Хорошо беспросветно

На следующий день Тодороки, оставшийся дома и бесцельно просматривающий интернет-страницы, получил сообщение от Мика с настоятельным требованием выходить на смену и вставать за барную стойку. Лишение работы и возможного заработка привело бы к жизни на улице, потому что в квартире на пятом этаже полуразрушенного здания, которое давно следовало снести, он был единственным, кто, в общем-то, работал. Однако он бы предпочел не возвращаться к Мику в клуб — надоедливо жужжащий над ухом факт устроенной им подставы над Бакуго усиливался, подбираясь к ушной раковине и глубже, туда, где поднималась волна гнева и злости, выбивающая его из привычного равновесия, всякий раз, когда он перечитывал текст сообщения. Бакуго вошел в квартиру, поставил сумку с купленными продуктами на пол, разулся и снял теплую куртку. — Ты че? — спросил он, увидев из коридора пространный взгляд Тодороки, направленный на экран померкшего телефона. Вместе с ним в квартиру пробрался осенний холод. — Мик написал, — ответил Тодороки и услышал, как тот стукнул зубами. — Хочет, чтобы я пришел в клуб сегодня. — Нахрена? — На смену. — Он там в край поехал? — Бакуго прошел в комнату и выхватил из рук не сопротивляющегося Тодороки телефон. Тот только бровь приподнял, наблюдая за его дальнейшими действиями и отмечая капли дождя на торчащих волосах. — Реально поехал, — сказал он, прочитав текст, и поднял пальцы над сенсорной клавиатурой. Через пару секунд телефон оказался у Тодороки. Бакуго недовольно протопал на кухню, схватив пакет, чтобы убрать покупки в холодильник. — Ты послал его? — уточнил Тодороки, войдя на кухню. Продемонстрировал экран для большего драматизма, который из переписки мог перенестись в реальную жизнь. В их квартиру. С автоматами. — А ты читать не умеешь? — Бакуго достал из пакета упаковку чая и коробку печенья, которую недавно притаскивал Сэро (Тодороки выбор оценил). — Ты уволился. — Ты меня уволил. — Я сделал то, что хотел, но не мог сделать ты. — Нам нужно поставить таймер. — Тодороки прислонился к стене, с теплотой во взгляде наблюдая за тем, как суетился Бакуго. — Какой еще таймер? — Таймер до того, как люди Мика вломятся к нам и пристрелят. — Ну так я с твоего телефона написал ему. — Бакуго повернулся, ехидно ухмыляясь, и Тодороки кольнуло осознанием, что ради этой улыбки он был готов еще раз прийти в бар, полный людьми с оружием, проторчать в подвале и спрыгнуть из окна. Может, Бакуго подумал о том же — он смущенно перевел взгляд на стол с продуктами. Раздался звук пришедшего сообщения. 14:29. Мик: И тебе всего хорошего, Бакуго! — Думаю, что люди Мика придут все же за тобой. — Тодороки показал сообщение Бакуго, скривившего лицо в непередаваемой гримасе. — Провалятся на лестнице, — хмыкнул он. — Ты ему там нафиг не нужен после всего, что было в баре, только глаза мозолить будешь. Ему проще найти другого бармена, который не знает о его махинациях. — Зачем тогда нужно было писать? — Тодороки опустил глаза на телефон. — Блять, это же Мик. Мудак решил, что это будет охренеть как смешно. — Бакуго, вспомнив что-то, вышел в коридор за рюкзаком, из которого достал билеты, краску для волос и пачку сигарет, которую покупал только у Урараки. — Краска для волос? — Тодороки недоверчиво покосился на руки Бакуго. — Верну тебе привычный вид. Эй, перестань корчить рожу! — Я не корчу. — Корчишь! Внутренне! — настаивал Бакуго, и Тодороки оставил попытки выиграть в споре (Бакуго не был далек от истины; и да, у Тодороки были все основания опасаться результата). — Ашидо передала. — Протянул билеты в театр на представление, премьера которого состоится послезавтра в шесть вечера, и кинул пачку сигарет на подоконник. — Джиро ставила музыку, поэтому типа… вот. — Вход с пятидесяти баллов. — Тодороки показал пальцем на баллы внизу светло-желтого билета с простеньким дизайном без фотографий и рисунков, которые он привык видеть в Лэдо. — Нам не хватает. — Забей, Токоями подкинет. — Почему вы сразу не завербовали Токоями? — спросил Тодороки, откладывая билеты на стол и беря пачку печенья. Бакуго ударил его по рукам и выхватил ее, чтобы убрать в шкаф. — Я приготовлю обед сейчас, так что нехрен есть все подряд. — Бакуго закрыл дверцы. Тодороки печально смотрел на пачку печенья, ставшую недосягаемой. — Мы предлагали. Ну не я. Деку или мудак. Он отказался. Они больше не разговаривали о вчерашнем — ни о Шинсо, ни об ИРСах, программу для перенастройки которых сейчас писал Токоями, ни о полученных Киришимой данных. Бакуго хоть и старался не показывать своего беспокойства, все же иногда с тревогой смотрел на ИРС (и наверняка крыл матом Шинсо; может, еще кого-то для компании). — Возможно, как раз из-за того, что собирался разобраться с Даби, — предположил Тодороки, посматривая на окно, за стеклом которого начали собираться тучи. Квартира скоро погрузится в дождливый осенний мрак. — Мститель в солнцезащитных очках. — Бакуго достал кастрюлю и налил в нее воды. — Как Урарака? — спросил Тодороки, обратив внимание на пачку сигарет на подоконнике. — Нормально. — Бакуго выключил кран и поставил кастрюлю на плиту, едва не расплескав