Хорошо беспросветно

На экране телевизора крутилась реклама открывшегося магазина мороженого: молодая пара на велосипедах, счастливо оглядываясь друг на друга, мчалась к нему, стоящему в конце улицы. Яркие, насыщенные цвета на мониторе, отсветы от которого падали на паркет, играя на нем бело-желтыми бликами, отражались на стеклах закрытых окон, контрастируя с атмосферой в гостиной пятого этажа. В гостиной замерз воздух, и иней осел на мебели, рядом с высохшим пятном от пролитого чая на диване, напоминая узоры помешавшегося художника, искренне считающего себя непризнанным гением. Прирожденным мастером, у которого в последние годы кисти из рук, и даже краски, когда-то добрые друзья, ополчились на него. Краски в гостиной померкли. Тодороки, сидящий на диване и продолжающий смотреть телевизор, на котором реклама готовилась смениться следующей, не различал верх, низ и себя. Он перевел взгляд на сидящего рядом Бакуго, сжимающего нож. Тот занимал все его внимание, будто оно было сконцентрировано на остром кончике. Тодороки понятия не имел, что творилось в его голове, потому что для того, чтобы разобраться, нужно было справиться с собственной разрухой. Маленький апокалипсис, перед которым совершили суицид надежды. Похоронный марш через дорогу от нервной системы. Не забудьте черный зонт — ожидается дождь и гроза. — Я же говорил, я же это и имел в виду, — произнес связанный мужчина, то ли в ярости, то ли в радости; может, они шествовали рука об руку. Тодороки не знал, он знал только о поглощающей пустоте и чувствовал, как та стала большой-большой и выбралась наружу, заняв половину (половину ли?) комнаты. Бакуго не реагировал, продолжая пялиться на нож. Ни единой эмоцией не показал, будто бы те схлынули с него, оставляя белизну после себя. Тодороки поднялся. Тодороки поднялся, потому что мужчина продолжал бубнить себе под нос, потому что Бакуго продолжал молчать, потому что нужно было что-то делать. Тодороки вышел в коридор, в котором была открыта дверь, ведущая в ванную, и вернулся. Мужчина бубнил, Бакуго сидел. Тодороки подошел к мужчине. — Если вы сообщите кому-то о нас, то я позабочусь о том, чтобы найти вашего сына в Трайтоне и перерезать ему горло, — сказал Тодороки ему, испуганно расширившему зрачки. — Ты не… — И пришлю вам видео. Подробное. Конечно же Тодороки бы этого не сделал, но мужчина, раскрывший рот, не обязан был об этом знать. — Прошу прощения, мне придется вас ударить, — сказал Тодороки Мужчина потерял сознание от удара по голове валяющейся кружкой. Тодороки схватил его за плечи, почувствовав вибрацию, и потащил его в ванную. Проверил, как связаны его руки и ноги, запихнул в рот тряпку и закрыл дверь, подперев ее стулом из кухни. — Бакуго? — Тодороки взял с дивана тетрадь с записями и положил руку на плечо Бакуго. — Нам нужно идти. Бакуго скинул его руку и встал, не сразу поднявшись, и направился в коридор. — Куда ты собираешься идти? — спросил Бакуго, когда они вышли на улицу. Тодороки застегнул куртку, тогда как Бакуго остался стоять в своей нараспашку. Тодороки, в общем-то, понятия не имел. У них имелось немного денег на карте, но съем номера в ближайшем отеле мог вызвать лишние вопросы, да и рисковать на скорую руку прописанной биографий было глупо. Возвращаться в Трайтон… Тодороки отгонял от себя мысли о Трайтоне. Вокзал? Бакуго стоял рядом и бил по карманам в поисках сигарет и выглядел лучше, более свежим, чем несколько минут назад, когда новость об устранении группы лиц, задумавшей захват Трайтона, прозвучала на всю квартиру поминальным звоном и продолжала отзываться в голове. Насвистывала мотив, словно решала, на какой музыкальный инструмент перейти. Виолончель? Скрипка? В голове Тодороки струны перебирала одетая в серый балахон пустота. — Ко мне домой, — сказал Тодороки