывший разум Тодороки решил, что конкретно для него это белобрысое чудовище было идеальным во всех отношениях. Наутро он проснулся с той же мыслью. Если бы кто-то несколько лет назад сказал Тодороки, что он проснется от похмелья в третьем районе из-за того, что ему разбил сердце парень из четвертого, он бы воспринял это как личное оскорбление. И вот, где Тодороки оказался — на кухне, выпивая таблетку от головной боли. — Добрутро, пьяньчуга! — закричал ему в ухо подкравшийся Монома, и Тодороки, наверно, в первый раз в своей жизни подумал об убийстве. — Монома, закрой рот, — пробормотала стоящая у плиты Кендо, потирающая виски. — Я был любезен. — Его рот разъехался в кривой усмешке. — То, что у тебя на утро не болит голова, является твоим лучшим положительным качеством, — пробормотал Тодороки. Монома засиял от гордости. — Потому что оно единственное. — Ага, на безрыбье и рак рыба, — поддакнула повеселевшая Кендо. Монома сиять перестал, но и сказать что-то громкое не успел — Кендо заехала по его затылку полотенцем. В середине дня Тодороки вернулся из магазина с продуктами, потому что изображать из себя мебель и дальше трепать нервы из-за переживаний о несбыточном и блондинистом он не был намерен. Нужно же взять себя в руки в конце концов. Он оказался в Трайтоне, выжил в Трайтоне и прошел в Трайтоне через несколько малоприятных событий (то ли еще ждало за поворотом). Так что и разрушившуюся в зачатке личную жизнь он переживет, не конец же света. Он увидел мельтешащую по комнате Кендо, разговаривающую по телефону и нервно накручивающую прядь волос на палец. Тодороки прошел на кухню, чтобы не мешать ей и разложить продукты. Он готов был хвататься за любую деятельность и находился в шаге от того, чтобы начать убирать чистую квартиру. Кендо вошла на кухню расстроенная. Тодороки, расставляя банки, спросил, в чем дело. — Моя подруга свалилась с простудой и теперь не может дойти до второго, чтобы купить лекарств. Она попросила сходить за нее в аптеку, но… — удрученно вздохнула Кендо, убирая телефон в карман, — у меня смена. Тодороки не пришлось долго думать. — Я могу выйти вместо тебя, — предложил он, складывая пустые пакеты. Кендо неловко обхватила пальцами спинку стула. — Мне неудобно просить тебя об этом. Спустя час Тодороки стоял за барной стойкой в шумном клубе, активно берясь за любую работу. Монома, стоящий рядом и криво косящийся на него, лишь закатывал глаза и что-то бубнил себе под нос, строя при этом поистине комичные выражения лиц, отпугивающие особо впечатлительных посетителей. С Бакуго они, конечно, не срав… Тодороки глубоко вдохнул и выдохнул. Телефон в кармане в очередной раз жгло (дырявый спасательный круг какой-то), будто тот навязчиво намекал ему позвонить, но… это бы в любом случае ни на что не повлияло. И пусть у Тодороки было разбито сердце, он не желал собирать комбо и разбивать свою гордость. Он сконцентрировался на посетителях, бушующем ярком свете прожекторов и громкой музыке, которая уже привычно била по ушам. Беззаботное, расслабленное состояние посетителей раздражало. Тодороки в выпадающих коротких перерывах посматривал на разномастную толпу — на танцующих людей, на распивающих алкоголь, на поднимающихся на второй этаж и спускающихся с него же. Увиденное перестало вызывать ту крайнюю степень омерзения, с которой он столкнулся в первые дни работы, однако избавиться от брезгливости ему так и не удалось. В мельтешащей людской толпе Тодороки разглядел знакомый силуэт, который скрылся среди массы тел. Тодороки в задумчивости склонил голову и решил, что ему показалось, после чего отвлекся на приготовление коктейля. А потом силуэт возник вновь, и Тодороки, отдав клиенту бокал с зонтиком, пристально всмотрелся в направляющуюся к выходу девушку с темными волосами. Он, взбудораженный, неотрывно следил за ней и ее нетвердой походкой, начиная считать себя параноиком, поддавшимся играм разума (можно ли захмелеть в клубе, не выпив алкоголя?). Девушка, обернувшись и послав кому-то воздушный поцелуй, вышла из клуба. Тодороки замер, прокручивая в голове увиденную сцену и отмечая, что черты лица… — Монома. — Тодороки подошел к