воду. — Никак? Фиг знает. Меня все еще бесит это. Так что просто заткнись. — Мне принести ноутбук? — Тодороки склонил голову. — Посмотрим что-нибудь. Ты мне обещал «Звездные войны». — Да, неси, только не путайся под ногами, не хочу, чтобы из-за тебя сгорела еда. — Тогда в этой квартире станет немного теплее. — На тебя я не готовлю. — Я пошутил. Тодороки еще никогда и нигде не чувствовал себя так уютно, как в квартире на пятом этаже четвертого района вместе с парнем, матерящимся на весь этаж из-за того, что ему забыли положить в пакет горчицу. Раздавшийся настойчивый стук в дверь на следующий день переполошил и Тодороки, и Бакуго. — Это за тобой, — сказал Тодороки. Его зелено-желтый кошмар на голове наконец перестал таковым быть — красно-белые волосы привычно отражались в зеркале вот уже как два часа (покрашен Тодороки все равно был криво, но, помня прошлый результат, он и Бакуго расценивали сегодняшний покрас как успех). Бакуго показал ему средний палец, но дверь все же открыл. — Ты какого хрена сюда приперся? — спросил Бакуго. Тодороки выглянул в коридор и увидел стоящего в дверях Моному, держащего его рюкзак — впрочем, недолго, тот вскоре лежал посередине коридора. Глаз Бакуго дернулся. — Привет, Монома, — поздоровался Тодороки, озадаченный его приходом. — Кендо просила передать, — сказал он, вытягивая шею и рассматривая квартиру. Капюшон его куртки был мокрым, так же, как и плечи. — А у вас ниче так, не пять звезд, но и не крысы под ногами. Я-то все ду… Дверь, едва не заехавшая (или заехавшая) Мономе по носу была закрыта с громким шумом, сотрясшим стены соседних квартир. Несколько вещей, лежащих на полке шкафа, повалились на пол. Тодороки не обращал внимания на Бакуго, готового открыть дверь и послать Моному еще раз — словами — и поднимал вещи, расставляя их на полки. Он подобрал жетон, про который Бакуго недавно рассказывал, и еще раз посмотрел на искусно выполненную гравировку. Из-за опустившейся темноты из-за дождя, шедшего второй день, пришлось напрячь глаза. — Можем посмотреть фотки, — предложил Бакуго, грозно стучащий ногой по полу. — Ты не против? — Ну я же предложил, идиот, у тебя слух пропал? — После того, как ты хлопнул дверью, да. Монома сейчас наверняка крыл матом их обоих, пробираясь под дождем домой. Бакуго, захватив со стола переходник, плюхнулся на кровать и положил на колени ноутбук. Тодороки сел рядом, вытягивая ноги и прислоняясь к стене. Он подумал немного и ближе подвинулся к Бакуго, касаясь плечом его плеча (тот не сразу попал в разъем на ноутбуке). Ноутбук издал сигнал, извещающий о подключении нового устройства, и на экране, от яркости на котором зарябило в глазах (в комнате стоял полумрак), появилось окно с файлами. Бакуго щелкнул на папку с фотографиями. Тодороки находился в предвкушении — возможность увидеть, как жил Бакуго до… до всего, будоражила сознание и разгоняла кровь по венам. Бакуго не отводил взгляда от экрана и напряженно держал ноутбук. — Охренеть она накачала, — сказал Бакуго, следя за количеством фотографий, переваливших за четыре тысячи. — Ты не видел их? — Не. — Покачал головой он и задержал палец над тач-падом, не решаясь открыть первую фотографию. Тодороки не знал, какие слова подобрать, чтобы вселить в него уверенность, и продолжал молчать, не собираясь давить. Бакуго нажал на самую первую, на которой ему было лет… пять? — А ты не был милым ребенком, — прокомментировал Тодороки фотографию, на которой маленький Бакуго в кепке с белым черепом отбирал лопатку у другого ребенка. — Заткнись, наверняка этот парень вел себя, как засранец. — Да, вот этот, в кепке. Бакуго ткнул его локтем в бок и щелкнул на стрелку. Фотография сменилась другой, на которой главным местом действия стали качели. — Тут что, вся моя пленка? Нет ничего нормального? Тодороки потянулся к стрелке. На следующей маленький Бакуго шел в первый класс. — В песочнице тебе нравилось больше. — Тодороки подавил улыбку, глядя на явно не желающего заходить в учебное заведение ребенка. — Смотреть фотки с тобой мне уже не кажется хорошей идеей, — пробормотал Бакуго, пытаясь убрать его руки от клавиатуры. Тодороки же, когда хотел, мог быть очень настойчивым. — Я сам буду крутить! — Ты будешь проматывать, — веско произнес Тодороки, глядя в злобно сощурившиеся глаза и нажимая на стрелку. На следующей фотографии Бакуго, стоящий на сцене в костюме собаки, что-то рассказывал. Тодороки предположил, что стихотворение. — А слова помнишь? — Заткнись!! Тодороки счастливо засмеялся, и Бакуго, готовый во что бы то ни стало вырвать из его рук ноутбук, замер, капитулируя. Не все фотографии были плохи (плохи они были исключительно в мировосприятии Бакуго). — Что это? Медведь? — спросил Тодороки, пытаясь разглядеть игрушку. С ней Бакуго сидел на диване, не отрывая взгляда от мультика, в котором рыжий мальчишка бегал наперевес с огромным мечом. — В глаза долбишься? Это лев! Мистер Кон. — Мистер Кон… — повторил Тодороки и под грозным взглядом Бакуго прикрыл рот рукой. Некоторые из них оценил даже Бакуго — где-то он стоял с велосипедом, уже повзрослевший, на других начали мелькать его друзья — темноволосая