и направился к метро. Бакуго за ним не пошел. — Нам нужно к метро, — произнес он, стоя в нескольких метрах от смотрящего под ноги Бакуго. Бакуго хотелось обнять (и чтобы он его тоже обнял, потому что пустота начинала уступать место чему-то другому, готовящемуся устроить несколько водоворотов), но подходить к нему сейчас с распростертыми объятиями было равноценно удару в челюсть. — Тебе. — Бакуго вскинул подбородок; загнанный взгляд исчез. В красных огнях горели костры упрямства. — Что ты… — Тодороки вздохнул. Ну конечно. — Хочешь в Трайтон? Прямо сейчас? — Тодороки шагнул к нему. — Ты не… — Вали к себе домой. — Бакуго злился, его челюсть тряслась. — Если это все, что ты можешь сделать после трансляции, нам с тобой не о чем… — Перестань, — произнес Тодороки, стараясь держать лицо, на котором осыпалось мнимое спокойствие, треща по швам и оставляя рваные нитки и рваные края. — Я не останусь здесь и на минуту, пока этот… пока этот торчит там, — прошипел Бакуго, дергая в ненависти углом губ. — А ты можешь сбегать к своему папочке, почему нет, а? Попросишь залечить свои раны, отличная тема. — Если ты вернешься сейчас в Трайтон, ты умрешь, — спокойно произнес Тодороки. — Перед этим я собираюсь проделать дыру во лбу того ублюдка. Тодороки услышал вибрацию, донесшуюся с ИРСа Бакуго. — Это плохая идея. — Тодороки скривился. Бакуго надрывно рассмеялся, и Тодороки стало физически плохо от его смеха. — Курокава показал наши фотографии всему городу… городам. — Тодороки сжал пальцы, оставляя на ладонях очертания ногтей — Бакуго продолжал скалиться ему в лицо, растягивая губы в гримасе и сверкая болезненным взглядом, пока зрачки глаз топились в черном мазуте. — Токоями изменил наши портреты в базе данных, но это не поможет, если нас узнают в лицо. Ты не успеешь пересечь мост, тебя схватят и… — И что?! — Бакуго двинулся к нему и схватил за ворот куртки, трясущейся рукой притягивая Тодороки к себе и крича: — Отправят в Трайтон?! Так я этого и добиваюсь! — Они убьют тебя, а не отправят в Трайтон. — Тодороки стряхнул с себя его руки и отпихнул Бакуго. — Перестань вести себя, как идиот, и подумай головой. — Тодороки поправил ворот куртки. — Считаешь, что рейдеры будут церемониться с тобой? Ты уже мертв в базе, — четко проговорил Тодороки. — Не возьмешь себя в руки, умрешь и в реальной жизни. — Ты ниче… — Хочешь, чтобы твои друзья умерли напрасно? — Тодороки не должен был этого говорить. Это все равно, что ударить того, кто уже был спущен с лестницы, ведущей начало из самой высокой башни, успел повидать брызжущего огнем дракона и попасть под дубинку великана — и да, Тодороки ударил его. Он осознавал это тогда, когда Бакуго стушевался, и налетевший на него гнев сменился удушающей отрешенностью, той же, что держала его за руку в гостиной, пока в другой он держал нож. — Нам нужно к метро, — повторил Тодороки, надевая на голову капюшон и направляясь к нему. — Пошел ты к черту, — выругался Бакуго. Тодороки не оглядывался, показывая свою решимость, но спустя десять шагов почувствовал, как вспотели ладони. Знакомые шаги донеслись из-за спины, и он смог выдохнуть. В транспорте они остались незамеченными. Возможно, многие из пассажиров метро еще не успели посмотреть трансляцию рейда или были сконцентрированы на своих делах — в любом случае, поездка в соседний район не вызвала трудностей, которых ожидал Тодороки. Разве что Бакуго, снова погрузившийся в себя, продолжал беспокоить его. Тодороки, стоя возле дома Вакамуры-Кокуши, больше всего боялся (так, что в голове только имя Бакуго оставалось), что тот выкрикнет несколько нецензурных слов. По пути к метро набросится на прохожего, разбивая его лицо в кровь. Пнет мусорный бак. Тодороки боялся, что Бакуго опустит свои баллы до сорока девяти, и не мог сосредоточиться