Хорошо беспросветно

Бакуго сидел на кровати и сонно смотрел на пальцы левой руки, на которые была наложена шина, закрепленная на запястье. Она доходила до ИРСа, показывающего всю ту же «8» — перчатку пришлось снять (процесс обошелся не без стиснутых зубов и не без сдавленных ругательств) и положить на верхнюю полку шкафа. Полуденное солнце скрывалось за густыми облаками, разлучая жителей Трайтона с последним теплом. Бакуго не мог сказать, как уснул, — после того, как они сели в предоставленную Миком машину, события запуталась в канители воспоминаний. Они завалились в квартиру, ключи от которой Тодороки держал в кармане джинсов (свои обратились расплавленным куском железа в подорванном баре). Меньше, чем через полчаса, в квартиру раздался настойчивый стук вместе с громким «Бакуго! Тодороки!», разнесшимся по этажу. Дверь открыл Тодороки, впуская в помещение Киришиму вместе с поднятой во время сна врачом (та не бывала на выездах, только редко — очень). Врач, осмотрев его руку, сообщила о невозможности сделать рентгеновский снимок и наложила шину, предупредив, чтобы тот не снимал ее, пока не придет в больницу через три недели, и напрасно не тревожил руку. Тодороки с Киришимой торчали рядом и раздражали. Киришима суетился, ходя из угла в угол, и бормотал, какие они дураки, раз влипли в разборки между бандами (вскоре врач заставила его сесть и замолчать). Тодороки сидел на диване, наблюдая за действиями врача, осматривающего раны и ушибы, и молчал, сморенный произошедшим. Произошедшее характеризовались громким словом пиздец. Бакуго встал с кровати и направился в ванную, чтобы смыть въевшийся в нос запах подвала (не только в нос, но и под кожу, в вены, где пустился по ним, красным каналам, личинками копошащихся опарышей). Закрыл дверь, стянул футболку и оперся руками о раковину, стараясь не напрягать левую. Посмотрел на свое размноженное отражение и увидел копии синяков на плечах и груди, налившиеся синим, на разбитые губы и фингал под глазом, на оставшиеся следы так и не смытой из-за усталости крови. Обычный видок тех, кто нарывается на проблемы в подворотнях и по чистой случайности остается жив. Бакуго сцепил зубы. Он провел рукой по шее, на которой виднелся ожог, и опустил взгляд ниже, на грудь и живот, на которые приходилось несколько красных отметин, уже менее болящих после промывания и нанесения мази (перед глазами возник Даби, выдыхающий дым от сигареты в его лицо и сразу же подносящий ее к оголенному животу; магма растекалась по все большему участку кожи, поддаваясь горящему в подвальной темноте ярко-красному; помнились сжатые до болящих скул губы, прижатая чужой ногой рука к холодному полу и расплывающееся лицо ухмыляющегося Даби; повторять-пока-не-надоест). Бакуго повернул вентиль, пуская мощную струю холодной воды и ставя под нее голову. Ту сковало, и затылок, на котором еще не зажила рана (ну хоть без сотрясения), заболел, зато в голове стало до звенящего пусто, словно вместе с водой в сток уносились последние два дня, запомнившиеся горящей лампой, сыростью, холодом и болью. Бакуго залез в душ, держа левую руку на весу и смотря в протекающий потолок. Он никогда не расскажет никому, как сильно ему было страшно в том темном подвале. Он вошел на кухню, в которой Тодороки сидел на стуле, держа телефон и кружку. — Я хотел приготовить завтрак, но готовить не из чего, — сказал Тодороки, посмотрев на него, одетого в футболку и джинсы. — Мы обречены на смерть от голода. — Ну сдохнем и сдохнем, — сказал Бакуго, хотя хотел сказать совсем не это. Он сам не понимал, что именно, потому что мысли разбегались и слова в предложения не формулировались при малейшей попытке стать отголоском чего-то адекватного. — Не это я планировал, — ответил Тодороки. По его глазам тоже казалось, что он хотел сказать другое. Смотреть, наверно, нужно было только в них, потому что по лицу никогда ничего не понималось; только за редким исключением, когда эмоции били фонтаном, напоминая снесенные пожарные гидранты. Как это было вчера, когда тот возник в дверном проеме подвала, или когда сдохший ублюдок… вчерашние картины вновь предстали перед ним: и сидящий на коленях Тодороки, и пистолет в его рту, и угрожающий трахнуть его ублюдок. — Напишу Киришиме потом, — хрипло произнес Бакуго и откашлялся, проклиная все. — Я уже написал. — Тодороки показал на телефон в руках. — Обещал прислать Каминари вместо себя. — Заебись. — Мне стоит сказать спасибо за то, что ты не выписал меня. — Тодороки провел пальцами по кромке наполовину пустой кружки с остывшим чаем. — Так я и не выгонял тебя. — Бакуго отвернулся к окну. Виднелся клочок серого неба. На кухне стало тихо. Только носящийся по округе ветер лениво завывал из-под щелей и вламывался в квартиру, готовясь устроить праздник по случаю победы над спрятавшимся в углу теплом — батареи не грели. Говорить о том, что произошло в баре, они не решались. Один идиот попал в заваруху, ничего не подозревая, другой в эту заваруху влез сам, лично, хорошо (или нет) подумав перед этим. Выбрались и ладно, к черту все. …Вот только к черту ничего у Бакуго не посылалось: что подвал, все еще преследующий сыростью (захотелось плотнее закрыть окна и закутаться в толстовку), что Тодороки, прижимающийся к его плечу лбом, будто Бакуго был самым… Бакуго осек себя. — Нам здесь сидеть две недели? Какие… планы? — поинтересовался Тодороки, все так же не отлипая от кружки, будто его рука примагнитилась к ней. — Да хер знает, — пожал плечами Бакуго. Две недели в однокомнатной квартире без возможности выйти на улицу из-за пресловутых датчиков смутно представлялись что одному, что другому. К вечеру к ним пришел Каминари, притащив сумку с продуктами, и передал от всего подполья, что они последние идиоты (он сказал не только это, слов было много, еще больше, чем вчера от Киришимы, потому что к ним присоединились переданные возмущения и переживания узнавших новости друзей; Тодороки — Бакуго не был уверен — удивленно приподнял бровь, когда речь зашла о беспокойстве за него). Бакуго послал Каминари, не отрываясь от разборки продуктов, Тодороки поблагодарил за помощь, закрыв за ним, спешащим на базу, дверь. Две недели медленно потащились, напоминая выползших на пустую дорогу черепах и пространно глядящих на преграду длиной в несколько метров — хорошо хоть, что без машин в обе стороны. Просмотры фильмов, скитания по просторам интернета, забег на маленькую личную библиотеку Бакуго спасали какое-то время, служа щитом от разговоров, которые… которые что? Когда он еще не был похищен ублюдками Даби, он собирался позвонить Тодороки, чтобы просто услышать его голос, потому что в висках стучало от ломки по двумордому засранцу, случайно залетевшему в его жизнь и поселившемуся в ней; сейчас Тодороки находился рядом — сидел в нескольких сантиметров от него, подперев спину подушкой, и неотрывно следил за тем, как сгорали три билборда, пока у Бакуго сгорало плечо от его близости. Ничего он ему сейчас, конечно, не скажет. Цепляться за него в подвале, притягивать к себе и проводить рукой по щеке, ероша волосы, казалось самым нормальным и самым правильным. Стены сдавили бы его, потолок опустился бы на голову, переламывая кости и превращая их в труху, отпусти он Тодороки тогда. А здесь — давай, протяни руку — … Бакуго сложил руки на груди, продолжая пялиться в экран и пытаться понять суть фильма. А здесь на него навалились так и не решенные с самим собой вопросы (удар по голове в гараже — не тот итог, на который он рассчитывал). Он не мог отрицать очевидное (поздно уже) — влюбленность, но... но. «Но» представляло из себя сотни подвалов, сотни выстрелов и сотни всего, способного уничтожить его только начинающий строиться песочный замок с кривыми сердцами вместо ворот. Через пару дней Тодороки пришло сообщение. — Монома прислал фотографию, на которой работает один в баре и подыхает от нагрузки. Мне его не жаль. — Уже тише добавил он, поднося телефон к подбородку: — Кажется, он все же переживал. — Кому его вообще может быть жаль, он долбоеб, и жаль ему только себя, — сказал Бакуго, раскинувшийся на кровати звездой. — Нет, люди типа все долбоебы, но он вершина долбоебизма. — У тебя есть своя иерархия? — Тодороки отправил Мономе смайлик, отражающий безразличие. — Теория четырех долбоебов, да. — Бакуго выставил здоровую руку, расставив пальцы. — По возрастанию. Есть тупые большие долбоебы, тупые маленькие долбоебы, не тупые большие долбоебы и не тупые маленькие долбоебы. — Прости, что? — Тодороки вытянулся в лице и уставился на него во все глаза. Бакуго закатил свои и недовольно поднялся. — Самые бесячие это первые, — принялся объяснять он; не хватало только конспектов и костюма для завершения образа. — Потому что