макушка Киришимы, еще не покрасившего волосы в красный, то и дело попадала в кадр; на других он был запечатлен вместе с родителями — судя по всему, на чьем-то дне рождения (на этих фотографиях он задержал взгляд и нажал на стрелку только тогда, когда Тодороки перекинул руку через его плечо, прижимая к себе и утыкаясь носом в макушку). Чем старше становился Бакуго, тем меньше было фотографий с ним на семейной пленке. — Я бы сохранил несколько себе на телефон, — сказал Тодороки, когда фотографии закончились. — Где ты с арбузом или в той шляпе. — У тебя нет вкуса, — пробормотал Бакуго, не раз краснеющий за время просмотра. Он отложил ноутбук, вытащил переходник, из него — карту и спрятал ее в жетон. — Не смей никому говорить о существовании этих фоток. — Бакуго пристроил голову на его груди, крутя между пальцами жетон. — Удалить бы их все нахрен. — Ты же относил флэшку на базу. — Ну так я другую папку показал. Я не идиот, чтобы вот этим, — потряс жетоном, — светить. Тодороки подумывал о том, чтобы сделать копии. На всякий случай. С Бакуго станется. А потом его сердце забилось часто-часто (так же, как и стучащий по перилам балкона дождь, разбивающийся на десятки брызг), будто издавало предсмертные судороги и должно было остановиться, но — нет (Тодороки даже руку к груди приложил, чтобы убедиться, что оно все еще бьется), потому что на голову свалилось осознание — Бакуго доверился ему настолько, чтобы показать эти «дурацкие» фотографии, в которых маленькими кадрами была продублирована его жизнь. — Бакуго, — глухо произнес Тодороки. Тот поднял голову, озадаченно смотря на него из-под упавшей на глаза челки. — Я поцелую тебя сейчас. Бакуго кривовато улыбнулся, облизывая губы (Тодороки внимательно проследил за кончиком языка), и вопреки своему нахальному виду покраснел до кончиков ушей. — Ты что, фотофил? — Кто? — Ну типа человек, который возбуждается от фоток. — Бакуго завел руку за его голову и положил на затылок, притягивая ближе. — Скорее, от того, кто изображен на них. — Мистер Кон? — серьезно спросил Бакуго, изгибая бровь. Тодороки прыснул и, продолжая едва заметно улыбаться, поцеловал его. Бакуго подался навстречу, раскрывая рот и опаляя жаром, от которого по телу разнеслись тлеющие угли, пробравшиеся под свитер с футболкой. В одежде вообще резко стало жарко, словно их из холодной комнаты выкинуло на необитаемый остров под палящее солнце. На улице шел ливень. Тодороки, наверно, никогда не смогли бы надоесть поцелуи с ним. В голове становилось пугающе пусто, тогда как грудь распирало от нежности, перерастающей в раскаленное пламя. Он приоткрыл глаза, смотря из-под ресниц на дрожащие веки и непривычно расслабленный лоб, который хотелось зацеловать — зацеловать хотелось всего Бакуго, оставляя краснеющие засосы по всему телу и, может, глубже, под кожей, чтобы навсегда и надолго — и Тодороки никогда не жалел так, что губы у него были всего одни. Бакуго сжимал его волосы на затылке, притягивал ближе и доверчиво тянулся к нему сам, углубив поцелуй; перед этим шумно вдохнул — совсем на чуть-чуть оторвавшись, чтобы после примкнуть с большим жаром — будто до этого сдерживался и забывал дышать носом. Скользнул языком в его рот, и затылок Тодороки пронзила дрожь, скатывающаяся ниже, по позвоночнику, оплетая тесными сетями. Обнимавшая Бакуго рука заскользила по чужой груди, пальцами путаясь в складках толстовки и приподнимая ткань, чтобы почувствовать теплоту кожи живота и ниже, отозвавшейся мурашками на его неуверенные касания. Бакуго разорвал поцелуй, поймав блики в потемневших глазах, и, еще раз поцеловав его в нижнюю губу — больше было похоже на укус, от которого Тодороки подавился воздухом — повернулся, вставая на колени. Он схватил поплывшего Тодороки за плечо и повалил на кровать, нависая над ним. Тодороки запустил руки под толстовку Бакуго, оглаживая бока и горячую поясницу, спустился ниже, сжимая ягодицы под жесткой тканью джинсов и следя за тем, как огни красных глаз становились все больше. — Так что насчет монетки? — Тодороки, в общем-то, было плевать, кто и как, просто от накатившего смущения захотелось хоть что-то сказать. — У нас денег не осталось, ты же уволился. — Бакуго наклонился, целуя его за ухом и щекоча прядями заалевшую щеку, пока своя пылала огнем; Тодороки вот обжигался. — И какая, нахрен, монетка, я уже завалил тебя, — глухо прошептал на ухо, удобнее опираясь на руки; приходилось постоянно следить за шиной. — Я поддался тебе, потому что ты инвалид на два пальца. — Засранец тупой. — Бакуго укусил его в мочку уха, и говорить сразу расхотелось. — Я, бля, покажу тебе сейчас, какой я инвалид. — О, я в предвкушении. — Тодороки запальчиво улыбнулся, откидываясь на подушку и доверчиво подставляя открытую шею. Бакуго задохнулся и чуть не свалился прямо на него. Тодороки чувствовал его тяжелое, сбитое дыхание, смешивающееся с собственным, таким же поверхностным, и ощущал запах дешевого мыла и сигарет, которым тот успел пропитаться вновь, снова начав курить. А еще Тодороки чувствовал растущую тяжесть внизу живота, из-за которой буквы в слова складывались с трудом и грозили разбежаться