ни на чем, кроме представлений о его смерти от рук людей в темной комнате, про которую рассказывал Шинсо. Картинки, оставляющие на ребрах надрезы, менялись одна за другой, превращаясь в диафильм с рейтингом для тех, кого не пугали приевшиеся ужасы. Ужасы прямо перед глазами, смотрите и не переключайтесь. Тодороки потер уголки глаз. Он предпочел бы посмотреть какой-нибудь тупой боевик или несмешную комедию, оказавшись в квартире Бакуго, вернуться на пару дней назад, когда все еще было нормально, когда возникающий в голове репортаж с трансляции не устраивал атомную войну в груди. Рядом с домом Тодороки они оказались спустя час. Может, при любых других обстоятельствах волна ностальгических воспоминаний хлынула бы ему в лицо, сметая с ног и оставляя в отражении глаз следы счастья. Долгие дни и ночи грез о доме перестали быть таковыми, но вместо легкости и радости при взгляде на него он все так же продолжал не чувствовать примерно ничего. Амебное состояние без срока годности. Посмотрев на время на телефоне, Тодороки убедился, что отец находится на работе, однако заходить через главные ворота он не стал. Они обошли двухэтажное строение, огороженное высоким черным забором, и оказались на заднем дворе. Тодороки помнил, как еще в детстве пробирался в дом, приходя впритык к комендантскому часу, установленному отцом, и не рисковал проходить через главные ворота. Ловко забравшись по знакомым выбоинам, он перевалился через забор и оказался на другой стороне. Бакуго перелез следом, ловко приземляясь на землю. Вибрация на ИРСах известила их о потери баллов за незаконное проникновение. — И с какого тогда черта ты в вагон забрался, как тюлень? Кретин. — Бакуго пихнул его и двинулся за ним. Тодороки ввел код прислуги, чтобы открыть дверь с черного хода. Он дернул за ручку, и дверь открылась, пропуская их в просторный дом. Они наткнулись на лестницу, ведущую на второй этаж, и на несколько картин, висящих на стенах, под которыми на маленьких тумбочках стояли искусственные цветы. В центральном зале мебели практически не оказалось. Стояли только шкафчики для обуви и верхней одежды у стены у главного входа и просторный диван, возле которого находился журнальный столик с почтой. Справа от главного входа располагалась гостиная, слева — кухня и столовая, разделенные стеной. Тодороки был озадачен отсутствием даже намека на прислугу, которая всегда мельтешила перед глазами — у отца никогда не было времени на ведение большого хозяйства лично, да и он сам… Тодороки наводил порядок в своей комнате, в которой малое количество вещей лишь ускоряло ее. Ничего в доме за время его отсутствия не изменилось. Он прошел в пустую столовую. На большом столе, вмещающем до восьми гостей, стояли несколько выпитых бутылок виски и коньяка, рядом — граненый стакан с оставшимся алкоголем на дне. Бакуго, скрывшийся на кухне, вытащил из холодильника бутылку воды и, войдя в столовую, подпер плечом стену, безразлично смотря на предметы бардака. Тодороки отодвинул стул, сел на него и расстегнул куртку. Достал из кармана телефон, открывая браузер, чтобы прочитать последние новости из Трайтона. Первое, на что он наткнулся, зайдя на официальный сайт, был измененный — он не сомневался, что увидит это, но все же… все же… — текст сопротивления. Вместо обличительной статьи про Курокаву и директора бюро перед ним предстало звонкое, проиллюстрированное красочными примерами доказательство вины сопротивления. Обезвреженной группой лиц, которым в качестве штрафа за творимые безрассудства в Трайтоне назначалась потеря в районе четырехсот баллов, несильно скачущая в зависимости от тяжести совершенных преступлений. С него снималось больше двухсот, с Бакуго — все четыреста. Тодороки краем глаза взглянул на Бакуго, выпившего половину бутылки и тоже