они не соображают нихрена, так еще и ведут себя, как последние мрази, которые только и могут, что на говно исходить. Вот это Монома. — Бакуго показал пальцем на телефон Тодороки. — Тупые маленькие долбоебы не сказать, что супер бесячие, но… — Бакуго почесал затылок, подбирая слова, — короче, они не хотят создавать проблемы, потому что они маленькие долбоебы, но все равно создают, потому что тупые. Вот это Каминари и Киришима, которые натворили всякой херни, а теперь пытаются с ней разобраться. Но типа… они не яркий прям пример, но после произошедшего я их на ранг выше не подниму. — Пока не пройдут испытательный срок? — пошутил Тодороки, пытающийся уложить в голове информацию (и осмыслить). — Да. — Бакуго кивнул и продолжил: — Не тупые большие долбоебы — самый опасный тип. Потому что у них мозги работают, но при этом в голове у них дерьмо. Это… — Мик, — произнес Тодороки вместе с Бакуго. — Не перебивай меня. — Бакуго погрозил ему пальцем. Тодороки пожал плечами. — Самые адекватные — это не тупые маленькие долбоебы. Какой-нибудь… — Тецутецу? — Нет, спятил? — Вскинулся Бакуго. — Он ко второму типу, в голове только банда и мотоцикл. — Покрутил у виска для большей наглядности. — Он переживал, когда ты его разбил. — Тодороки прищурился и добавил: — Сильно. — Ну так а я о чем. Они говорили обо всем, кроме важного, без конца избегая… избегал только Бакуго, потому что Тодороки-то все высказал еще тогда, когда он струсил и выгнал-невыгнал его из дома, чего ему… Бакуго, разозлившись на самого себя, выдавил из тюбика больше мази для ожогов, чем хотел, и громко выругался на свое размноженное отражение в зеркале. Ожоги стали чуть менее заметными, но все же собирались стать неотъемлемой частью тела, побеждая в битве сходящие синяки. Тодороки не говорил ничего по этому поводу. Не вызывался помочь, не говорил, чтобы тот не забывал пользоваться мазью, не наседал и вел себя так, словно не происходило ничего; только один раз бросил ему тюбик, когда тот собирался завалиться спать. — Если ты захочешь о чем-то поговорить, я… здесь. В прямом смысле, я еще всю неделю отсюда никуда не денусь, — сказал взъерошенный Тодороки, сидя на кровати глухой ночью. Бакуго проснулся от кошмара и комкал одеяло здоровой рукой, пытаясь восстановить дыхание. Он же не кричал, да?.. он даже в подвале не кричал, так какого же… Он посмотрел на ободранные обои (чтобы различить их в кромешной темноте, пришлось напрячься), пытаясь проморгаться и прийти в себя, но темные стены, возникшие пугающими образами в замутненном сознании, предстали перед ним вместе с горящей лампой — выглядывающей из-за туч луной. Психоделика собственного сочинения, отправляющая его на неделю назад, туда, где подвал, сигареты и наручники. Тодороки чуть наклонился и взял его за правую руку, напоминая о своем присутствии и вырывая из подкатившей к горлу подвальной сырости. — Отвали, — сухо произнес Бакуго, закрывая глаза и чувствуя боль в горле. Он переплел их с Тодороки пальцы и медленно выдохнул. Присутствие Тодороки успокаивало. Привносило в его горящий беспокойный мирок уют, который он не ощущал в полной мере с тех пор, как сбежал из второго. Они были слишком контрастны, чтобы уживаться в четырех стенах, и все же… почти полтора месяца прошло, а Бакуго только сильнее прикипел к Тодороки (и, кажется, продолжал, потому что от чужих мягких поглаживаний по тыльной стороне ладони беспокойный мирок внутри уже не горел — подрывался). — Ты сам… ты сам как, а? — спросил Бакуго, не смотря на него; нахмурился только сильнее, все еще не желая показывать волнение, но… оно ведь и так исходило от него еще там, в подвале, так что какая уже разница? — Все хорошо, — мягко ответил Тодороки, крепче сжимая его пальцы. — Хватит врать, придурок. — Бакуго повернулся — хмурый, сонный, злобно смотрящий на него, какого-то черта светящегося так, будто заменял лампочку. — Не все хорошо, но я в состоянии справиться с этим, — поправил себя Тодороки. — Услуги психолога здесь вряд ли оказывают, так что выбора у меня в любом случае нет. Горькая усмешка разрезала губы Бакуго. Прошлась острием по подбородку, оставила надрез на шее, ведя ниже. Подобралась к груди слева, где уже пустили корни связи очередной привязанности — хорошо пустили, глубоко, так, что ненависть и к себе росла из-за произошедшего, и к Тодороки, тупому придурку, залезшего с головой не в свои проблемы. Очередные горки с чувствами, на которых Бакуго сидел в кабинке без крыши и без ремней, готовясь к новой мертвой петле. Именно то, от чего он старался держаться как можно дальше, в итоге настигло его и усадило на аттракцион. — И не вини себя. Ты делаешь это слишком часто, чтобы в итоге заметить. — Я не… — Бакуго замолчал, опуская глаза. Взгляд упал на сцепленные в крепкий замок пальцы, едва видимые в темноте. — Отвали, — повторил он, заканчивая разговор; думал, по крайней мере, об этом, но с губ сорвалось: — Я так пересрал за тебя тогда. Я… блять… — Бакуго зажмурился, отгоняя всплывшие стены подвала. Затаивший дыхание Тодороки молчал. — Если ты еще раз выкинешь такую херню, я… я пока не придумал, но готовься к тому, что легко не отделаешься. — К сожалению, человек, который мне не безразличен, — по нервам Бакуго разнеслись удары тока, — постоянно попадает в… — Тодороки задумался ненадолго; Бакуго даже не заметил паузы — в голове стоял глухой шум, — разной степени опасные ситуации. Обещать ничего не могу. Тодороки поднялся с кровати, возвращаясь к себе на диван. Бакуго укрылся одеялом с головой, продолжая ощущать жар на правой ладони (и на щеках). Спустя час он пришел к выводу, что Тодороки попадает в «разной степени опасные ситуации» тоже, поэтому и он «обещать ничего не может», но говорить об этом было уже поздно. На следующий день Бакуго поймал кинутый баллончик с краской, чуть не попавший в его лоб. — Ты охренел? — возмутился Бакуго, сжимая баллончик. — Зачем ты вообще его достал? Тодороки вытащил из заднего кармана телефон, разблокировал его и показал дизайн броской комнаты, стены которой были разрисованы ярким граффити. — У тебя слишком уныло. — Эй, моя квартира лучшая в районе. — Бакуго выхватил его телефон, пролистывая картинки домашних комнат и общественных мест с граффити, складывающиеся в простенькие городские сюжеты. Ничего дерзкого или выходящего за рамки приемлемости Лэдо — Бакуго нарисовал бы что-то более вызывающее, если бы ему предложили (можно и без предложений, чистой стены оказалось бы достаточно). — Только в твоих мечтах. — Тодороки наклонился, чтобы достать еще несколько баллончиков и выставить их на полу. Бакуго засмотрелся на его задницу, обтянутую тканью джинсов. — Ну так что? — спросил он, развернувшись и приподняв бровь. Бакуго резко отвернулся, засовывая руку в карман и смотря на стену. — Вонять будет. Придется балкон открывать. И я не знаю, что сюда можно впихнуть. Хотя… — Бакуго почесал затылок и заходил из угла в угол. — У меня была мысль сделать дыру в стене. — Бакуго, я говорил про граффити, а не про порчу имущества. — Да бля, дыра в стене. — Бакуго показал на стене примерные очертания. — Типа. Рисунок такой. — Посмотрел на несколько баллончиков с темными и несколькими яркими цветами — красный и желтый вместе с почти закончившимся белым. И зеленый, зеленого было целых два. — Здесь либо на космос, либо на лес. Тодороки посмотрел на баллончики и с полным серьезности лицом произнес: — Это может быть ядовитый космос. Космос получился темным и не ядовитым (зеленую краску запихнули в шкаф обратно). Пришлось отодвигать кровать и стелить на пол чистые листы из альбома и утепляться сильнее, потому что ветер, дующий в окна, почувствовал свободу в лице открытой нараспашку балконной двери и теперь норовил забраться ледяными лапами под одежду. Граффити получилось на половину стены. Бакуго убрал от лица рукав толстовки и отошел назад, чуть не споткнувшись о кровать. Трещины получились немного кривыми, но, в целом, не бросались в глаза. Две планеты — на большее не хватило краски — находились в отдалении друг от друга, освещаемые горящими звездами; вдалеке, черной точкой, прорезались всполохи взорвавшейся звезды. — Это очень здорово, — произнес Тодороки, сидящий на диване с накинутым на плечи пледом. Его взгляд Бакуго ощущал затылком во время рисования, отчего рука несколько раз дергалась, и краска выходила за очерченные грани. Не в первый раз уже за проведенные вместе часы у Бакуго ток по волосам бежал и коротил искрами корни — от внимания к себе хотелось то ли в другую комнату свалить, то ли сделать что-то более странное (что-то более странное хотелось давно и сильно, но он все… он все не решался сделать последний шаг, отрывающий от земли). Через несколько дней к ним завалился Сэро с пакетами