каждый раз, когда он порывался что-то сказать под колкими поцелуями-укусами в шею и ниже, в плечи и ключицы, отчего ворот свитера начинал давить и оставлять кривую полоску. Тодороки с трудом приподнялся — локти, немного дрожащие, разъезжались на покрывале, — чтобы стянуть с себя свитер и футболку, откидывая их... куда-то, он не увидел куда из-за навалившегося Бакуго, скрывшего собой потолок и вообще все. От оставшейся одежды они избавились быстро, разве что с толстовкой Бакуго пришлось повозиться, чтобы не стянуть вместе с ней шину. — Бля, погоди, — произнес Бакуго, с трудом заставляя себя приподняться и потянуться к рюкзаку, валяющемуся у кровати. Тодороки, растрепанный, с засосами на шее и ключицах, ловил взглядом оставшиеся шрамы от ожогов на теле Бакуго, от которых в тот чертов бар захотелось вернуться вновь и подорвать его самому. — Не смей меня жалеть, — сказал тот, достав из рюкзака смазку и упаковку презервативов, и кинул их на кровать. — Я и не собирался. — Тодороки сел и, обхватив Бакуго за бока, притянул к себе, чтобы укусить в место ожога возле левого соска и зализать след от зубов. Бакуго тяжело сглотнул, прикрывая глаза, и выдохнул рвано — горячий язык прошелся по другому ожогу, потом по еще одному и... Бакуго прикусил губу, смотря на разноцветную макушку, обладатель которой оставлял поцелуи, заставляя глотать рвущиеся стоны, топить их в глотке и, ладно, да — не всегда это получалось. Бакуго безбожно краснел и не мог ничего с собой поделать. — Ты такой медленный, просто пиздец, — выдохнул он и толкнул Тодороки на кровать, наощупь хватая смазку. — Я люблю долгие прелюдии. — Тодороки развел ноги, притягивая пристроившегося Бакуго ближе к себе и вплетая пальцы во взъерошенные волосы. — Ты не трахался никогда, откуда ты знаешь? — сощурился Бакуго. — А сам-то? — Меня бесит, когда все медленно, кретин. — Так ты тоже не трахался никогда, так что откуда ты зна... — Тодороки зажмурился, почувствовав холодный палец в себе, и крепче вцепился в светлые пряди, ловя сдавленное шипение у своих губ. — Ты еще и разговорчивый, охренеть, — сказал Бакуго, вводя второй палец и целуя в уголок ожога на скривившемся от дискомфорта лице; потом ниже, еще, очерчивая языком неровный контур. — Просто ты открываешь во мне новые стороны, — глухо произнес Тодороки через некоторое время, за которое успел превратиться в тлеющий уголь. — Раскрываю, ты хочешь сказать, — широко ухмыльнулся Бакуго, шире разводя его ноги. Тодороки старался дышать медленно и — вообще — дышать, потому что внутри и снаружи все горело, будто его опустили в пылающий котел. И Бакуго запихнули тоже, потому что одному уже как-то... Бакуго опирался левой рукой о кровать, не обращая внимания на сломанные пальцы, и смотрел на Тодороки, сжимающего покрывало и глубоко дышащего, пока у самого легкие отказывали — слишком это все, черт возьми. И лицо это его раскрасневшееся, обычно не выдающее эмоций, и волосы, хоть и растрепанные, но все равно лежащие нормально, а не как у него самого... Бакуго смотрел на Тодороки и чувствовал, как слева у груди и немного ниже билось и фонило сердце, разнося томление и дурацкую нежность, разгоняло кровь, стучащую у висков, и собирало внизу живота тугой тяжелый ком, из-за которого колени грозили позорно подкоситься. Тодороки смотрел на поплывшего Бакуго и видел, чувствовал то же самое. Пальцы Бакуго, дыхание Бакуго, запах — Тодороки тонул в нем, отказавшись от спасательного круга, добровольно шел на дно и не жалел ни о чем; хотел только, чтобы все это не исчезало никогда и высеклось под кожей. Он убрал светлую челку с мокрого лба трясущимися пальцами, заводя пряди за красные уши и проводя костяшками по щеке, как он хотел сделать еще у чертового Даби, но не мог из-за веревки — теперь, вот, пожалуйста. Даже кончиками пальцев очертил приоткрытые губы, поймав на них тяжесть дыхания и быстрый, очень быстрый поцелуй, будто того и не было вовсе. Тодороки задержал дыхание и зажмурил глаза, когда Бакуго вошел на половину. Бакуго замер тоже, медленно выдыхая и стараясь не торопиться. — Кацу... Кацуки, — выдохнул Тодороки. Ну. Бакуго пытался. Тодороки плавился от движений руки Бакуго на своем вставшем члене, пока перед глазами пол с потолком менялся местами от глубоких толчков, разносящихся отголосками наслаждения, дрожью охватывая пальцы на ногах. Бакуго, вокруг поясницы которого он сплел ноги, наклонился, вжимая грудью в кровать и в съехавшее покрывало. Поцеловал запальчиво, не жалея иссыхающие от недостатка кислорода легкие и болящую грудь, в которой шум от сердца перебивал грохот стучащих капель за окном. Он поймал губами протяжный стон, когда головка задела простату, и Тодороки выгнуло дугой, подбрасывая на кровати — Бакуго, кажется, тоже подбросило и так же резко ударило о землю. Тодороки сильнее вцепился в плечи Бакуго и прижался к нему, пытаясь заглушить рвущиеся из груди стоны, пока размашистые толчки стремились довести до грани. У Бакуго колени норовили разъехаться в стороны, и отросшая челка мешала видеть изменившееся в истоме раскрасневшееся лицо — он тут, вообще-то, по-сентиментальному запомнить все хотел в мельчайших подробностях и глубоко в душе надеялся, что не он один здесь поехавший из-за ударившей в голову влюбленности идиот. Тодороки тоже был таким; жался к нему до боли, целовал в шею и плечи, когда у самого все мерцало перед глазами, и подавался вперед, подстраиваясь под ритм, чтобы было удобнее и проще, чтобы вместе и до конца. Во всех смыслах.