просматривающего новостной портал. Пластиковая бутылка жалобно трещала под его пальцами. Тодороки вернулся к чтению статьи. Реальность в виде смерти знакомых ударила под дых, прошлась шокером по пояснице и сдавила жгутом горло. Если всю дорогу происходящее казалось иррациональным, то сейчас в него, такого настоящего в убийственной жестокости, было невозможно не поверить. Глаза Тодороки зацепились за свежую новость про то, что мост, соединяющий Трайтон и Лэдо, был закрыт. Причина не озвучивалась. — Мост закрыт, — сказал Бакуго, и бутылка в его руках испуганно сжалась. — Они догадались? — Насчет нас? Нет, не думаю. — Тодороки отложил телефон на стол, смотря в окно, за которым находилась знакомая с детства улица. — Если бы они знали о нас, давно бы окружили дом. Или не дали бы нам добраться сюда. В Лэдо двое сбежавших из Трайтона штрафников навели бы шум и посеяли панику только из-за того, что такая информация была бы обнародована. Если мужчина и утверждал, что выступление на площади и подготовка к нему проходила под тщательным надзором верхов, что ставило полицию и рейд на пьедестал по проведению следственной работы, то проникшие в столицу штрафники сводили бы все старания на «нет», спуская тех с вершин почета. — Черт, — выругался Бакуго и, швырнув бутылку на стол, едва не снеся ею граненый стакан, вышел из столовой. По шумным шагам Тодороки догадался, что тот поднялся на второй этаж. Бакуго воспринял закрытие моста как очередной плевок в лицо. Тодороки испытывал извращенную благодарность — тот не сможет попасть в город, если в очередной раз гнев ударит ему в голову. Тодороки остался сидеть за столом, не испытывая ни жажды, ни голода. Только снял куртку и повесил ее на спинку, чтобы было не так жарко. Сконцентрировался на чтении новостей и комментариев под ними. В комментариях все больше поднималось недовольств и негодования из-за того, что в Трайтоне творился беспорядок. Несколько человек утверждало, что штрафников нельзя выпускать из города, поскольку они неспособны одуматься и пересмотреть свое поведение. Спорили о том, что рожденные в Трайтоне, держащиеся на пороге допустимого для освобождения рейтинга, представляют не меньшую опасность, чем те, кто там оказались за совершенные проступки, поскольку человек, подмявший под себя Трайтон, был выходцем из него. Комментарии наваливались на него, сооружая своеобразную лестницу, ведущую в ад. Тодороки заблокировал телефон и сложил руки на столе. Тодороки старался не думать о том, что чувствовали его знакомые последние минуты, когда все, чем они жили, полетело под откос на их же глазах, а люди, за судьбу которых они боролись, ополчились на них на площади. Тодороки уткнулся в руки лицом и судорожно вздохнул. День, за который Тодороки больше не видел Бакуго (хотя очень, очень хотел, так, что ребра выкручивало в другую сторону, потому что пустота наконец растворилась, а на ее тронное место ступило болезненное чувство опустошения и собственной бесполезности), сменился вечером. Дверь в дом открылась. Тодороки поднялся, поворачиваясь к выходу из столовой. Он понятия не имел, что сказать отцу. Сказать, что он набрал необходимое число баллов за два месяца, хотя должно пройти не менее трех лет? Он же наверняка видел его имя в списке, это… Сказать правду? О которой он и так в курсе, потому что список им был наверняка прочитан? Тодороки не был способен придумать что-то. Тодороки Энджи возник перед ним в дверном проеме. Яркий свет от включенной лампы осветил столовую и кухню. — Шото? — Тодороки Энджи, держа в руке портфель, замер в дверях, во все глаза смотря на сына. — Что ты… — Я не знал, куда нам еще идти, — ответил Шото, набирая в грудь больше воздуха. Только сейчас к нему пришло осознание (где оно до этого находилось? тоже в ступоре? извините, ваши