коллеге, недовольно повернувшемуся к нему. — Подмени меня, я ненадолго. Возмущенные возгласы Мономы были заглушены ревом музыки. Тодороки, беспокойно трущий пальцами вспотевшие ладони, вышел из-за барной стойки, проскользнул мимо толпы, покинул зал, оказываясь в коридоре, и направился к выходу. Ночная улица встретила тишиной, которую прерывала приглушенная музыка. Тодороки оглянулся по сторонам, чтобы выцепить в темноте девушку, и наткнулся взглядом на нее, стоящую на тротуаре и закуривающую сигарету. Он направился к ней и, встав напротив, спросил: — Ты помнишь меня? Темноволосая девушка с родинкой у подбородка, убрав зажигалку в карман, придирчиво оглядела его с головы до ног. — В первый раз вижу, — ответила она, и Тодороки, узнав голос, убедился в том, что паранойя его миновала. «Помогите! Пожалуйста!» «Нет, нет! Их ИРСы не сработали». — Это же была ты, в том переулке. — Его суматошный взгляд забегал по ее каменному лицу, на котором было много яркой косметики. — Звала на помощь, когда те парни лезли к тебе. Тодороки различил проскользнувшее в глазах осознание, быстро скрывшееся за матовостью радужки. Незнакомка обошла его, намереваясь скрыться в темноте, но Тодороки вцепился в ее руку, удерживая на месте. — Эй, отпусти меня! — возмутилась она, пытаясь вырваться. — Припадочный, — выплюнула она, пропитывая слово омерзением. — Вы все там такие? Отцепись от меня немедленно. — Для начала объясни, что ты делаешь здесь. — Тодороки закипал. Злость вперемешку с непониманием забирались под кожу, не находя выхода и разгораясь внутри зеленым огнем, готовым подорвать несколько гаваней. — Живу? — девушка приподняла бровь. Девушка вырвала руку и отвернулась, торопливо двигаясь прочь. Тодороки последовал за ней. Ее поведение казалось ему странным. Конечно, ее могли отправить в Трайтон за любое нарушение — в конце концов, прошел месяц — но зачем ей тогда убегать? Тодороки не говорил ничего странного или пугающего, так почему… — Постой. — Тодороки догнал ее, нервно затягивающуюся сигаретой. — Я сказала, что не помню тебя и понятия не имею, что там произошло с твоим ИРСом. — Но я ничего не сказал про ИРС. — Тодороки нахмурился. Незнакомка чертыхнулась и остановилась, крутя между пальцами сигарету и смотря куда угодно, но не на него. — Хорошо, и что дальше? — Я оказался здесь, потому что помог тебе. И сейчас я начинаю догадываться, что помощь моя тебе не требовалась. Девушка вздернула нос и вновь затянулась. — Я ни слова тебе не скажу. — И, все же смерив его оценивающим взглядом, добавила: — За бесплатно. Тодороки моргнул пару раз и, повернувшись в сторону клуба, в котором оставил рюкзак с наличкой, кивнул, прося девушку подождать. Он понесся к клубу, радуясь, что они не успели отойти далеко, и надеясь, что, когда он выйдет из него, незнакомка будет на месте, а не испарится в темных переулках... Тодороки прошиб пот: она может сбежать; она уже могла сбежать. Он задернул молнию рюкзака, так и не закрыв его до конца, и помчался на улицу, запихивая в карман деньги. Тодороки выдохнул, когда увидел ее на том же месте, прислонившуюся к стене и устало глядящую на догорающую сигарету. Тодороки отдал ей несколько купюр. Девушка, ломано изогнув бровь, дала понять, что денег недостаточно. Тодороки протянул еще несколько, теряя последние надежды на снятие квартиры в ближайшее время. Да даже осеннюю куртку купить на рынке он не сможет, но какое сейчас вообще было дело до куртки, если здесь решалось кое-что серьезнее его готовности к холодам? Бакуго бы в подобной ситуации достал пистолет и угрозами добился ответов на свои вопросы… — Мне обещали повысить баллы, если я поучаствую в маленьком спектакле, — произнесла девушка, убрав купюры в карман короткой куртки. — У меня… были проблемы с рейтингом на тот момент. Как видишь, проблемы меньше не стали. — Все это было спланировано? — Тодороки уставился в стену. Тодороки подозревал, что что-то с его делом было нечисто, однако он, так и не получивший внятный ответ от бюро и оказавшийся закрученным в водовороте Трайтона, оставил попытки выяснить причину. Да и предположение Бакуго, когда они стояли на импровизированном