***

— Вы выглядите, как бомжи, — заявила одетая в ярко-розовое платье Ашидо, увидев подошедших к ней на дальние места на балконе Тодороки и Бакуго. — Нас не хотели пропускать и заставили три раза просканировать ИРСы, чтобы убедиться в количестве баллов. — Тодороки оперся о перила, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке, в которой он прибыл в Трайтон. В театре было душно, несмотря на работающие кондиционеры. — Я говорил Бакуго одеться приличнее. — Билеты есть, места есть, баллы есть, какая, нахрен, разница? — возмущался тот, одетый в драные джинсы. — Так, может, Тодороки хотел увидеть тебя в костюме, — раздался веселый голос Киришимы сбоку. — А потом без костюма, — поиграл бровями Каминари и, поймав грозный взгляд Бакуго, поспешил схватить Киришиму за предплечье и утащить на соседний балкон, на котором их ждал Сэро, то и дело высовывающийся за перила. Бакуго злобно пялился ему вслед, жалея, что не мог достать сигареты и закурить. Тодороки пробегался взглядом по постепенно заполняющемуся залу и по занимаемым местам. Не сказать, что помещение было большим, возможно, оно вмещало около двухсот человек, пришедших на субботнюю постановку. Царящая суета напоминала мероприятия в Лэдо, на которые Тодороки еще в далеком детстве водила мать. Отец, занятый работой с утра до вечера, практически никогда не присоединялся к ним. — Джиро сказала, что сегодня будет что-то интересное, — произнесла Ашидо, разглаживая складки на платье и внимательно смотря на сцену, скрытую занавесом и находящуюся сбоку от них. — Постановка? Я так и не понял сюжет. — Не, сюжет отстой. — Ашидо вытащила из маленькой сумки упаковку леденцов, запихивая сразу два в рот и предлагая их Тодороки и Бакуго. Они отказались. — Тут никогда нормального ничего не ставили, — согласился Бакуго, опершийся о перила и задевший локоть Тодороки своим. — Мотался сюда, чтобы поспать, когда билеты дешевыми были. Вон там самое нормальное место, тупо вытягиваешь ноги и спишь. — Бакуго показал кивком головы на противоположные места на балконе, над которыми была выключена перегоревшая лампа. — Я догадывался о том, что театр придуман не для тебя, — приподнял уголки губ Тодороки. — Так вы ставьте нормальные вещи, а не пропущенную через десять цензур дичь. Если что-то не соответствует стандарту из нескольких пунктов, можете даже не пытаться поставить ее. А потом получаем все сцены как под копирку. — Бакуго недовольно отвернулся, и растянутый ворот толстовки чуть съехал, оголяя шею с красными пятнами. Тодороки чуть не пропустил слова Ашидо мимо ушей: — Бакуго выступает за индивидуальность, — и, пока тот не успел ответить ничего колкого, сказала: — Я имела в виду музыку. Джиро записывала ее с нуля. — Если там не будет рок-партии и скримов, я кину что-нибудь в сцену, — заявил Бакуго, обыскивая карманы. Постановка, к неудивлению Тодороки (он не рассчитывал ни на что из ряда вон), оказалась плоха, предсказуема, картонна и скучна. Спустя десять минут от начала Бакуго взял телефон, открывая первую попавшуюся игру. Спустя еще двадцать за телефон взялась Ашидо, открывая переписку. Спустя пять сдался уже сам Тодороки, устраиваясь удобнее в кресле и кладя голову на плечо Бакуго, который только резко выдохнул ему в макушку и ничего не сказал (проиграл разве что в своей игре два раза подряд и со злости заблокировал телефон). — Это все из-за тебя, — произнес он тихо. — Это не у меня кривые пальцы, — пробубнил начинающий засыпать Тодороки под речь героев. — Нормальные у меня пальцы. — Бакуго расправил свои, демонстрируя прямые и длинные. — На свои посмотри, не пальцы, а обрубки какие-то. — Если хочешь взять меня за руку, так и скажи, — прошептал на ухо Тодороки, целуя в краснеющую даже в темноте мочку. — ...Иди к черту. И через пару минут все-таки переплел их пальцы. Музыка под конец постановки обошлась не без перепугавших первые ряды скримов, ревов гитар и скользящих между взрывными аккордами соло барабанов, от которых зрители нервно заозирались по сторонам. Раздался громкий и неразборчивый крик Каминари, вытянувшего руки; Урарака звонко зааплодировала, широко улыбаясь; Киришима довольно хмыкнул, показывая острые зубы. Тодороки, мало понимающий их ликования — это ведь обычное нарушение, грозящее штрафом, — смотрел по сторонам и увидел, как зал покинула лишь малая группка людей, которой не пришлось толпиться у входа; большая часть зрителей осталась сидеть на местах, слушая нелегальную музыку. Тодороки глянул на Бакуго, сильнее сцепившего пальцы; его глаза блестели. Уже потом, когда они находились во дворах в глубинах третьего, Тодороки сидел на лавке, держа в руках бутылку пива — Киришима смотался в ближайший магазин (фраза про одну ногу здесь, другую там была придумана для него) — и смотрел на потемневшее небо. — ...