извилины вне зоны доступа, Тодороки), что отец, помешанный на баллах и желании вырваться в высший район, непременно сообщит об их присутствии. Он поднимет всю улицу, заявляя о беглецах из Трайтона, находящихся в черном списке и держащих под преступным контролем город (это было не так, но отец каждый день читал новости). Шото сжал пальцы в кулаки, отчего ладони, на которых болели оставленные царапины от ногтей, защипало с новой силой. Энджи смотрел на него, не веря своим глазам. — Я думал, что ты умер на прошлой неделе, — сказал он, наконец совладав с собой. Шото пожал плечами. Что он должен был сказать? Технически, Тодороки Шото действительно мертв. Морально, кстати, тоже. Физически он живет и процветает (или нет). Энджи сделал к нему шаг, и Шото внутренне напрягся, готовясь бежать на второй этаж за Бакуго и сваливать черт знает куда. В Лэдо невозможно залечь на дно из-за всевидящих ИРСов и камер, но и позволять отцу оштрафовать их… Шото не представлял, сколько могут дать за сообщение о таком типе нарушения, потому что оно не было прописано ни в одной статье, но он был готов поспорить, что этих баллов хватит на то, чтобы оказаться за чертой девяноста, о которой отец мечтал все то время, что он знал его, поэтому… Когда отец прижал его к себе, крепко обняв одной рукой, Шото разбился на атомы. — Что все это значит? — спросил Энджи позднее, положив портфель на стул. Он держал в руке стакан с налитым виски, в который закинул лед, и смотрел на сына и незнакомого хмурого парня, подпирающего стену. — Ты читал статью? — Шото, сидящий за столом, только сейчас заметил появившиеся круги под его глазами, смотрящимися до неприличия странно на суровом лице с бородой. — Да. Поэтому я и спрашиваю. — Это долгая история, — уклончиво ответил он и посмотрел на хмыкнувшего Бакуго. Энджи достал из шкафа новую бутылку виски. — У меня есть время. Шото рассказал все. Про то, что происходило в Трайтоне последние несколько лет. Про тех, кто на самом деле был замешан в беспорядках. Рассказал о двух месяцах своей жизни, скрывая некоторые подробности. Сказал, чего на самом деле хотело добиться сопротивление, оклеветанное на весь мир. — И че? Просто так возьмете и поверите нам? — Бакуго, скрестив на груди руки, прожигал Энджи недоверчивым взглядом. Шото рассказывал об отце не много приятного, поэтому недоверие и без того не особо шедшего на контакт с людьми Бакуго было понятно. Он сам-то не верил, что отец поверит им. За гранью фантастики, реальности и здравого смысла. Тодороки был слишком морально уставшим, чтобы думать о здравом смысле. — В это… не так-то просто поверить, — ответил Энджи, держа в руке граненый стакан; потемневшие от алкоголя глаза казались Тодороки незнакомыми (отец сам казался незнакомым). — Бред сумасшедшего. — Он показал на забранную из квартиры Кокуши тетрадь, сморщив нос, отчего его усы приподнялись. — Но если все так, как вы утверждаете… — Ну? Вызовете подкрепление? — подначивал Бакуго. — Кинете штраф? — Он всегда такой агрессивный? — обратился Энджи к Шото. Тот кивнул. — На, выпей, — предложил он, протягивая чистый стакан. — Не буду я пить! — С каких пор ты пьешь по будням? — Шото склонил голову, последние два часа наблюдая за тем, как опустошалась бутылка. — С тех пор, как узнал, что мой сын умер. Шото потупил взгляд, смотря на чистую поверхность стола. Он не предполагал, что… у них никогда не было близких, теплых отношений, поэтому подобная реакция одновременно и удивляла, и… — Так что? — повторил вопрос Бакуго, выбрасывая Шото из раздумий. Энджи откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. — Можете оставаться здесь, сколько захотите. — Энджи закрыл тетрадь и допил содержимое стакана. — Гостевая спальня находится на втором этаже, — он показал рукой, в которой держа