продуктов и теплыми куртками. Даже несколько пачек сигарет притащил, и Бакуго только сейчас вспомнил, что так и не начал те, что купил Каминари неделей ранее. Они лежали в кухонном шкафу, закинутые им же к самой стене. — У нас ничего нового, — широко улыбнувшись, сказал Сэро и открыл принесенную пачку печенья. Запихнул несколько штук в рот и громко захрустел ими. — Каминари с Асуи сидят над сайтом, пока Тецутецу с Ашидо грызутся между собой из-за аргументов для речи на площади. — Поверить не могу, что говорю это, но я надеюсь, что этим займется Шинсо или Деку, — скривился Бакуго, доставая из пачки крендель. — Все настолько плохо? — поинтересовался Тодороки и налил воду в чайник. Перед его глазами все еще стояла теплая куртка, от которой он не мог отвести взгляд десятью минутами ранее. Бакуго его понимал. — Они слишком эмоциональны в своих высказываниях, — Сэро, на взгляд Бакуго, выразился куда более мягко, чем те заслуживали. — Че еще нового? — спросил Бакуго. — Мик не нарадуется происходящему, — сказал Сэро, засовывая в рот очередное печенье. — Мик? — переспросил Бакуго, чувствуя подступающую злость от упоминания одного имени, выкрасившего его жизнь в темно-красный. Обошлось без эпитафии — и хер с ним (не хер, конечно, Бакуго бы при удобном случае прострелил ему затылок, если бы не дела поважнее). — Он-то здесь каким боком? — Ну так ведь он теперь заправляет рейтингом, раз Даби подох. — Развел руками Сэро. — Разве не Токоями?.. — Тодороки переглянулся с не менее удивленным Бакуго. — Они заключали какую-то сделку. — Он мог сделать из него очередного мальчика на побегушках. — Бакуго недовольно изогнул губу. — Фиктивный бизнес-партнер. Понимание того, что Мик заполучил власть, скользило по глотке железом, спускалось им же по пищеводу и разжигало внутри кострища ненависти, от которой не спасли бы ни литры воды, ни холодный душ. Этот ублюдок… Бакуго цыкнул. Может, он хотя бы отстанет от них, развлекаясь с новой игрушкой в виде рейтинга. — Кстати, видишь, Бакуго, я, — Сэро тыкнул пальцем в свою грудь, — в отличие от тебя, — тыкнул Бакуго, — не бросаю друзей без еды, пока они сидят под арестом. — Сэро осуждающе покачал головой и с огорченным лицом принялся жевать печенье. — Тодороки, представляешь? — Живу с тираном, — серьезно сказал тот; Бакуго посчитал, что это была шутка — но кто его… — Я опоздал один раз! — Бакуго гневно уставился на Тодороки. — И все это произошло из-за тебя! — Я здесь при чем? — удивился тот. — Я тащил тебя к себе после стычки в переулке, хотя должен был переть в магазин за продуктами для этого идиота. Тодороки задумчиво нахмурил брови. — Ты тогда стоял у стены и курил. — Я думал! — Над списком? — Хуиском. Сэро откусил от печенья приличный кусок, тихо сетуя на то, что Бакуго променял друга на парня, но все-таки недостаточно тихо для того, чтобы они не услышали — Бакуго замер, Тодороки поджал губы и повернулся к зашипевшему чайнику. Хруст печенья стоял на кухне с десяток секунд. Сэро начинал чувствовать себя неуютно. Он сказал что-то, что смутило их, но? что? Сэро шмыгнул носом и взял еще одно из пачки. — Почему ты оказался под арестом? — спросил Тодороки, обращаясь к нему. — А. — Сэро махнул рукой с печеньем, отчего крошки упали на пол. Бакуго стукнул зубами, и Сэро — нервно — загнал крошки под стол, не получая одобрения хозяина квартиры. — Где веник? — добродушно улыбнулся он. Бакуго ткнул пальцем под раковину. Сэро смиренно пошел к ней, что-то бубня Тодороки. — Чего-чего ты там мелешь? — Бакуго сощурил глаза. — Делюсь впечатлениями о том, какая ты хозяюшка. — Прибью. — Так почему? — спросил еще раз Тодороки, пока Сэро подметал пол на кухне, держа в другой руке совок. — Собирал информацию про Айзаву и его дела, ошиваясь с его людьми. Шпион под прикрытием, который умудрился выйти сухим из воды. Ну почти. Во время одной из стычек пришлось выпустить пули в нескольких не самых приятных граждан нашего великого города. Тогда думал, что мне хана. Но, — Сэро победно улыбнулся, — в детстве я был поцелован в лобик ангелом и… Бакуго закрыл лицо рукой, отказываясь слушать дальнейший бред. То, что ему хана, думали тогда не только Сэро, но и его друзья, узнавшие о перестрелке и не находившее себе места — телефон оказался разбит, Сэро пропал с улиц и не появлялся на базе. Чуть позже они выяснили, что тот сидел дома, ожидая, когда вернутся баллы. — А что с передвижением того мудака? — спросил Бакуго. — Курокавы? — уточнил Сэро и поставил совок с веником на место. — Киришима занимается этим. — Что? — Бакуго, расслабленно сидящий на стуле, подскочил. — Какого хрена? Он вернулся на работу? В эту… — Да, — прервал Сэро. — Мы думали над альтернативой, но проникнуть в крематорий без доступа невозможно. Бакуго, — выставил руку вперед — то ли обороняясь, то ли успокаивая, — мы говорим о базе данных, к которым мы не подберем ключа. Бакуго не тупой, Бакуго понимает все это. А еще он понимает, что дурак Киришима начал принимать на своей чертовой работе по развозке трупов, которая являлась рассадником наркомании. Бакуго читал, что тому, кто пытается слезть, нельзя, блять, нельзя возвращаться в среду, в которой это считается нормой. — Ты не доверяешь ему? — спросил Тодороки, садясь на стул и не сводя с Бакуго глаз. — Это ты как сюда приплел? — возмутился тот, отклоняясь назад и прислоняясь спиной к стене. — Блять, дело не в доверии, а в том, что такая хуйня может произойти снова. А я опять буду сидеть здесь и ничего не… — Бакуго прикусил язык и замолчал. — Я уже говорил тебе не… — А я сказал тебе тогда отвалить, — перебил он, тыча в Тодороки рукой с шиной. — Наверно, я не расслышал. — Думал о херне какой-то, вот и не расслышал. — Самокритично, — весомо произнес Тодороки, опуская его замершую в воздухе руку на стол (пока шина не свалилась). — Киришима не будет наступать на те же грабли, слышишь? — вступил Сэро, внимательно наблюдающий за ними и закативший в итоге глаза. Бакуго фыркнул. Слышит он все прекрасно, не глухой же. — Пока вы тут сидите, как принцессы в башне, там люди выползают на мини-протесты и отказываются кидать штрафы. — Сэро указал большим пальцем на закрытое окно, за которым опавшие листья швыряло порывами ветра о стены-землю. — Всего-то стоило рассказать о грядущем обновлении, как вон, все повставали с задниц. — Ну так мало кто горит желанием торчать здесь всю жизнь. — Я читал комментарии на официальном сайте Трайтона под новостью про обновление ИРСов, — сказал Тодороки. — Многие из них довольно… агрессивны. Вероятно, повлиял и незапланированный рейд. — Да тут все уже давно, как пороховая бочка, — произнес Бакуго. — Эта тупая обнова послужила искрой. Все не понимаю, как они допустили, чтобы эта штука попала к нам. — Потому что они идиоты? — усмехнулся Сэро. — Хотелось бы верить, по крайней мере, в это. — Улыбка сошла на нет. Бакуго промолчал. Ночи становились холоднее, и стучащие капли дождя в окно ощущались так, будто разбивались над ухом — тонкие стены и толком не закрывающиеся окна делали из квартиры прямое продолжение улицы. Бакуго кутался в теплое одеяло с головой, разве что нос торчал (да и то не всегда), пока Тодороки, лежащий ближе к балкону, укрывался пледом. Бакуго, смотря на его дрожащие плечи, не выдержал: — Двигай сюда. Не хватало еще, чтобы ты меня заразил. Тодороки, продолжая дрожать, поднялся, не прекращая укрываться пледом, и неловко уселся на кровать. Бакуго так же неловко приподнял конец одеяла, подпуская ближе. Тодороки моргнул пару раз, потом еще, все сильнее ударяя по терпению Бакуго, но — успел; залез под одеяло быстрее, чем у того лопнуло терпение (Бакуго не знал, что делал бы по итогу — наверно, запихнул бы его силой). — Спасибо, — поблагодарил Тодороки и приподнялся, чтобы положить на одеяло плед. Стало теплее. Когда он окончательно улегся, Бакуго ощутил холод спиной и еле удержал себя от того, чтобы не удариться о разрисованную стену лбом — да, он не самый гостеприимный хозяин, но, черт возьми... Бакуго развернулся, стараясь не смотреть на Тодороки, чтобы не свариться заживо, и, грубо обняв его, так же грубо прижал к себе; и все-таки сварился — не весь, так хотя бы лицом, утыкающимся в разноцветный затылок и подушку одновременно. — Баку... — Заткнись, пока я тебя на балкон не выгнал. Бакуго почувствовал легкую улыбку, скользнувшую по губам, и холодную руку, заботливо легшую на спину, по которой почти сразу же прошлась дрожь, прячась между позвонками. Тодороки пах хозяйственным мылом и кофе — запах сигарет выветрился вместе с тем, как Бакуго перестал курить и заполнять дымом все, к чему прикасался. — Мне кажется странным кое-что, — через некоторое время произнес Тодороки, когда Бакуго почти уснул (он хотел уснуть как можно