стрельбище, показалось ему наиболее приближенным к реальности — он ведь столкнулся с самоуправством здесь… в Лэдо тоже могли происходить подобные вещи, только скрывались лучше. Без мантии невидимости, конечно (хотя кто знает). — Сам как думаешь? Судя по всему, ты перешел кому-то дорогу. Тодороки понятия не имел, кому он перешел дорогу и зачем. Он был обычным студентом, пошедшим по стопам отца и никогда не ввязывающимся ни во что противозаконное или что-то, что могло навредить имиджу семьи. В тот день он возвращался из университета, так что же… Голова начинала болеть, пока по телу расползалась обрамленная в свинцовое платье тревога. — А ты? — спросил он, так и не придя ни к каким умозаключениям. — Почему ты оказалась здесь? Девушка выкинула сигарету и плотнее укуталась в куртку. — Потому что эти выродки меня обманули. Мне должны были перечислить баллы через неделю, но… каким-то удивительным образом у меня их забрали. Не думай, — она показала на него пальцем со слезшим синим лаком, облизывая сухие губы, — что ты здесь один потерпевший. Тодороки не считал нужным спорить о том, кто из них был более потерпевшей стороной — какая разница, если в итоге они оба оказались в Трайтоне? Тодороки куда больше интересовало, что он сделал не так. Перешел кому-то дорогу, да? Все, что он делал, так это пытался держаться установленного отцом рейтинга. — Смешно, что мы в итоге оказались не только в Трайтоне, но и в этом прекрасном клубе, — сказала девушка, переводя взгляд с Тодороки на здание. — Да. — На автомате кивнул Тодороки и неосознанно сжал ткань барменского фартука. — Только по разные стороны. Я могу попросить номер твоего телефона? — Сначала ты мне хамишь, а потом просишь номер? — Девушка высокомерно хмыкнула, приподняв подбородок, и свежие синяки на шее показались из-за ворота. — Нет у меня номера. Откуда у меня вообще телефон здесь? — На черном рынке можно купить недорогой. — Черном рынке? — Удивилась девушка, облизывая губы. — Ты здесь почти месяц и не знаешь о черном рынке? — Я не пойду туда! — Возмутилась она, выставляя ладони. — Не хочу, чтобы меня зарезали! — Да, по этой причине лучше брать с собой оружие, — посоветовал Тодороки. — А ты здесь отлично прижился. — Девушка прищурилась. Тодороки пожал плечами. Если бы он не встретил Бакуго, то закончил бы… плачевно. В той подворотне в первый же день своего изгнания из золотого города, если быть до конца откровенным. То, что незнакомка смогла выжить сама, все же не могло не… восхищать(?). И все же Тодороки не мог избавиться от чувства, что ее высокомерие и пренебрежение играли роль защитной стены, за которой стояла, обняв дрожащие плечи руками, все та же девушка. Куда более разбитая, чем хотела показаться. — Я могу хотя бы узнать, где ты живешь? Чтобы связаться, если вдруг… понадобится? Незнакомка задумалась и, все же решив для себя что-то, назвала номер дома и квартиры на окраине четвертого района. — Не смей приходить ко мне из-за какого-то пустяка. А лучше вообще не смей появляться на моем пороге. Тодороки, поблагодарив ее за помощь, направился к клубу. Уже стоя за барной стойкой и игнорируя сверлящего в нем дыру Моному, Тодороки наконец удалось избавиться от мыслей о Бакуго. Теперь Тодороки не мог перестать думать о произошедшем с ним в Лэдо. Так себе обмен, если честно. На следующий день Тодороки сидел на краю дивана на базе, отдыхая после перетаскивания коробок с техникой, только полученных Каминари нелегальным путем с поезда. Он не планировал выходить из дома куда-либо, кроме клуба, но проигнорировать несколько сообщений, написанных большими буквами и содержащими немыслимое количество восклицательных знаков, попросту не мог. Да и, признаться, он все же надеялся, что встретит на базе Бакуго. То есть… конечно же, видеть его было все равно, что поднимать восстание против здравого смысла, но он и так думал и делал совсем не то, что следовало человеку рациональному и благоразумному. Потрачено, Тодороки. А Бакуго на базе не оказалось. Тодороки, справившись со своей частью работы, вполуха слушал болтовню Каминари и Ашидо про гуляющие по улицам возмущения районов из-за проведенного рейда и грядущих