а после меня уволили, — закончила рассказ Джиро, пожимая плечами. Она расслабленно улыбалась. — Ну конец так себе, — сказал Каминари, раскачивающийся на скрипучих качелях. — Его можно считать открытым. — Киришима, сидящий на соседних, поставил ему своеобразную подножку, через которую тот перелетел, показывая язык. — Ну, я тогда подумала, что вроде как готова отстаивать то, что мне дорого, — произнесла Джиро, поглядывая на хмыкнувшего Бакуго. Тот, открыв бутылку, сел к Тодороки. Оперся плечом о его плечо, болтая между расставленных ног полупустую банку. — Как вам выход в люди после пары недель дома? — спросил Сэро, расслабленно раскинувший ноги. — Не четыре стены, да? — Он просто радуется, что кто-то кроме него так облажался, что попал в серую зону, — засмеялся Каминари, едва не падая с качелей. Киришима дернулся, чтобы поймать его. — Да, Тодороки, как тебе? — спросила Ашидо, повернувшись к нему. — Оригинально, — ответил он. — Полагаю, никто больше в этот театр не придет. Джиро засмеялась, чуть не подавившись, и вытерла губы. — Отыгралась за пару лет. Надо бы еще в школу смотаться. — В конце месяца будет фестиваль! Можно будет прийти и сразить всех! — Ашидо изобразила руками и ногами, как конкретно она собирается всех «сражать». — Там вход закрытый. — Так есть же окно, — подмигнул Киришима. — Ты как-то пытался пробраться в школу через окно, потом две недели с ушибом ходил, — пакостливо изогнул губы Бакуго. — Я тогда был неопытным птенцом, — засмеялся Киришима, отталкиваясь от земли. — Птенец, тебе, наверно, хватит. — Сэро показал взглядом на бутылку в его руке. — Пока из гнезда не выпал и клюв не разбил. Друзья Бакуго громко шутили и смеялись, но все же пытались соблюдать нормы приличия и не раздражать редких жителей первых этажей близстоящего дома. — Мне это напомнило кое-что, — произнес тихо Тодороки, обращаясь к сделавшему несколько глотков пива Бакуго. — Автостоянку? — спросил тот, и Тодороки кивнул, ближе придвигаясь к нему — поднявшийся ветер навалился на спину. Бакуго поставил банку на землю и натянул на голову Тодороки капюшон. — Столько всего произошло за это время. — Тодороки поправил капюшон, упавший на глаза. — Я не анализирую, а… просто говорю. — Да, лучше это дерьмо не анализировать. — Скривился Бакуго. — Вчерашний день не был дерьмовым. — Тодороки не удержался от того, чтобы расплыться в легкой улыбке. Мимолетно всплывающие воспоминания о вчерашнем (о горячих поцелуях, сбитом дыхании и Бакуго-Бакуго-Бакуго) согревали, и даже завывающий в переулках ветер не мог их остудить. — Придурок, — ухмыльнулся Бакуго. — А что было вчера? — спросила любопытная Ашидо, услышавшая отрывок диалога. — Не мешай людям устраивать личную жизнь. — Подмигнул Каминари, и банка, которую взял Бакуго, скукожилась в его руках. — Ауч. — Не поняла. — Бакуго меня покрасил, — сказал Тодороки (и не соврал даже). — Так себе, кстати, я бы покрасила лучше, — насупилась Ашидо. — Не нравится, как я крашу, крась сама! — закричал Бакуго. — И покрашу! — И крась! Тодороки приложился к бутылке, скрывая скользнувшую по губам улыбку. На базе на следующий день было непривычно тихо. Токоями вместе с Асуи сидели за компьютерным столом с раскиданными листками бумаги. Несколько выпитых кружек кофе завершали картину долгой работы. — Ну че вы там? — с порога спросил Бакуго, желая как можно быстрее избавиться от ИРСа. — Вы как раз вовремя, — произнес Мидория, крутя в руках белый ИРС, оставшийся от рейдера. Перерезанный ободок ИРСа был заменен на притащенный днем ранее Каминари с рынка. — А он че тут делает? — спросил Бакуго, пальцем тыча на Шинсо, сидящего рядом со сложенными руками. — Если и дальше будешь показывать на всех пальцем, люди в Лэдо раскроют вас быстрее, чем вы что-то узнаете, — сказал Шинсо, бесстрастно поглядывая на палец. — Да, Бакуго, это невежливо, — согласился Тодороки, проходя к Токоями и Асуи, чтобы посмотреть на их работу, спрятанную в программных кодах, в которых он понимал еще меньше, чем в граффити. — Находишься на испытательном сроке? — продолжал злиться Бакуго, выпятив подбородок. — Деку, ты теперь везде будешь его с собой таскать? — Бакуго, подойди сюда, — попросила Асуи, потирая заболевшую после его прихода голову. Бакуго, вздернув нос, убрал здоровую руку в карман и прошел к столу. — Нам придется отключить твой ИРС и поменять с другим… — Я в курсе, — перебил он, по привычке потянувшись к пачке сигарет, но остановился, вспомнив, где находился. — Поэтому нам придется вытащить капсулу с ядом и переместить ее. — И не убить тебя в процессе, — добавил Токоями. Тодороки напряженно свел брови, посмотрев на не изменившегося в лице Бакуго. — То есть вы не могли просто найти ИРС с ядом? — спросил тот. — Все вопросы к Каминари. — Развел руками Токоями. — И вы не можете просто убрать яд? — спросил Бакуго, снимая куртку и кидая ее на свободный стул. — Вес в ИРСах точно сбалансирован, — вспомнил Тодороки, тоже снимая куртку и вешая ее на спинку стула. — При несовпадении тот подаст сигнал в систему, после чего он будет заблокирован вместе с твоим профилем. — Хреново, — произнес Бакуго, смотря на свой