быстрее, потому что Тодороки в мыслях было слишком много; слишком много мыслей о теплоте тела в собственных руках, о дыхании, разносящимся по шее, о спутанных прядях, обрамляющих его щеки). — Ну? — вопрос прозвучал хрипло. Уже поздно было убеждать себя, что это из-за сонливости, а не из-за легких, будто бы неосознанных поглаживаний по собственной спине. Не тогда, когда под своей ладонью чужая спина горела. — Насчет Токоями и взрыва. — Тодороки приподнял голову, уставившись в бакуговский подбородок. — Разве Токоями не должен был лишиться баллов? — Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Серьезно? — Да. Но мы можем поговорить о кое-чем другом, если ты готов. Бакуго скрипнул зубами, и рука Тодороки на спине замерла. Он всегда готов говорить о чем угодно, просто сейчас он хочет спать, а не… Бакуго в любом случае придется перестать игнорировать то, что само постепенно перестает игнорироваться; не настолько он упрямый, в конце концов, когда речь идет о чем-то, чего он все-таки хочет, хоть оно и кричит во все горло о риске и прочем-прочем. Никто не мечтает хреново закончить, но без возможной кривой дорожки к данному итогу и смысла, наверно, нет. (Он просто подумает о дерьме в голове и в груди еще раз — завтра). — Токоями же сказал, что Даби сам взорвал бар, — произнес Бакуго, не желая вспоминать события той недели, но Токоями с ублюдком Миком всплыли в его сознании, карикатурно кривя рожи. — Но мы лично видели, как он направлялся в комнату с канистрами. — И что? — возмутился Бакуго в разноцветную макушку. — Он не мог протянуть какой-нибудь… не знаю… детонатор? У нас дохрена всего есть на рынке. Я сам там затаривался. — Но если Даби принимал участие в перестрелке на первом… — Да, — перебил Бакуго, — на втором и в подвале его не было, когда мы выходили. — И если Токоями, зашедший в подвал, оставил детонатор там, — продолжил Тодороки, — то как Даби мог взорвать бар? Бакуго нахмурился. Свел брови, замер, почти не дыша. — Что ты хочешь этим сказать? Тодороки нервно вцепился в кофту Бакуго, перебирая теплую ткань — будто слова пытался подобрать, пока пальцы действовали самостоятельно. Бакуго, напряженный из-за свалившихся посреди ночи загадок, чуть расслабил плечи; дурак Тодороки, слишком, черт возьми, милый в неосознанном мельтешении, и вправду действовал на него лучше любого успокоительного (не раздражало даже). — Я слышал об устройстве, которое может отключить от системы. — А-а, да, тоже. — Бакуго кивнул, зарывшись в волосы Тодороки носом, и так и остался лежать; рука на его спине замерла и дыхание у груди остановилось. Он-то думал, что Тодороки скажет что поинтереснее, а тут… — Пустые байки, которые сочиняют дети. — А вдруг нет? — не сразу задал вопрос Тодороки, не шевелясь. — У него же есть устройство, начисляющее рейтинг. — Хочешь сказать, время от времени он барыжит взломом системы? — усмехнулся Бакуго. — Отключает себя, когда вздумается, и ни одно нарушение не может его огреть по голове? — Я бы выразился по-другому. — Нет. Он не может отключить себя, сидя за компом в своем загоне. — Бакуго тяжело вздохнул, прикрывая глаза и вспоминая давний разговор со знакомой; захотелось зевнуть и уснуть наконец. — Асуи рассказывала, что если и есть полный контроль над всей этой херней, то его можно добиться только в том случае, если иметь физический доступ к нему. Типа… бля, я не шарю в этом. — Я помню этот разговор, — сказал Тодороки. — Асуи говорила про съемный носитель, который должен быть подключенным к ИРСу. — Да-а, типа того. Какой-нибудь провод, флэшка. Диск там или... — глаза Бакуго расширились. — Карта памяти, — произнесли они одновременно и резко приподнялись на локтях (чуть не запутавшись в согревающих объятиях и чуть не рухнув обратно). Загнанно уставились друг на друга и едва не столкнулись носами. Упавшая в темноте карта памяти промелькнула в воспоминаниях обоих, рухнув на землю, рядом с их квартирой. Взрыв и — — Я думал, что она упала с его стола, — сказал Бакуго в полном замешательстве — лицо Тодороки было таким же. — Да. Я тоже. — Ладно, — произнес Бакуго, опуская взгляд на приоткрытые губы Тодороки. Тодороки смотрел на его, не отрываясь. В последний раз такое происходило на лавке в парке и имело весьма ожидаемые последствия. — Я готов поверить на пару процентов в то, что эта штука существует, но откуда она у нашего психопата? — Навестим его? — предложил Тодороки и, проведя языком по губам, прикрыл глаза. Он отвернулся, так и не услышав ответа. Поправил одеяло и поднял его до носа. — После всей этой херни. — Бакуго посмотрел на его затылок (мысли про уткнуться в него и вновь устроить руку на спине-груди Тодороки закружились в голове). Бакуго отвернулся. На следующий день Тодороки, сидящий возле шкафа, расставлял книги в алфавитном порядке. Он, нашедший тонкий ободок (Бакуго и не подозревал, что у него есть и такой хлам), надел его на голову, зачесав отросшую челку назад. Краска совсем сошла, и корни светло-русых волос отросли на макушке. Бакуго старался вида не подавать и не пялиться так откровенно, прикрываясь экраном ноутбука, но все равно ловил себя на том, что вместо игры в косынку смотрел на его сосредоточенное лицо. Раскладывание книг по алфавиту и игра в косынку были последним сигналом к неутешительному выводу — почти двухнедельное сидение дома превратило мозги в жижу. — В тебе проснулся перфекционист? — спросил Бакуго, когда Тодороки, обложенный книгами, читал заглавие очередной. — Да. Бакуго закатил глаза и уперся спиной в стену, смотря в окно, из которого дул все такой же сильный ветер. После прошедшей ночи Бакуго швырнул в Тодороки свитер с горлом, заставляя напялить одним грозным взглядом, под которым тот улыбнулся слишком грустно для того, кто не будет больше мерзнуть. Бакуго вчера, окруженный его теплом и запахом (то, что он отвернулся к стене, не помогло), собирался разобраться с душащей неопределенностью. А сейчас вот сидел, играл в косынку. — Я все еще удивлен тому, что у тебя есть книга по детской психологии, — сказал Тодороки, посмотрев на изображение маленького человека на обложке. — Там не все мои. — Бакуго отложил ноутбук и закрыл крышку, после чего сложил на груди руки. — Отобрал у кого-то? — Я что, похож на вора книг? — Кстати, что-то подобное я видел здесь. — Тодороки засуетился, пытаясь отыскать книгу с похожим названием. — Они раньше принадлежали мужику, который жил здесь, — объяснил Бакуго, вспоминая события двухлетней давности. — И что с ним стало? — Тодороки оставил попытки отыскать книгу и повернулся к Бакуго, опираясь на край кровати локтями. — Ты его выгнал? Бакуго возмутился: глубоко вздохнул, набирая в грудь побольше воздуха. — Я пошутил, — сказал Тодороки прежде, чем тот успел начать тираду о том, какой Тодороки тупой. — Так шути так, чтобы твои шутки были похожи на шутки, кретин. Тодороки пожал плечами. Бакуго опустил глаза на свои вытянутые ноги, одетые в дырявые джинсы и теплые носки. Они ловили отголоски холода, бежавшего по полу квартиры, и забирались на кровать. Не квартира, а эпицентр начинающегося ледникового периода. Тодороки сидел напротив, продолжая упираться в кровать локтями и смотреть на Бакуго так — немного тоскливо, с тлеющим в глазах углями, от которых холода было столько же, сколько и тепла. Бакуго ненавидел рассказать что-либо о себе, потому что это все равно, что снимать скальп, оголять сухожилия на руках и побеги вен. Маленький экскурс внутрь себя, мчась по автомобильной трассе к оврагу без подушки безопасности и застегнутого ремня. Какая-то глупость, короче, обреченная на последствия. Он, подобрав под себя ноги и скрестив их, постучал правой ладонью по кровати. Тодороки, озадаченный, поднялся и сел напротив. Бакуго молчал, кусая губы. Тодороки тоже. — Когда я учился в выпускном классе школы, — начал Бакуго, — моих родителей убили. Отправили мне сообщение на ИРС, типа они помешали проведению рейда. Понятия, блять, не имею, как именно, потому что нихера не объяснили. И ублюдок Курокава разобрался с ними. Исходя из безопасности граждан. Херню придумали короче. Бакуго сцепил пальцы на левом локте, невольно проваливаясь в воспоминания, в которых родители из родителей превращались в буквы на телефоне и лишались физической оболочки (ту спустя несколько часов сожгли в местном крематории, пока он торчал в школе). Тодороки раскрыл рот, желая что-то сказать, но передумал, смиренно ожидая, когда он продолжит. — Я тогда несколько дней слонялся по округе, потому что не мог заставить себя в квартиру зайти. Но потом… завалился. И увидел, как какие-то ублюдки рылись в ней, переворошив вообще все. Вещи были раскиданы, техника валялась, мебель перевернута. Я тогда охренел и тупо стоял, уставившись на этот пиздец, пока