стакан, назад, — позади лестницы. Шото пожалел, что не проявлял любовь к фотографированию, потому что изумление на лице Бакуго хотелось запечатлеть (свое запечатлевать он бы не стал ни при каких обстоятельствах). Бакуго, крепче сжав предплечья, вышел из столовой, оставляя отца и сына наедине (может быть, он сбегал). — Спасибо, — поблагодарил Шото, взяв себя в руки. — У тебя могут быть проблемы из-за этого. — Разберусь, — фыркнул он, отворачиваясь к окну. На какое-то время в кухне повисла тишина. Шото собирался встать. — После всего этого… — Энджи очертил пальцем стены столовой, — я начинаю думать, что твоя мать не просто так оказалась в Трайтоне. Шото вскинул голову. Он никогда не думал о подобном, но… Шото сжал губы. Его мать никогда не совершала существенных нарушений, но даже если те, мелкие, и были на ее счету, она всегда следила за тем, чтобы рейтинг не падал ниже семидесяти. Позволение сыну посмотреть что-то или заняться чем-то, что сулило опущение рейтинга, у нее никогда не вызывало угрызений совести; в конце концов, она была той, кто, возможно, неосознанно заложил в нем идею недобросовестности рейтинговой системы в целом. Поэтому и ее отправление в Трайтон вызывало много вопросов у тогда еще не взрослого Шото, сидящего на остановке и говорящего с незнакомым мальчиком с веснушками. — Что с твоими волосами? — спросил Энджи, смотря на красно-белые отросшие пряди с вкраплениями так и не сошедшего салатового. — Бакуго покрасил меня, когда… я попросил. — Шото упустил из рассказа детали про свои некоторые приключения; для отца, выпившего всю бутылку за вечер, такое, наверно, будет совсем уж слишком. — Отвратительно, — высказал Энджи. Шото был согласен. — Ему можно доверять? — Да, конечно, — Шото кивнул, уверенно глядя в глаза отца. Тот поднялся со стула, ставя точку в разговоре. Когда ноги уже не держали, а голова болела от пережитого, Тодороки вместо того, чтобы прийти в свою комнату и лечь спать, подошел к двери, ведущую в гостевую. Гипнотизировал ее какое-то время, прежде чем постучать. — Бакуго? — Отвали, — раздался приглушенный голос. — Давай поговорим. — Ты не слышал?! Отвали! Тодороки прислонился лбом к двери, медленно выдыхая. После всего произошедшего дерьма он хотел по-сентиментальному уткнуться в шею Бакуго и уснуть, чувствуя его дыхание над ухом и тепло обхвативших рук. А не натыкаться на вновь выросшую неприступную стену, через которую он пробирался на протяжении двух месяцев, стирая пальцы в кровь и разбивая колени из-за бесчисленных падений с нее. С Бакуго наверняка дышать было бы легче, если бы тот открыл эту дурацкую дверь. — Двумордый, я сказал тебе свалить! Тодороки отошел от двери и направился в свою комнату. На следующий день Тодороки проснулся разбитым и потерянным. Своя комната показалась чужой и бедной по сравнению с квартирой Бакуго. Он спустился на первый этаж, перед этим приняв душ и переодевшись в темный, приятный теплый свитер, и не обнаружил никого. Отец ушел на работу, Бакуго не покидал выделенную комнату, и сам Тодороки не спешил идти к нему, боясь повторения ситуации, когда на раскрытые чувства тот по обыкновенному послал его. К обеду он догадался, что Бакуго выходить из комнаты не собирался. Весь день Тодороки провел на мягком диване в уютной гостиной в окружении стеллажей книг и расположенного сбоку камина. Широкоэкранный плазменный телевизор, висящий на стене, оставался выключенным. Только звук бегущей стрелки часов разносился тихим шепотом по помещению. Тодороки, просматривая новости, в которых продолжали обсуждать произвол, царящий в Трайтоне; кто-то из гостей на политической передаче высказал мнение, что город и вовсе стоит закрыть. Отец вернулся ближе к вечеру и, войдя в гостиную, отдал в его руки билет на самолет с завтрашним вылетом в Норвегию. Шото