обновлений, запрещающих покидать город. Тодороки, в последние дни погруженный в себя, также замечал повисшее над городом облако недовольства и несогласия, за которое даже те, кто отсиживался в стороне, спокойно набирая баллы и лелея мечту попасть в столицу, позволяли себе нелицеприятные высказывания. Тодороки после ночной встречи продолжал пребывать в раздумьях и вспоминать, постепенно раскладывая по покосившимся полкам в своей голове события последних месяцев в Лэдо. Учеба-дом, учеба-дом смешивались в кривую вертикаль, по которой скатывались крутящиеся юлой мысли, не способные сложиться во что-то цельное. Чем больше Тодороки рассуждал, тем больше он терялся в своей же голове, представляющей из себя жуткий, мрачный лес, в котором на него оказался примерен образ заплутавшего ребенка (ищущего помощь, но все ближе подходящего к ведьмовскому дому). — Тецутецу, ты какой-то особенно дерганный, — произнесла Ашидо, выглядывая из-за спины Каминари и хрустя большой пачкой чипсов со вкусом сыра, которые успела предложить каждому. Тодороки не так хорошо знал друзей Бакуго и чувствовал себя неловко в их компании без орущей поддержки (мало на нее походящей) рядом. Тодороки нахмурился, потирая лоб и гадая, когда же сумасбродство в голове отступит и капитулирует. — Да тут помощь Бакуго нужна… — произнес Тецутецу, крутящийся вокруг одной коробки на протяжении десяти минут и то и дело посматривающий в сторону входной двери. — Просто скажи, что ты хочешь погонять на его мотоцикле. — Поиграла бровями Ашидо. — Которого больше нет, — ответил сидящий на диване со скрещенными ногами Киришима. — Как нет?! — переполошился Тецутецу. — А где сам Бакуго? — спросила Ашидо. — Да хрен знает, это ж Бакуго, — отмахнулся Сэро и взял из пачки несколько чипсин. — Он может игнорировать несколько дней подряд, потому что ему так взбредет в голову. — Ну нас он почти два года игнорировал, — обиженно сказала Ашидо, надувая губы и больше раскрывая пачку. — Нет предела его игнору. Тодороки? — Я не знаю, где он, — ответил Тодороки, краем глаза наблюдая за тем, как Тецутецу начинал пунцоветь; коробка рядом испуганно сжалась. — Он тебе не звонил? — спросил Киришима. Тот только помотал головой, отвернувшись и не заметив, как Киришима с Каминари переглянулись и глубоко вздохнули. — Если фы пофорились, фо он никогда не пофонит пефым, — произнесла Ашидо, поедая чипсы. Бакуго не собирался звонить ему ни первым, ни вторым. И Тодороки, к слову, тоже не собирался. Пример командной работы, которой могут позавидовать многие спортсмены. — Он разбил мотоцикл? — продолжал возмущаться Тецутецу, краснея от злости. — Ты переживаешь так, будто это был твой мотоцикл. — Сэро закатил глаза. Тодороки абстрагировался от начинающего разгораться спора о живущей внутри мотоцикла душе и пришел к выводу о том, что Бакуго настолько не хотел его видеть, что предпочел не появляться на базе. Мидория, зашедший в помещение, обратился к остальным: — Нужно холодильник перетащить, никто не хочет помочь? У всех срочно появились неотложные дела — протереть пыль, поправить провода, переставить стул (Тецутецу, обычно бросающийся на помощь первым, в данный момент был занят оплакиванием чужого мотоцикла). — Я помогу, — сказал Тодороки, поднимаясь с дивана. Мидория благодарно кивнул, после чего они оба вышли из базы и направились к списанному с развозки грузовику (и быстро зарезервированного Мидорией еще год назад). — У тебя случилось что-то? Ты обычно менее… — Мидория щелкнул пальцами, — отстраненный. Тодороки мог бы поделиться с ним конфликтом с Бакуго (Мидория был тем человеком, который наверняка бы нашел подходящие для него слова и не стал бы упрекать), но он уже утолил потребность в том, чтобы выговориться (попойки, конечно, неплохи, но последствия от них…), да и… не хотел он его нагружать своими проблемами, которые решиться могли только в том случае, если он решит с ними покончить сам. Тодороки посмотрел на участливо глядящего на него Мидорию. — Я встретил девушку в клубе, которая… — Тодороки замолчал, пытаясь подобрать нужные слова. — Она поучаствовала в том, чтобы я оказался здесь, и я теперь не понимаю, что