не услышал, как кто-то из них сказал про какого-то Мика, который держит клуб. Ну я очнулся, пошел орать на них, но… — Бакуго скривился, стыдясь дальнейшего; и все же, мельком глянув на Тодороки, участливо слушающего его, сказал: — Они особо не парились и вырубили меня. Когда я пришел в себя, то их уже не было. Я тогда еще подумал, что они сперли что-то. Не могли же просто так припереть. В итоге до меня дошло, что пропал жетон, который я таскал на шее. Представь этот пиздец — припереть и отдать мудакам в руки то, что им было нужно. На сетчатке глаз Бакуго отпечатался стоящий в квартире погром: перевернутый диван и стол, разбросанные по полу и выкинутые из шкафов вещи. Бакуго помнил, как поднялся, держась за стену — голова гудела, хотя он не чувствовал тошноту, и предпринял попытки обыска, занявшие остаток дня и всю ночь, перекочевавшую в утро, под которое он уснул на диване с рамкой для фотографий. — Когда я проснулся, то завалился в третий район, чтобы отыскать этого сраного Мика. Ну и нашел. Хрен знает вообще, почему меня тогда не пристрелили, потому что вел я себя неадекватно и орал, что перережу глотку их боссу, если тот не поднимет свой зад. Э-э-э, да, — Бакуго почесал затылок; ему всегда была свойственна импульсивность, но сейчас, глядя на свои действия спустя четыре года, он был готов покрутить у прошлой версии себя у виска. — Походу, этого ублюдка повеселила такая херня, ну оборжаться же просто — какой-то подросток заваливается и угрожает тому, кто крышует половину района. Мы с ним договорились, что он вернет то, что забрал, если я проработаю на него четыре года. Тодороки, вспомнив что-то, вздохнул и медленно выдохнул, кивая непонятно кому. — Я бы, блять, не согласился, если бы… — Если бы твоих родителей не убили? — Бля… не только в этом дело. — Бакуго запустил пальцы в челку, суматошно ероша ее и чуть привставая, чтобы усесться удобнее. — Я тогда злился на весь мир. На рейды, на саму систему, на всю херню, из-за которой моя подруга порезала себе вены, пока два других торчали в третьем и едва сводили концы с концами. Там еще у круглолицей херня с отцом была, а еще и мои… Короче, я просто хотел… — Бакуго зажмурился и сжал губы. Медленно открыл глаза. — Что-то сделать. Повыебываться? Не знаю, бля, не ебу. — Еще раз приподнялся и наконец сел прямо; взъерошенная челка стояла торчком. — Просто, блять, знай, что я поперся к Мику не только потому, чтобы докопаться, какого хера произошло, а… Тодороки, так и не услышав продолжения, кивнул. — Я понимаю. — Нашел дешевую квартиру в четвертом и переехал, особо ничего не взяв из старой. И начал распространять товар. Ашидо с Киришимой еще пытались со мной связаться, но я… сменил телефон, потому что было не до них. — Бакуго нахмурился, сомневаясь в правдивости своих слов, будто старательно обходил стороной истинную причину. — Ты не хотел, чтобы они видели, чем ты… — Тодороки осекся. Нахмурился. — Нет. — Че? — Ты хотел обезопасить себя, — мягко-твердо произнес он. — Чтобы… опять не слоняться по городу несколько суток. Бакуго захотел закурить впервые за две недели. Так, что губы зачесались и язык свернулся в трубку. Он поднялся с кровати (пол не провалился под ним, уже здорово) и направился на кухню, где достал из шкафа не начатую пачку. Тодороки, продолжающий сидеть, услышал, как тот открыл окно. Бакуго вернулся через десять минут, кинув пачку на нижнюю полку шкафа, и повалился на кровать, вновь подогнув под себя ноги. Проще, в общем-то, не стало, просто… Бакуго посмотрел на Тодороки, ожидающего продолжение. — Я работал на него полгода, пока не нарвался на проблемы в виде ножа в животе. — Он прислонил ладонь к шраму, который находился справа, немного выше тазовой кости. — Валялся в четвертом, думал, что сдохну, но очнулся в больнице. Ну ты был в ней. Оказалось, какой-то мужик нашел меня и спас. Я подумал, ну пиздец он дебил, а когда увидел его, убедился в этом. Реально же дебил. Он был слишком жизнерадостным для района и… не знаю, просто я охренел тогда, может, из-за того, что валялся под наркозом. Пролежал там пару дней, пока этот мужик возле меня трясся, будто ему заняться больше нечем было. Перед ним в быстрой перемотке пронеслись смутно запомнившиеся запахи спирта, серого потолка и гудения медицинской техники, еще тогда подающей признаки жизни. Он бы, наверно, удивился бы больше тому, в каком конкретно месте оказался (он слышал о медицинском ужасе бедных районов Трайтона, но видеть — совсем другое), если бы живот не так болел. — Когда смог встать на ноги и свалить оттуда, то понял, что идти некуда, потому что с квартиры, которую я снимал, меня уже выперли. Не внес аренду за месяц. Ну и в общем этот мужик притащил меня к себе. Я все понять не мог, почему он не забил на меня, пока мне Деку не сказал, что тот всегда был слишком ответственным и э-э добрым. — Бакуго передернуло. — Деку? — переспросил Тодороки. — Мидория. — Я понял. Но при чем здесь он? — А. — Бакуго махнул рукой. — Оказалось, что он был его школьным учителем в началке, когда они оба в Лэдо тусили. Я так с Деку и познакомился — они узнали друг друга около магаза, пока я рядом ошивался. Я-то думал, что наконец-то Тошинори перестанет меня опекать, потому что меня это бесило, так он начал опекать еще и Деку. Пиздец какой-то был. Деку еще такой дружелюбный, меня тошнило от них обоих. Тодороки улыбнулся. — Ты че лыбишься? Тодороки помотал головой. — Ну и не лыбься. — Хорошо, не буду. Бакуго кинул в него подушку, потому что тот все равно продолжал лыбиться. Тодороки ее поймал и, обхватив ее, попросил продолжить. — Короче, мы какое-то время жили вместе. — Ты, Тошинори и Деку? — Спятил? — ужаснулся Бакуго. — Какой, нахрен, Деку? Нет. Без него. — Чем он тебе так не нравится? — Тодороки в задумчивости постучал пальцами по покрывалу. — Несмотря на то, что ты цепляешься к нему, все равно видно, что вы… своеобразно ладите. И связывает вас куда больше, чем я думал. — Он мне не не нравится. Он меня бесит. — Бакуго наморщил нос, вспоминая вечно светящееся оптимизмом лицо Деку с веснушками. — Такое впечатление, будто половину этих улыбок он тренировал перед зеркалом вместе с позитивным настроем и политикой ненасилия. Смотрите, какой добрый и милый Деку, да, прям сто процентов? Внутри у него наверняка какое-то дерьмо сидит, просто он не показывает этого. — Бакуго понимал, что распалялся все больше, но не мог остановиться. — Раздражает меня, когда люди на себя дофига берут, пока сами… забей. — Может, он не хочет, чтобы за него переживали другие, — предположил Тодороки, искоса поглядывая на Бакуго. И Бакуго почему-то очень не понравился этот взгляд, но объяснить причину этого он так себе и не смог. — Хочет, не хочет, какая разница? Они все равно будут переживать, одними «все в порядке» ты проблемы не решишь. На несколько секунд в комнате повисла тишина, а потом Тодороки произнес: — Вы очень похожи, мне кажется. — Что? — Бакуго подавился вдохом и резко выпрямился, будто его ударило шокером. — Неважно. — Замотал головой Тодороки. — Так что произошло дальше? — Не пытайся перевести тему. — Я уже перевел. Так что? Бакуго смерил его пронзительным взглядом — вот только Тодороки хоть бы что, даже бровью не дернул — и сказал: — Тошинори особо в дела мои не лез, хотя каждый раз говорил, чтобы я был осторожен. Может, выкупил сразу, что с Миком я вожусь не просто потому, что мне нравится, ну и… — Бакуго нахмурился из-за некстати вспомнившейся ссоры, когда Тошинори, не способный и дальше молча наблюдать за тем, как тот крутится среди последнего сброда района, впервые наорал на него. — Он меня стрелять научил, кстати. Ходил в детстве в какой-то кружок, пока их не ограничили. — Да, — сказал Тодороки и возвел глаза к потолку. — Они запрещены около двадцати лет, потому что порождают насилие. — Насилие порождают долбоебы, — фыркнул Бакуго; долбоебами был полон не только Трайтон, он это в фильмах видел и в книгах читал (лично ведь понаблюдать не удалось). — И баллончики с краской они с Деку мне подогнали, когда спалили, что я чет черкаю в альбоме. Тот год жизни в четвертом оказался куда лучше, чем первые полгода пребывания там же. И намного лучше, чем последние два дня во втором. После толкания наркоты ему не нужно было возвращаться в пустую квартиру, в которой всякая глупость лезла в голову, и париться из-за того, что баллы могут опуститься ниже десятки — тоже (вряд ли нашелся бы кто-то, кто был готов притащить ему продукты). Полгода отдаления от всех в итоге закончились оглушительным провалом. — Что с ним случилось? — тихо спросил Тодороки. Бакуго опустил руку и положил ее на колено. — Зарезали в подворотне. Иронично, да? — Немного. Так это ты про него на мосту говорил? — Э? — Бакуго