ИРС. — Шинсо в курсе, как снять его и поменять, — произнес Мидория, протягивая ИРС Токоями, вытянувшему руку. Тодороки следил за эмоциями Бакуго, менявшимися от нежелания принимать помощь от Шинсо до подобия смирения, отразившегося в кривом изломе губ. — Я видел это один раз. — Шинсо наклонился вперед. — Когда мне меняли ИРС, им пришлось прежде вытащить капсулу с ядом. — Если я сдохну из-за тебя, я тебя прибью, — произнес Бакуго, неохотно давая ему посмотреть на ИРС. Тодороки сел на диван к Мидории, пребывавшему в своих мыслях и проводящему большим пальцем по подбородку. Тодороки почувствовал чуждый запах никотина. — Ты чем-то обеспокоен? — спросил Тодороки у него, сразу же добродушно улыбнувшегося. — Из-за рейда, — поделился Мидория. — Хотелось бы верить, что все пройдет так, как нам нужно, и нас наконец услышат. Рейд должен был состояться послезавтра, поэтому всеобщее волнение было обосновано. Вчера, еще на той площадке, Тодороки заметил летающее напряжение и ожидание неизвестного, скрывающиеся за шутками и пустой болтовней. — Вы проделали огромную работу, — сказал Тодороки, поглядывая на скривившегося Бакуго, когда ИРС был снят с его руки и заменен на другой. — Это все не может быть впустую. Так не должно быть. — Ага. — Кивнул Мидория, откидываясь на спинку дивана и смотря на шкафы с материалами и данными. — Но если что-то пойдет не так на трансляции, — сказал, поглядев на него из-под челки, и Тодороки, привыкший к его обычно спокойному и полнившемуся надежд взгляду, стало не по себе от заполнившей радужку тяжести, — не возвращайтесь. Тодороки, удивленному мгновенной сменой атмосферы, понадобилось время, чтобы осознать сказанное Мидорией, который уже привычно улыбался. — Тодороки, теперь твоя очередь, — сказал Токоями. Тодороки поднялся, подходя к компьютерам. Бакуго крутил рукой, рассматривая непривычный белый квадратный ИРС со всех сторон (будто тот был с другой планеты, не иначе). — Уже чувствуешь себя другим человеком? — спросил Мидория, выглядывая из-за спины Шинсо. — Суда Тошихару, неприятно со всеми вами познакомиться, — пробормотал он, и входная дверь скрипнула. — Ого, я успел на похороны, круто, — сказал вошедший в помещение Каминари. — Тодороки, полезай в свою могилу, пока я буду объяснить, что вам завтра нужно делать. — Твои шутки стали еще хуже, — скривился Бакуго, беря в руки куртку. Токоями подключил к ИРСу Тодороки провод, и на экране фотография, присущая профилю Тодороки, перенеслась на другой — Изумо Рензо. Ему было девятнадцать лет, его день рождения стоял в марте, а семьдесят восемь баллов приятно расположились в углу досье. — Мы решили не накидывать вам больше восьмидесяти, — сообщил Токоями. — Профили чисты, никаких вопросов к закону ни у тебя, ни у Бакуго мы не рисовали, но… — Токоями показал головой на Бакуго, спорящего с Каминари о его шутках и игнорирующего Мидорию, пытающегося успокоить их обоих, — могут возникнуть подозрения как раз из-за того, что проблем с законом нет. Перешлем вам краткую биографию, чтобы вы лучше ее изучили. — И да, Тодороки, — вмешалась Асуи, привлекая его внимание, — после удаления аккаунта твоей семье поступит сообщение о твоей смерти. — Я понимаю, — сказал он. Он никогда не был близок с отцом. Последние месяцы он практически не вспоминал о нем (как и отец о нем). Может, тот выпьет пару бутылок виски, прежде чем окончательно забудет о его существовании, как он, собственно, и поступил, когда пришло сообщение о смерти матери. Хватило несколько секунд для того, чтобы обновить его ИРС и надеть личность другого человека. — Это было быстро, — произнес он. — Ну так мы все заранее подготовили, — объяснила Асуи. — Перекинуть данные — не сложно, если знать принцип. Как только окажетесь в Лэдо, — Асуи показала пальцем на датчик, не позволяющий отслеживать передвижение, — отключите его. Вас должны видеть на камерах. Тодороки никогда не задумывался над тем, что за его передвижением кто-то внимательно следит. Сейчас же, исчезнув с радаров, возвращаться на лабораторный стол под микроскоп хотелось так же, как и есть цианистый калий. — Все? Теперь мы можем посвятить их в мой гениальный план? — спросил Каминари, выглядывая из-за его плеча. — Твой гениальный план заключается в том, чтобы послезавтра они оказались в шесть часов утра на станции, — напомнил Шинсо, потирающий виски. — Оденьтесь поприличнее, — бросил он Бакуго. — Мы можем взять с собой что-то? — спросил Тодороки. — Да. — Каминари протянул им два мобильных телефона. — Перепрограммировал их. Так что никто не поймет, что вы отсюда, если свяжетесь с нами. — Каминари достал еще один телефон, который продемонстрировал каждому (едва ли под нос его не сунул; Мидории пришлось отклониться, упасть на диван и задеть макушкой подбородок Шинсо). — После того, как получите инфу, отправляйте ее на этот телефон, номер я уже забил. — Значит, в шесть часов утра… где? — спросил Тодороки, изучая телефон, удобно лежащий в руке. — Бакуго знает, — сказал Каминари. — Не берите с собой ничего запрещенного, — напомнил Мидория, выпрямившийся и теперь смущенно перебирающий пальцами. — Оружие или сигареты. — Сигареты? — покосился