мне делать. — Она была твоей знакомой? — Мидория оперся о стены грузовика, склонив голову и хмуро посмотрев на носки своих кед. Тодороки коротко пересказал историю знакомства и все вытекающие из нее последствия. — Это… все очень странно, — подвел итог Мидория, в замешательстве поднеся палец к губам. — Ты не помнишь ничего необычного в последние дни в Лэдо? Тодороки покачал головой. Если бы. — Если ты узнаешь номер ее ИРСа, мы пробьем ее по базе. Может, сможем найти какую-то связь. Тодороки, спустив рукава толстовки, чтобы спрятать голые руки от поднявшегося ветра, кивнул. Если это сможет пролить истину на произошедшее, ему стоит заглянуть к ней на днях. После того, как они с Мидорией перетащили холодильник на базу, он, попрощавшись со всеми, направился в клуб на смену, надеясь, что мысли и о девушке, и о Бакуго утихнут, позволяя поработать без волнений, которые без устали бомбардировали сотней валящихся забот. И все же какое-то странное предчувствие, что что-то не так, не отпускало его. Когда вроде бы все нормально (относительно), но есть что-то на фоне, что не попадается на глаза, сокрытое дымкой мглы… Он бы чувствовал себя спокойнее, если бы Бакуго вышел на связь, например. Вряд ли бы тот стал игнорировать друзей (беспокойство за каждого из них просачивалось через плотно захлопнутые шлюзы бакуговской души) после событий последнего месяца. Он уснул под утро с мыслью, что на следующий день позвонит Бакуго. Проснулся Тодороки с мыслью, что никому звонить не будет. В конце концов Бакуго — взрослый, самостоятельный человек, и ничего с ним не может произойти. Это с Тодороки в Трайтоне с гораздо большей вероятностью может что-то случиться (случалось же), а не с ним. Он твердо решил, что отправится к девушке домой, чтобы узнать у нее номер ИРСа. Через пару часов Тодороки обнаружил себя у квартиры Бакуго — идя по названному незнакомкой адресу и держа у уха телефон, он так и не смог дозвониться до него. Тодороки развернулся, не дойдя до конца улицы. Тодороки стоял рядом с дверью, не решаясь поднять кулак и постучать. Прямо как маленький, напуганный ребенок, совершивший шалость и знающий, что прилетит от родителей (Тодороки, конечно, ни от кого не прилетит, но…). Тодороки собрался с силами и, подняв руку, сделал несколько уверенных ударов кулаком. В квартире царило молчание. Даже громких возмущений, которые могли бы последовать (на них Тодороки и рассчитывал), не раздалось из-за двери. Тодороки постучал еще раз и еще, а после, решив, что нет ничего зазорного в том, чтобы вламываться в чужую квартиру, достал из кармана рюкзака так и не отданный ключ. Его встретила пустая квартира. Тодороки прошел в комнату, которая за месяц стала ему почти родной, и встал посередине, беспомощно смотря на застеленную кровать. На балконе — пусто, лишь из-за двери дул противный, мерзкий ветер, топя помещение в октябрьских холодах. Бакуго куда-то ушел, думал Тодороки, но подступающая тревога не давала выдохнуть, заваливая легкие цементом. Он подошел к шкафу, надеясь не найти в нем баллончики с краской, но обнаружил их на забитых полках. Прошел на кухню, замечая на столе оставленную кружку с холодным кофе. Взяв ее в руки, повертел ею и обнаружил проявившиеся на стенках кофеиновые круги. Тодороки вылил содержимое кружки в раковину, промыл ее, поставил на полку и мокрой рукой коснулся челки, накручивая на палец. Заходил из одного угла в другой, ступая тяжелыми шагами по скрипучему полу. Вернулся в комнату, сам не понимая, что хочет найти, и сел на диван, на котором провел множество ночей. Посмотрел на кровать Бакуго. Воспоминания о громком разговоре с женщиной, чей мотоцикл разбил Бакуго, мигнул в голове ослепительной вспышкой, подрывая электростанции и топя маленький город во тьме. Бакуго мог находиться в гараже и пытаться починить мотоцикл. Он позволил себе чуть расслабиться. Тодороки, еще раз осмотрев квартиру, направился к выходу и закрыл на ключ дверь. Прошел по коридору с перегоревшими лампами, спустился по грязной лестнице и вышел из подъезда, который контрастировал с чистым подъездом в доме Кендо так же, как открытый пляж с закрытым в теплых странах, где не