задумался, пытаясь вспомнить давний разговор. — Да. Деку тогда ввязался во всю эту муть с сопротивлением. Они ведь с Шинсо первые ее замутили, так что он и меня пытался затащить. Я слал его, потому что в моей жизни и так фигни полно. Ну а… — плечи Бакуго опустились, — после того, как Тошинори сдох, я… от нехрен делать поперся к Деку и ко. Занимался какое-то время тем, что собирал инфу на Мика. Как Сэро на Айзаву. Ну и все. Десятиминутная (или дольше? время остановилось) автобиографическая история подошла к концу. Можно вставать с проваливающихся сидений и выходить из полупустого зала. — Что насчет того, что Мик забрал из твоего дома во втором? Ты сказал о каком-то жетоне. — А. — Бакуго шмыгнул носом и посмотрел на шкаф. — Да, он его отдал. Бакуго поднялся с кровати и, разминая шею, подошел к шкафу напротив. Порылся среди полок, переставил несколько вещей, чуть не уронив провод для зарядки телефона и лежащий рядом старый пистолет (купленный у Айзавы так и остался в баре), и достал металлический жетон на цепочке. Тодороки заинтересованно уставился на него, не понимая, в чем ценность жетона как информационного ресурса. Бакуго раскрыл жетон и достал из него карту памяти. — Мать подарила мне копию на день рождения в начале марта. А у меня-то в апреле. Я тогда не понял, что это за фигня, и подзабил, просто носил на шее. — Бакуго, засунув карту обратно, передал Тодороки жетон, который тот принялся осторожно крутить. Обычная дешевая побрякушка, которую можно найти в магазинах второго. — Уже потом, как он у меня пропал, я понял, что был полным идиотом. Мать скинула на него копию расследования, которое проводила как журналистка. — Бакуго скрестил на груди руки, приподнимая плечи. — Ну и фотки с какого-то хрена закинула. Будто они мне, блять, нужны. — А Мик? — Он повыебывался тогда. — Бакуго сел на скрипнувшую кровать, и Тодороки положил жетон рядом. — Ты как раз здесь уже был, мы вместе с тобой в клуб мотались. Я напомнил ему, чтобы он выполнил договор, но он отложил на неделю. Походу, хотел, чтобы долбодаби меня прирезал за это время, но как-то не сложилось. — Развел руки в сторону и криво ухмыльнулся. — Его больше подыхающий братец волновал, чем я. — Вот как. — Ага. Там на него инфы вроде как немного было, но я не знаю, что конкретно, потому что он ее удалил. Мать занималась расследованием коррупции в Трайтоне. Она… она же, как и ты, из Лэдо. — Тодороки приподнял бровь. — Нарушила какое-то правило о неразглашение информации, как только закончила универ, ну и притащилась сюда. — Бакуго опустил голову, рассматривая складки на покрывале. Принялся их разглаживать. Его мать не так много рассказывала о Лэдо, да и то, что он успел узнать от нее, с каждым годом устаревало. Но, может, он не отказался бы послушать еще что-нибудь (даже то, что слышал), пока стоящий за плитой отец следил бы за готовящимся ужином. — Она и откопала номер ИРСа Курокавы, — продолжил он через некоторое время, когда узор на покрывале перестал обрываться и складки пропали, — по которому его передвижение Киришима пытается выследить. Цены несколько лет назад здесь подскочили и уровень дохода снизился, из-за чего больше людей пошло на ТЭС, хотя там тоже нихрена хорошего не было. Ну мать и узнала, что мудила из бюро гребет деньги лопатой с ТЭС и со всего Трайтона. — Показал пальцем на окно, за которым виднелся дым с ТЭС — насмешка над Бакуго, даже из дома выходить не надо. — Кладет хер на безопасность, только цены завышает. Назвала черновой вариант статьи «Хорошо беспросветно», я поорал, когда прочитал. Ну, знаешь… слишком пафосно? — Нет, по-моему, отлично. Отражает суть того, что творится в Трайтоне. — Тодороки задумался, и его губы сжались. — Не только в Трайтоне. — Поймал уставший за долгий рассказ взгляд Бакуго и твердо сказал: — Людям бы понравилось. Однако я не понимаю, почему Мик не удалил всю информацию. И о Курокаве, и о директоре бюро? — А ты думаешь, он парится о них? — Бакуго иронично усмехнулся. — Он думает только о себе. Наверняка прознал, что у матери было что-то на него, и решил прибрать инфу к рукам. Или, может, ему самому то, что есть на этой флэшке, нужно. Как перестраховка. — Можно долго рассуждать о мотивах Мика. — Я об этом и говорю. — Впрочем, Бакуго не собирался этим заниматься; последний, кем он хотел забивать голову сейчас, был чертов Мик. — Главное, что он вернул флэшку, остальное меня не касается. Данные никакие не трогал и не менял, как мне Асуи сказала, так что хрен с ним. — Хорошо, я понял, — сказал Тодороки и выжидательно посмотрел на Бакуго. — Короче, чувак из бюро узнал о готовящемся расследовании и сообщил Курокаве. Они стерли все ее найденные данные, кроме… — Бакуго показал пальцем на лежащий рядом жетон. — А потом тот разобрался уже с родителями. — Бакуго сжал кулаки. — А я решил после этого разобраться с ним. На площади хотел пристрелить, но один придурок мне помешал. — В таком случае разбираться нужно и с директором бюро, — осторожно произнес Тодороки. — С этим пусть Шинсо с Деку ебутся. Мудак из бюро та еще мразь, но не он взводил курок. Хотя и его бы прикончить было бы неплохо, потому что он в этом тоже замешан. В комнате повисла тишина. На Бакуго накатила усталость, как если бы он провел на беговой дорожке пару часов, за которые несколько раз слетал с нее, пропахивая носом пол, но каждый раз стойко поднимался, игнорируя негнущиеся ноги. И снова падал, да. Так себе кросс. — Спасибо, что поделился со мной, — произнес Тодороки, глядя прямо в глаза. — Ага, — сконфузился Бакуго, цепляясь пальцами за покрывало. Рассказывать о своей биографии, которую никогда не напишут в книгах и не будут издавать миллионным тиражом, ставя рядом с бестселлерами, было... как скальпелем по коже. Оголенные провода, оголенные нервы, на которых пляшут искры, возносясь к облачному небу. Просто отвратно. И очень смущает. Тупой Тодороки за полтора месяца умудрился влезть в его жизнь и дальше — глубже, — согрев себе место под так и ни разу не вышедшим солнцем. Вечное затмение вперемешку с грозами и дождями. У Тодороки будто зонтик был и громоотвод (нервы из стали еще). — Я не рассказывал это никому. О себе, в общем. Вип-инфа, — произнес Бакуго, перебирая вспотевшими пальцами покрывало. И уже тише, вконец снося выставленные стены-замки с многовековыми сводами-куполами: — Для вип-тебя. Ничего не скажешь? Обо всем… обо всем этом? Бакуго не понимал, что хотел или не хотел(?) услышать. Получить какую-то обратную реакцию?.. Даже обычного кивка стало бы достаточно (или нет). Он запутался. — Не знаю, что сказать, — произнес Тодороки, пожимая плечами и наблюдая за тем, как покрывало собиралось кривой горкой под чужой ладонью. — Ну так, блять, придумай. Напряги извилины. — Я уже говорил, что мне нравится узнавать больше о тебе. И мое мнение не поменялось о тебе после твоего рассказа. Я думаю… — Тодороки посветлел лицом. — О. — Ну давай, удиви. — Бакуго нахально улыбнулся, вскинув подбородок. — Я думаю, что влюбился в тебя еще сильнее. У Бакуго все в груди сдавило, внизу живота тугой ком встал и воздух в легких стал тяжелым, как если бы весил, как несколько теплоходов. Бакуго никогда не был силен в словах. А действия всегда больше говорили о человеке, чем… да и удавались ему лучше, так что… По крайней мере, говоря через рот, он лажал гораздо чаще, поэтому… Хотя и поступки его не всегда… Нет, все же и с поступками дела обстояли… — Бакуго, — произнес Тодороки, останавливая его мыслительный поток, грозящий расплющить Бакуго о ближайшие скалы; скалы собственного сознания, в котором опять — апокалипсис из-за тупого.... — У тебя снова такое лицо, будто ты хочешь перебить половину города. — Я не этого хочу, идиот, — сказал он, вновь сжимая покрывало и потерянно опуская глаза. — А чего тогда? — Тодороки наклонился чуть ближе к нему. — Чтобы ты отстал. — Бакуго звучал жалко, звучал смешно, потому что весь его вид — поплывшие глаза, алеющие щеки и поверхностное дыхание. — На твоем языке это означает «ты мне очень нравишься»? — Тодороки наклонился еще ближе, сокращая расстояние, но недостаточно для того, чтобы можно было встретить чужие губы и накрыть их теплом, от которого само пепелище выгорело бы вновь. — Да, — сказал Бакуго. — Да, блять, — уверенно повторил, поднимая на него глаза. — Не понятно, что ли? — Так себе у тебя с объяснениями. — Тодороки перехватил его руку и, переплетя пальцы, бережно прислонил к своей щеке, глядя на Бакуго из-под полуопущенных век. Прислонил наполнившуюся тремором ладонь к своим губам, оставляя легкий поцелуй, сравнимый с тысячью сброшенных бомб. — Нормальные объяснения. — Бакуго стало душно — куда еще-то? — стало до одури душно, и в голове пронесся морок, под которым у него защемило