на него Бакуго, засунувший телефон в карман. — У вас же там не запрещено курить. — Закуришь и автоматически потеряешь баллы, — ответил Тодороки. — Теперь еще больше хочу покурить. — Бакуго застегнул куртку, перед этим вытащив из-под нее капюшон толстовки. — Перед Лэдо не накуришься, — пошутил Каминари. — Опять твои завуалированные шутки про смерть, — покосилась на него Асуи. Каминари миролюбиво пожал плечами. — Мне нравится, — поделился Токоями. — Токоями, я обожаю тебя еще больше. — Заулыбался Каминари. Токоями вздохнул. — Все? Мы можем идти? — Бакуго, не услышав ответа, схватил одевшегося Тодороки за локоть и потащил к выходу. — Не забудь завтра сходить к врачу и снять шину, — сказал Тодороки, когда они вышли на улицу, на которой шел противный моросящий дождь. — Да сам сниму, — сказал Бакуго, закуривая. — Нет. К врачу, — уверенно заявил Тодороки, и Бакуго не стал с ним спорить. Шину на следующий день врач сняла и сказала, что кости, к удивлению, срослись хорошо (насколько можно было судить по внимательному взгляду на пальцы из-за отсутствия рентгена). — Не собираешься ложиться раньше? — спросил Тодороки вечером, когда на улицу уже опустилась темень. Бакуго стоял у открытого окна на кухне, разминая пальцы на левой руке, на которую напялил перчатку, и сжимал-разжимал полупустую пачку сигарет. — Я все равно не усну. Тодороки подошел к нему со спины, кладя подбородок на плечо. — Блять, ну как в тупом ромкоме, — сказал Бакуго, но все же не отстранился и даже голову чуть отклонил, чтобы тому было удобнее. — Разве не ромдрама? — Тодороки обнял его, проводя носом по шее. — Не будь таким пессимистичным, это бесит. — Бакуго резковато выдохнул дым в окно. — Всего-то пару раз не сдохли за два месяца, а завтра премся хер знает куда, да фигня. — Ты волнуешься, — произнес Тодороки, и Бакуго в его руках шумно и возмущенно вдохнул дым. — Можешь считать, что ты будешь на экскурсии. — Оставил поцелуй у уха и прошептал, прикрывая глаза: — Из меня экскурсовод получше, чем из тебя. — Ага, ну конечно, мечтай, идиот, — тихо произнес Бакуго, вновь затягиваясь. Какое-то время они стояли в тишине, смотря на рассеивающийся дым от сигареты и тот, что улетал в затянутое тяжелыми облаками небо с ТЭС. Под окнами продолжала кипеть низкорейтинговая жизнь — громкий спор двух человек у угла дома постепенно переставал быть обычным спором, пьяные заливистые крики под окнами то утихали, то становились громче, действуя на нервы жителям первых этажей. Ничего из этого уже не вызывало того жуткого омерзения и страха, что раньше. — Спасибо, что… решил пойти со мной завтра, — прошептал Тодороки, крепче обнимая Бакуго. — Да тебя, придурка, оставь одного. — Бакуго раздраженно стряхнул пепел с сигареты в окно. — То в клубе дел натворишь, то в рейд попрешься в центр, то в бар припрешься с ножиком, мозги-то, походу, в Лэдо оставил. — Я еще мусорный бак свалил, когда только оказался здесь. — Тодороки возвел глаза к потолку, вспоминая. — И сам упал. — Ну охренеть какой опасный парень мне достался. — Бакуго прыснул и взглянул на Тодороки в отражении стекла, растягивая губы в усмешке. — Красно-белая гроза района. — Только района? — Тодороки улыбнулся ему в плечо. Вдохнул привычный запах дешевого мыла, сигарет и… в общем, вдохнул запах Бакуго, постепенно успокаиваясь; не одному же Бакуго волноваться о завтрашнем. — Не все сразу, балда. Надо же с чего-то начинать. Подъем по карьерной лестнице и далее-далее. С базы, на которой царила суета, сравнимая разве что с беспорядками во время просмотра спортивного канала ярыми болельщиками, они вернулись не больше получаса назад. Когда стрелки часов перешли границу полуночи, Киришима и Ашидо выперли их из помещения и отправили спать перед завтрашним днем, обещающим быть полным впечатлений и опасностей. Перед этим Асуи скинула на их новые, пока неработающие телефоны карту и адрес, по которому проживал Вакамура Масао. Токоями же перечислил нарисованные с легкой руки деньги на притащенную с черного рынка карту для покупок в Лэдо. Напряжение, которое не так сильно ощущалось на базе, захватило его дома, отражаясь в стиснутых руках на талии Бакуго. — Голову не забивай этим. — Потушил сигарету о блюдце и повернулся к Тодороки. — Я и не забивал ничем. — Тодороки отвел взгляд. Шкаф, плохо видимый в темноте, показался интересным для изучения. — Ага, да, блять, я вижу. — Бакуго несильно треснул нахмурившегося Тодороки по затылку и указал большим пальцем на дверь. — Иди спать. Нагреешь мне кровать, может, подниму по карьерной лестнице на ступень. — Подъем через постель? — Тодороки поправил задравшийся свитер, разворачиваясь к выходу из кухни. — Я рассчитывал на что-то другое. — Ну что есть. — Он вытащил очередную сигарету и оперся о подоконник локтями, наблюдая за уходящей спиной Тодороки. — Спокойной ночи, — произнес тот, прикрывая дверь на кухню. Тодороки улегся в холодную кровать, накрылся с головой одеялом и уставился на разрисованную стену. И вправду надо было поспать, чтобы завтра (сегодня) не быть похожим на амебу, зомби или кого там еще… Засыпая, Тодороки не мог выкинуть из головы слова Мидории.