был введен рейтинг. Он почувствовал прохладу и укутался в толстовку Бакуго. Та не могла сравниться с теплой курткой, но… если он попросит у коллеги в долг, она наверняка не откажет ему. Ему стоит взять больше смен на следующей неделе. Тодороки не смог заставить себя повернуть в сторону дома Кендо. Тодороки обнаружил себя у гаража через полчаса быстрой ходьбы. Тот был закрыт, и Тодороки прислонился ухом к щели между дверью и стеной. Он не услышал возни, ругани или чего угодно, что могло бы намекнуть на нахождение в гараже Бакуго. Если тот, конечно, не привалился к мотоциклу и не уснул возле него, не обращая внимания на отсутствие отопления. Тодороки обреченно ткнулся лбом в дверь, смутно различая на асфальте темное пятно. Он же не на поезде в Лэдо отправился, в самом деле. Лежал в подворотне с проломленным черепом? Быть такого не может, кто угодно, только не Бакуго. Тодороки присмотрелся к темному пятну, на которое встал правой ногой. Нахмурился и сел на корточки. Провел по асфальту пальцами, понимая, что то уже было засохшим. Тодороки гипнотизировал пятно тревожно блестящими глазами, пока в голове суматошно проскальзывали догадки того, что оно похоже на кровь, которая могла принадлежать вполне однозначному лицу. Тодороки поднялся, кусая губу и пытаясь разобраться в… в чем-то. Это могла быть кровь, не принадлежащая Бакуго. Или это вообще могла быть не кровь, а… морс?.. Тодороки прикрыл глаза, сжимая пальцы. Бакуго помешал кому-то? С его характером и его прошлой, да и нынешней деятельностью… Тодороки вытащил из кармана телефон, едва не уронив, и вызвал контакт Каминари. Единственный конфликт Бакуго, о котором был в курсе Тодороки, произошел с владелицей мотоцикла — эксцентричной и мстительной женщиной (по словам Бакуго). Каминари ответил. — Ты не мог бы сказать, как мне связаться с поставщицей Бакуго? — Э-э-э, — протянул в трубку Каминари, — могу сказать номер, но зачем тебе? Решил податься в теневой бизнес? — засмеялся он. — Отправь мне номер ее телефона в сообщении, пожалуйста, — попросил Тодороки, продолжая смотреть на пятно. Он не хотел понапрасну беспокоить Каминари и остальных (он был почти уверен в том, что новость о пропаже Бакуго могла разнестись со скоростью света по его друзьям), поэтому не стал рассказывать о своих подозрениях, поспешно закончив разговор. Через минуту ему пришло сообщение. Тодороки, прислонившись спиной к стене гаража, позвонил по номеру. Долгие гудки пронзительно били по раскаленным нервам, пока прорывающийся через лабиринты гаражей ветер проносился по асфальту. — Да? — раздался звучный женский голос, когда Тодороки уже совсем отчаялся. — Здравствуйте, — произнес он и понял, что совершенно не был готов к разговору. — И? — голос стал недовольным. — Ты так и будешь молчать? — Нет, я… — Тодороки оттолкнулся от стены гаража, начиная беспокойно ходить туда-сюда. — Бакуго. Этот человек работал на вас, и сейчас я не могу найти его. Где он? Он разбил ваш мотоцикл, и я подумал… — И ты подумал, что я заказала голову твоего Бакуго? — Женщина улыбалась. — Смелое заявление от человека, имени которого я даже не знаю. — Тодороки, — представился он. — Где он? — Мне-то откуда знать? — возмутилась женщина, глубоко вздыхая в трубку. — Может, здесь, может, уже нет. Ему следовало лучше заботиться о вещах, которые не принадлежат ему и цену за которые он не может заплатить. По крайней мере, наличными. Тодороки, делающий шаг, чтобы развернуться, так и замер с поднятой ногой. — Наличными? — Тодороки, или как там тебя… ты попросту теряешь мое время, которое я мо… — Что вы имели в виду, когда сказали, что он заплатит цену? — Тодороки сжал телефон. В голове нарастал шум, сравнимый с шумом бьющихся о борт корабля штормовых волн. — И почему я должна тебе это рассказывать? — Пожалуйста. Женщина громко рассмеялась, и Тодороки пришлось отстранить телефон от уха. Смех не прекращался, будто был поставлен легкой рукой на повтор. Пластинка для пыток, идущая в дело тогда, когда стандартные методы давления уже приелись. — Мне стало так смешно, что я даже захотела тебе рассказать, — ответила она, просмеявшись. — Твой парень здорово облажался