сердце, наполняя сладостной, предвкушающей болью грудь. Тодороки поцеловал в запястье; перед глазами все замерцало, наполняясь пыльцой от крыльев бабочек. Улыбался, незаметно кончиками губ касаясь кожи. Бакуго не выдержал и — выхватив руку, вцепился в ворот свитера и потянул на себя (с действиями все-таки дела и вправду обстояли получше). Губы встретились с губами, и несколько созвездий взорвалось; голова закружилась. Бакуго целовал жадно и пылко, будто поверить не мог в реальность ставшего сбитым дыхания, рук на шее и плечах, которых было много-мало, и касаний, топящих тело в раскаленном масле. Происходящее звучало там-тамами, которые скандировали «глупо» и «по-детски», повторяли, что такое — поглощающее и всеобъемлющее — никогда не должно было его захватить, а оно — вон, прижало к стене, навалившись, и углубило поцелуй, от которого только задыхаться и оставалось, все сильнее прижимая к себе Тодороки. Кровать стала жерлом вулкана, сама комната накалилась, являя собой поверхность солнца — обжигала и плавила то, что не плавилось под чужими руками, вседозволенно перебирающих пряди на затылке. Тодороки целовал, позволяя тому вести, льнул к нему, открывал рот и утыкался носом в щеку, не решаясь посмотреть в глаза; он бы ослеп, не совладав с собой, потому что Бакуго, полностью доверившийся, краснел и горел щеками, вздрагивал от робких касаний к горячему животу и бокам и сам тянулся к нему. Голова не соображала, мысли перескакивали с одной на другую, в которых только буквы менялись местами в имени Бакуго. Бакуго сорвало крышу. Окончательно — отломало с торчащими балками и унесло штормом куда-то далеко, наверняка за тридевять земель, чтобы не быть найденной никогда. Бакуго сам бы ее погнал, если бы вздумала вернуться, потому что какая, к черту, крыша, если Тодороки, этот тупой двумордый, полнейший кретин и болван с припухшими губами и взъерошенными волосами, в которых светлые пряди перепутались с салатовыми, прижимался к нему раскаленным лбом и смотрел так, что не поймешь — то ли начал тонуть, то ли уже. — Бакуго, — прошептал он, оставляя поцелуй в уголке губ и ниже, прикусив подбородок. — М? — Бакуго, вцепившись в пряди на затылке, чуть повернул голову в сторону, позволяя ему больше (как никому не позволял). — Мне кажется, я сейчас тебя трахну. — Тодороки прикусил кожу на шее и тяжело выдохнул, уткнувшись в нее носом; вдохнул едва слышно и прикрыл глаза. А Бакуго вспыхнул и сгорел, оставшись на кровати тлеющими углями. Жаркие картины в суматохе пронеслись перед ним — и пальцы, вцепившиеся в покрывало, и зажмуренные глаза, и тяжесть чужого тела, закрывающим собой и ТЭС, и Трайтон, и весь чертов мир. — Это я, может, тебя трахну, — глухо проговорил Бакуго и отпихнул его (и удивился, что рука поддалась). Тодороки выпрямился, но так и остался сидеть рядом, восстанавливая дыхание и облизывая припухшие губы. — Подкинем монетку. — Орел — я трахаю тебя, решка — ты трахаешься мной. — У меня такое впечатление, будто меня разводят. — Тодороки лукаво сощурил глаза, и Бакуго замер, запечатляя момент — он и не думал, что тот так может. — Ага-да. — Бакуго ухмыльнулся в ответ. — У нас нет ни смазки, не презервативов. — Я нашел у тебя ободок под паркетом. Нужно получше поискать. Вдруг что-то завалялось. — Ну давай, отправляйся на поиски, пну тебя на удачу. — Бакуго вопреки словам притянул его за свитер. Тодороки успел упереться рукой в стену и не стукнуться с ним лбом. — Или мы можем подрочить друг другу, — произнес он, упрямо глядя в подернутые дымкой глаза (у самого были точно такие же). — Второй вариант меня устраивает больше. — Тодороки удобнее сел, так, чтобы нога свисала с кровати, и положил на свою чужую, раскрывая Бакуго. Повел рукой по бедру, сжимая его. — Да, я заметил. — Бакуго уперся взглядом в натянутую ткань джинсов Тодороки и многообещающе ухмыльнулся. Внутри же все сжалось от осознания, что он был причиной его возбуждения. — Кто бы говорил. — Тодороки положил руку на его пах и сдавил; глаза заволокло пеленой, и радужка, обычно светлая, потемнела. Бакуго медленно выдохнул и, чтобы отвлечься, наклонился, оставляя поцелуй на шраме от ожога у уголка глаза. Потом еще один и еще, чувствуя губами неровную кожу и сам же дурея от обычно не свойственной ему нежности; что это вообще такое с ним... — Тебе не противно? — Че? — Бакуго отстранился, пытаясь поймать его взгляд, но вместо этого натыкаясь на отвернувшееся лицо. — Я же сам предложил подрочить, почему мне противно-то должно быть? — Я не об этом, — сказал Тодороки. — Тогда о чем? — Бакуго потряс его за плечо, не услышав ответа. — Эй? — О шраме. От ожога. — Ты идиот? — Бакуго выпрямился и грубовато схватил его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Нет. С каких пор ты вообще комплексуешь из-за такой фигни? — Тодороки продолжал молчать и выводить Бакуго из себя. — Если не расскажешь, я возбужу тебя и не дам тебе кончить. — Чтобы подтвердить свои слова, задрал его свитер, провел ладонью по напрягшемуся животу и забрался под кромку нижнего белья. — Ты на самом деле собрался угрожать мне этим? — Тодороки зажмурил один глаз, ощущая легкие поглаживания у основания и то, как дрожали пальцы, перебирающие дорожку лобковых волос. — Да, — веско произнес Бакуго, пряча за решительностью смущение, и Тодороки сдался: — Во время рейда. Один рейдер сказал, что у меня… уродливое лицо, — объяснил Тодороки, опуская голову. Ободок не дал скрыть ожог отросшей челкой. Сказать, что Бакуго охренел, это ничего не сказать. Он так и замер с рукой в его джинсах и с вытянувшимся лицом. На нем удивление сменялось гневом, а смех тупой злостью. — Ты, блять, видел вообще себя? Тодороки приподнял голову, встречаясь с ним взглядом, в котором сквозило недоумение вперемешку с чем-то, похожим на обожание. Тодороки был чертовски красив, начиная с тела, на которое Бакуго бессовестно залипал, когда тот выходил из ванной, и заканчивая лицом с острым подбородком, разноцветными глазами и шрамом от ожога. — Твое лицо настолько охуенное, что я бы его трахнул, — произнес Бакуго. — Я... — Тодороки моргнул, впадая в ступор. — Как я должен реагировать? Предлагаешь сделать тебе минет? — Блять, не... — Бакуго, в общем-то, против не был, просто… — Заткнись. И не забивай голову всякой херней. Хотя бы не тогда, когда собираешься мне отдрочить. Смотри, как тебе повезло, — Бакуго приспустил его джинсы и провел рукой вниз по его вставшему члену, заставляя невольно охнуть, — у меня сломаны пальцы на левой, а не на правой руке. — Все для меня. — Тодороки, покрывшись аляповатым румянцем, неровно оставшимся на щеках и шее (то ли из-за его слов, то ли из-за действий; может, из-за всего сразу), расстегнул пуговицу и молнию на джинсах Бакуго дрожащей рукой. — Тебе что, реально никто, с кем ты встречался, не говорил, какой ты охренеть красивый? — Бакуго растер выступившую смазку по головке, опуская взгляд и сразу прикусывая нижнюю губу; во рту стало сухо. Не то чтобы он никогда не представлял член Тодороки, просто… Тодороки шумно выдохнул, как если бы легкие рвались, переполненные кислородом, и уткнулся лбом в шею Бакуго, закрыв глаза, потому что какой в них толк — перед ними появлялись черные точки и всполохи белых искр давящего наслаждения, от которого низ живота топился в огненных всполохах. — Я не встречался ни с кем, — произнес в шею, опаляя жаром. Бакуго глухо сглотнул. — Так что, это у тебя сейчас… в первый раз? — Да. — Пальцы Тодороки, соединенные в кольцо, скользнули по его возбужденному члену. — А у тебя? — Нет, рехнулся, что ли? — выдохнул Бакуго, облизывая губы. По его телу растеклась дрожь, скатывающаяся с затылка и доходящая до поясницы от медленных, неловких движений; задела каждый позвонок, отдающий пульсацией сладко-манящего. Он ткнулся носом в мокрый висок Тодороки, заполошно дышащего в покрывшуюся мурашками шею и щекотавшего волосами щеку. Такого жаркого и податливого. — Да, — уже тише, — тоже. Тодороки вздрагивал от каждого движения собранных в кулак пальцев, от которых по телу разносились тягучие, кисельные волны болезненного удовольствия, и дарил такие же — у Бакуго низ живота скручивало в вязкий узел, перед глазами плыло и сердце колотилось ненормально быстро (не может быть, чтобы так стучало, совсем за гранью уже); Тодороки наверняка слышал все, если не был оглушен своим. Бакуго пожалел, что не мог схватить его за волосы и потянуть назад для поцелуя, чтобы звезды и галактики. Звезды и галактики поймал Бакуго — Тодороки, забравшись другой ладонью под ткань его толстовки, очертил грудные мышцы и скользнул языком по солоноватой шее. Тодороки сбивчиво дышал, слабо сжимал его сосок и выцеловывал обожженную кожу с оставшимся ожогом от сигареты. Бакуго прикусил мочку его уха в отместку и ускорил движения рукой. Тодороки, оставив еще один поцелуй (и еще), посмотрел на него. С забранной назад челкой и мокрыми губами Тодороки выглядел слишком... слишком для Бакуго, у которого стены с потолком поменялись местами, чтобы, наверно, улететь в нарисованную космо-дыру, прямиком к готовящейся взорваться звезде. — Как думаешь, сможем кончить вместе? — спросил Тодороки. Бакуго впился в его губы; рука на члене ускорилась, заставляя простонать в поцелуй и смутиться — будто все происходящее до этого на смущение не тянуло. Влажные звуки разносились по душной комнате и перемешивались с тихими стонами в губы друг друга и более громкими, от которых краснели уши. — Черт, — тихо произнес Тодороки, испачкав свитер; пальцы ног дрожали, и по телу растекалась пустота. Он сделал несколько быстрых движений, доводя Бакуго до грани и ловя его стон, глухо прозвучавший в поцелуе. — Ну. — Бакуго шумно сглотнул и прислонился затылком к стене, пытаясь поймать утекающий тремор. — В другой раз. Тодороки улыбнулся — сыто, довольно, перед тем как встать и пойти в ванную, чтобы принести упаковку чистых салфеток (лучше бы он, конечно, сразу кран из ванны притащил; толстовка неприятно липла к телу и спутанная челка налипла на лоб). Отдавая упаковку, Тодороки заметил лежащий на краю жетон, и взял его за цепочку. — Его положить в шкаф? — А? — Бакуго, вытирая липкую ладонь, поднял на него взгляд (все еще немного поплывший). — Да. Все равно дома торчим. Тодороки подошел к шкафу и положил предмет на полку, на которой лежало старое оружие Бакуго с побитой рукояткой. — Бакуго. — Тодороки замер. Напряг плечи. — Если на площади ты собирался убить Курокаву, то почему ты целился в другого человека? — Что?.. — Расслабленность слетела с него, вышибая стекла. Тодороки повернулся к нему. — Когда я искал тебя в день рейда, то узнал Курокаву в обычной военной форме, — сказал он. Бакуго сел на кровати, свесив с нее ставшие тяжелыми ноги. Голова наливалась раскаленным свинцом, затекающим в каждый угол, чтобы расплавить его мозги. — Ты уверен в этом? — севшим голосом спросил он, вперившись взглядом в пол, кружащийся в вальсе. Водоворот для пьяниц. Он поднялся и подошел к шкафу, чтобы взять пачку сигарет. — Да, — кивнул Тодороки и уперся в стену плечом, с тревогой поглядывая на Бакуго, подходящего к балконной двери и открывающего ее. Чиркнул зажигалкой и поджег сигарету, не выходя на балкон. — Я разглядел его лицо. — Сообщение, которое написал тебе Киришима во время рейда... — произнес он и глубоко затянулся, поднимая голову и смотря в потолок, на рассеивающийся дым. — Дай посмотреть. Тодороки вытащил из кармана телефон и, открыв переписку с Киришимой, округлил глаза. Он показал чистый экран Бакуго, чуть не сломавшего сигарету. — Я не удалял его. Это... это странно. — Похуй. — Бакуго нервно потер переносицу. — Там был капс? Восклицательные знаки? Смайлы? — Нет. — Тодороки, заблокировав устройство, убрал его в карман и сложил на груди руки. — Довольно сухая переписка. — Это написал не он. Блять. — Я не понимаю. — Тодороки сильнее сцепил руки и встретился с настороженным взглядом Бакуго, резко убравшим руку от лица и теперь запальчиво смотрящим на него. — Кто-то написал сообщение от его лица, чтобы я не выстрелил в псевдоублюдка. Что за херь... В квартире стало тихо, только ветер утробно завывал, перенося их в занесенную снегом глушь с отсутствующей связью с внешним миром. Новогодний стеклянный шар с вечно пляшущей метелью, из которого выбраться было нельзя, разве что ногами и плечами биться о стены, но — вряд ли бы помогло. — Это мог быть кто-то, кто не хотел, чтобы ты стрелял? — Э-э-э, — протянул Бакуго и взял со стола кружку с оставшимся кофе, чтобы стряхнуть в нее пепел, — все? — Ты не помогаешь. — Тодороки вздохнул. — Ну, бля, извини, мигалки скорой помощи у меня нет. Да даже если этот кто-то «не хотел», почему он не мог написать сообщение от себя? Зачем… — Бакуго не договорил и замолчал, теряясь в догадках. Все это было похоже на неудачный спектакль, в котором для него написали роль клоуна (или марионетки, с какой стороны посмотреть). — Если бы я знал, кто это, давно бы выбил из него дерьмо. Ну и с фига ли ты смотришь так? — Вскинулся он, почувствовав на себе осуждающий взгляд. — Просто покрутил бы оружие перед носом. Тодороки выпрямился, оттолкнувшись от стены, а потом — озарение, не иначе — вновь приник к ней плечом. — Я не уверен, но... — тихо сказал он, и гудящий ветер, до этого ломящийся в квартиру, стих, — помнишь, ты покупал новый пистолет у Айзавы? — Ну. — Выдохнул дым, повернувшись к открытой балконной двери. — Кендо сказала, что он ведет учет каждому оружию. — Я в курсе. Но я не догоняю, к чему ты это. — Зачем ты покупал оружие, если мог воспользоваться тем, что есть в сопротивлении? Бакуго, немного удивленный, вскинул бровь, которая спряталась под растрепанной челкой. — Потому что мы еще несколько лет назад договорились, что я прибью этого гада, но типа... — показал большим пальцем за спину, на улицу, — самостоятельно. Чтобы это не отразилось на всем их тупом деле, если оружие вычислят и пробьют по айзавовской базе. Тодороки кивнул и замолчал, сжимая губы. Бакуго, и без того напряженный — только за нитку потяните — затянулся еще раз. — Ты же додумался до чего-то? Давай, договаривай. Тодороки отвел взгляд в сторону, заинтересовавшись чистой стеной. — Никто не мог переписать номер твоего оружия и добавить в базу Айзавы? — Я его из виду никогда не упускал. И не кричал его номер на всю округу, я же, блять, не идиот. Притащил его только в день покупки, с тобой еще, когда мы мотались к Токоями, и в последний, когда узнал о рейде, но я тогда домой забе… Блять. — Бакуго резко вдохнул, будто бы выбравшись из-под душного завала. — Я притащил его на базу один раз, когда Киришима обдолбался. Думал… пострелять. Бакуго помнил, как подпирал стену и смотрел в пустоту перед собой, в какой-то момент перестав чувствовать оружие за поясом. Покурить, что ли, вышел... и не заметил? Все произошедшее в те дни было засунуто в металлическую банку, закинутую на задворки памяти; в кювет, заросший крапивой. — Ты же не думаешь, что среди вас... — Надо смотаться к Айзаве для этого, — твердо сказал Бакуго и кинул догорающую сигарету в кружку. Ты же не думаешь, что среди вас... А хрен, мать его, знает. Бакуго не уходил в их дело с головой, чтобы добиться справедливости, найти виновных и вернуть Трайтону Трайтон. Он изредка мотался на сборища, сливал информацию про Мика и особо не отсвечивал, когда решались важные вопросы; торчал на диване или кресле, делая вид, будто его ничего не интересует, и иногда, когда уж совсем они начинали нести херню, вставлял свое веское слово. Сигнал о пришедшем сообщении донесся из заднего кармана Тодороки. Краска сошла с его лица, как только он прочитал сообщение. — Эй? — Я попросил Мидорию проведать девушку, из-за которой я оказался здесь. — Блять, что?! Тодороки коротко рассказал о встрече в клубе, об узнанной от незнакомки информации о его ставшим еще более странным отправлением в Трайтон и о ней самой, оказавшейся в городе следом за ним. Бакуго слушал внимательно, не перебивал, сжимая пачку сигарет, только под конец хотел пробить лицо рукой. А еще ребра внутри саднило, как если бы по ним прошлись тупым лезвием, оставившим зазубрины. Бакуго не мог объяснить, в чем была причина этого непонятного и странного, однако от одного прокручиваемого в голове «Мидория» хотелось заметаться по комнате. — А раньше ты не мог сказать? — озлобленно спросил он. — Если ты не заметил, то было немного не до этого. — Мы торчали с тобой здесь почти две недели и ты не нашел время рассказать? Ладно, похуй, — фыркнул Бакуго, отворачиваясь от Тодороки, в замешательстве склонившего голову. — И что с ней? — Повесилась. — Повесилась сразу после того, как к ней смотался Деку? — Бакуго сощурил глаза, в которых ярким красным всполохом пронеслось недоверие. Он оттолкнулся от подоконника и закрыл дверь. Напряжение внутри и снаружи не давало усидеть на месте, пружинами подгоняя размять деревянные ноги. — Бакуго? — Меня начало напрягать кое-что в последнее время. Почему наш сигнал пропалили, хотя мы были осторожны, или почему тот рейдер перся к нам на базу, хотя мы себя ничем не выдали. Этот внезапный рейд... — Бакуго остановился, тыча пальцем в окно. — Что за херня, мы всегда держали на контроле такие вещи. Это сообщение, тот псевдоублюдок... — Но тот, кто отправил тебе сообщение, наоборот помог, — перебил Тодороки. — Ага. — Бакуго резко кивнул, отчего челка взметнулась. — Только если ты прав и номер пистолета записан под арсенал Сэро, то был кто-то, кто хотел, чтобы все пошло по пизде. — Например, кто?