и разозлил влиятельных людей. И сейчас я говорю не про себя, к сожалению. Если хочешь найти его, предлагаю поторопиться. — Так вы знаете, у кого он? — Конечно, ведь я его сдала, — расслабленно произнесла она. Тодороки не мог разобраться в том, что чувствовал, поскольку злость и волнение смешались, образуя взрывающиеся кратеры. — Поищи его у Даби, — ответила она. Из динамика раздались короткие гудки. Тодороки вернулся к Кендо, когда время на часах показывало девятый час, и обнаружил на кухне завалившегося к ней Моному, громко рассказывающего шутку с работы. Кендо, сидящая за столом, закинув ногу на ногу, заметила его и приветливо помахала. Тодороки кивнул. Монома фыркнул. — На работе твоя рожа, здесь твоя рожа, везде твоя рожа, — произнес Монома, вздергивая нос. — Это моя квартира, если ты еще не забыл, — устало произнесла Кендо. — Кстати, хреновая рожа, — заметил Монома, щуря глаза и наклоняясь к застывшему в дверях Тодороки. — Че, мотался к Хуекуго и он тебя послал? Кендо, тащи пластырь, ща сердце будем разбитое склеивать. — Можете рассказать о Даби? — попросил он и увидел, как в страхе исказились лица коллег. Тодороки убедился, что ситуация, в которую вляпался Бакуго, была серьезной; слишком серьезной — если реакция эмоционального Мономы ему была понятна, то Кендо, продолжающая смотреть на него широко раскрытыми глазами, взволновала сильнее (хотя куда уж там — весь путь до дома коллеги был проделан в тумане, в которой волнение, от которого кожу на руках сдирать хотелось, стало ему верным спутником). — Почему ты спрашиваешь? — спросила Кендо, переглядываясь с Мономой. Тодороки рассказал все, что знал. — Пиздец, — изрек Монома. Кендо не поддакнула, но была с ним солидарна. Тодороки, занявший последний стул, положил напряженные руки на колени и стиснул их. — Даби что-то типа местного авторитета. Как Айзава и Мик. — Авторитета? — Монома не может выражаться нормально. — Кендо, прислонившись спиной к стене, возвела глаза к белому потолку с проскальзывающими мелкими трещинами в углах. — Привычный уклад Трайтона держится на трех столпах: на Мике, на Айзаве и на Даби. На последнем держится рейтинговая система. Токоями, тот парень, который накидывает баллы, работает на него. — Тут должна быть душещипательная история о том, как Даби похерил ему психику, — встрял Монома. — Это не важно сейчас. — Кендо выставила руку вперед, призывая его замолчать. Тодороки хотел сказать, что это, вообще-то, важно, потому что он без пяти минут как собирается… а что он собирается делать? — Он контролирует начисление нелегальных баллов. Если кто-то переходит ему дорогу, то этот человек попадает в черный лист и… — Попробуй, давай, проживи здесь без накрутки, — фыркнул Монома, разводя руками в стороны и кривя лицо. — Хотя ходят слухи о какой-то хероте, которая обнуляет баллы и вытаскивает из системы. Тупа нажимаешь на кнопку на ИРСе и все круто сразу. — Этим и занимается Токоями, — произнес Тодороки, лично видевший чудеса взлома. — Не, ты не догон-я-яяешь, — протянул Монома, шире расставляя руки и грозя задеть стены. — Эта штука вообще отключает от системы, если захочешь. Если не захочешь, то можешь хотя бы сменить профиль. Был Тодороки, а стал Рокитодо с новой биографией в кармане, если успел подергать за ниточки, — рассмеялся Монома. — Перестань рассказывать сказки. — Кендо провела пальцами по лбу. — Я повторяю то, что слышу от посетителей! — разозлился Монома. — Тогда переставай повторять глупости и научись отсеивать бред. — Кендо убрала руку ото лба и положила ее на стол, твердо глядя на стушевавшегося Моному. — Пока мы сами не начнем следить за рейтингом, ничего не изменится. Так и будем прозябать здесь, надеясь на удачу в виде волшебной палочки. — Авада кедавра, — глухо произнес тот. — Даби устанавливает цену на баллы, — вернулась к теме Кендо, посмотрев на Тодороки, нервно вцепившегося в свои колени. — Короче, — опять вмешался Монома, — если Бакуго вляпался в дерьмо с Даби, то конец твоему Бакуго. Тодороки не рассчитывал на более приятный исход, но все же надеялся на чудо. Чудо показало средний палец. — Посмотри на это с хорошей стороны, — добавил Монома. — Если он сдохнет, одной проблемой меньше. Кендо ударила его по голове кулаком, сверкая в гневе глазами. — Как мне его вытащить, — произнес Тодороки; это было даже не вопросом (тот предполагает ответ). У него не было и шанса разобраться с этим самостоятельно. Просить Шинсо? Ребят из сопротивления? У них есть оружие… — Если ты думаешь о том, чтобы приплести сюда сопротивление, то прекращай. — Кендо уперла локоть в стол. Тодороки удивленно уставился на нее. — Что? Конечно же мы в курсе, что происходит в Трайтоне и кто за этим стоит. — Ха? Почему? — возмутился Монома, привставая со стула и сразу же садясь назад. — Пусть приплетает их! Передохнут и нормально будет. — Монома, да что ты несешь? — Кендо сжала пальцы на переносице и наморщила нос. Тодороки в первый раз увидел раздражение на ее всегда светлом лице. — У тебя включился режим берсерка или что? — Ну включился, да, а что? Из-за них рейд произошел раньше! Если бы не они, все прошло бы, как обычно. — Как обычно? — Кендо выпрямила спину, готовую порваться от напряжения. — С каких пор трупы на улицах для тебя обычное дело? — Бля-я-я, да переста-а-ань, — протянул он, закатывая глаза и широко раскрывая рот. — Стала борцом за свободу? Ну давай, поднимай свой повстанческий флаг, а я посмотрю потом, как тебя будут сжигать в крематории! Устрою танцы с бубнами и буду пить хренов грог! Кендо поднялась со стула, сверху вниз смотря на Моному, будто собираясь дать ему в морду, но, вскинув подбородок, гордо вышла из кухни; ее рыжие волосы, собранные в хвост, мелькнули в проеме. — У тебя какие-то претензии к ним? — спросил Тодороки, мрачно глядя в пустой проем. — Это бесполезная херня, вот, что это. — Монома наклонился к нему, заговорщически поманивая пальцем. — И то, чем они занимаются, лишь сведет нас всех в глубокую могилу. Я, блять, супер мудрый, просто меня никто не ценит в этом доме! — произнес он, поворачивая голову к коридору. — Если хочешь нормально жить, то приспособься, — значительно серьезнее произнес — короткий экскурс в дебри великой мудрости для несмышленого Тодороки. — И не выебывайся особо. — Я приспособлялся двадцать один год и мне этого хватило, — ответил он. — Ну-ну. — Тодороки, я серьезно. — На кухню вернулась Кендо, принципиально не смотря в сторону сложившего на груди руки Мономы. — Не вмешивай их в это. Если дойдет до перестрелки, они потеряют баллы и… могут оказаться на границе с нулем, если не умрут. Оставшихся в живых вычислят после наведенного шума, проверив серии оружия по картотеке Айзавы. Тодороки поднес руку к лицу и провел пальцами по лбу. В висках гудело, будто в голове поселился оркестр, потерявший ноты и дирижера. Напряжение сковывало тело, на которое лился жидкий металл — только лицо под него подставлять оставалось. — Бакуго сам виноват, — произнес Монома, стуча пальцами по сложенным рукам. — Сам выкопал себе могилу. Это не повод нам всем в нее залезать. Давайте серьезно, — Монома уверенно оглядел собравшихся, — по этому конченому давно уже тот свет плачет. — Да заткнешься ты или нет. — Кендо плюхнулась на стул, глухо смотря в стену напротив. — Он раздражает меня одной своей недовольной рожей. — Ты в зеркало-то когда смотрел в последний раз? — хмыкнула Кендо. — Вы говорили, что Даби влиятелен так же, как и Мик? — уточнил Тодороки. Он отказывался принимать, что Бакуго должен отправиться на тот свет или куда угодно, черт возьми. — Ага, — сказал Монома. — У Мика есть… некоторые претензии к нему, — перешла на шепот Кендо. — Даби завышает расценки, из-за чего разница между приемом наркотиков и оплатой потерянных за нее баллов становится все больше. Рушится баланс. — Вот как, — произнес Тодороки. Пока Монома твердил игнорирующей его Кендо, что она зря ему об этом рассказала, Тодороки перебирал пальцами ткань на стертых джинсах. Он вспомнил давний разговор за барной стойкой, когда мертвый приятель Мика пытался выбить из него побольше денег за товар. Закончилось тогда все… Тодороки, осененный, поднялся со скрипнувшего стула. — Дрыхнуть пошел? — Вскинул бровь Монома. — Нет, — ответил Тодороки, выходя из кухни. — К Мику. — Зачем? — изумилась Кендо. — Он мой должник.