изумленно приподнял брови, уставившись на распечатанную бумажку, на которой стояла завтрашняя дата вылета. — Как ты его достал? — спросил он, знающий, что покинуть Лэдо без полной проверки профиля, включающий в себя высокие требования, было практически невозможно. — Я владелец компании, в конце концов. Под предлогом командировки, из которой, я надеюсь, тебе хватит ума не возвращаться. — Энджи сел в кресло напротив, ослабляя галстук и расстегивая верхнюю пуговицу на белой рубашке. — Тебе нельзя здесь оставаться. Начинай собирать вещи. Идея покинуть столицу была заманчивой и в любой другой ситуации он бы подумал над ней, прежде чем отказываться. — Я не полечу. Бакуго торчал на втором этаже, закрывшись в комнате и не собираясь разговаривать с ним, наверно, никогда, если он сам не поднимется к нему, выламывая дверь или залезая через окно (и все же он надеялся, что сможет обойтись без крайних мер). Бакуго заперся в комнате, игнорируя его и оставаясь один на один с собой, пока Шото чах на первом этаже. — Что? — Энджи, стянув галстук, так и остался сидеть с ним, сжимая дорогую ткань. — Я не полечу без Бакуго, — произнес Шото, откладывая билет на стоящую сбоку тумбочку, на которой ровной стопкой лежали книги. — И я сомневаюсь, что он сейчас захочет куда-либо лететь. — Шото сомневался, что тот захочет лететь вообще когда-либо, но обошелся без конкретики. — Включи голову, сын. — Энджи нахмурился и, сложив галстук, кинул его на тумбочку рядом с билетом и книгами. — Из Трайтона можно уйти, но Трайтон никогда не уйдет из человека. О чем ты только думаешь? С ним у тебя нет шансов скрыться от, — он очертил ладонью гостиную, — этого. На одной только посадке вас загребут, как только этот Бакуго откроет рот. — Энджи неприязненно посмотрел на второй этаж. Последний раз Шото видел, что у того оставалось пятьдесят три балла, поэтому предположения отца имели свой вес. И все же он видел, как тот старался контролировать себя, выбирая менее жесткие слова, и как облизывал губы, думая о сигаретах, которые не мог выкурить (да, он вырубил того мужчину и связал его, но это была необходимость; Шото, в конце концов, угрожал ему и запер в ванной, так что в целом…). — Собирайся, — повторил Энджи, расслабляясь в кресле, когда увидел, как на лице Шото мелькнуло сомнение. — И хватит об этом. Шото вздохнул, набираясь сил, и сжал пальцы на коленях. Если сказать отцу, что у Бакуго когда-то было восемьдесят пять баллов, тот удушит себя своим же галстуком. Произнес Шото не это. — Я встречаюсь с ним. — Что ты сказал? — Энджи вздернул бровь, его лицо, собранное, перекосило в удивлении, что могло бы позабавить Шото, будь это любая другая ситуация, а не спонтанный каминг-аут. — Ты прекрасно слышал. В гостиной раздавался бег секундной стрелки часов. — Он же парень, — через некоторое время произнес Энджи, справившись с первым шоком, который отдал первенство обычному омерзению. — Да, я видел. — Тодороки пожал плечами. Тяжелый взгляд отца придавливал к земле, грозя раздавить кости и превратить в мясо органы (может быть, он драматизировал). — Всего два месяца в Трайтоне, сын. — Скривился Энджи. Хмурые складки облепили его лоб, и пальцы крепко обхватили подлокотник. — И ты мне заявляешь, что встречаешься с парнем. — Трайтон здесь не при чем. — А чего он, собственно, ожидал? что отец бросится устраивать им свадьбу и искать шафера? смешно. — Я всегда... меня всегда интересовали парни. — Что ты несешь... — Но я не мог сказать об этом ни тебе, ни кому-либо еще. — И не смей. — Энджи приподнялся с дивана, усаживаясь удобнее. — Ты должен жениться на женщине и... — Ты мне жену собираешься искать? — Шото прямо взглянул на него. — Или собираешься отправить мою анкету в одну из тех программ по созданию семьи? — Если ты сам этого не!.. — Чтобы я был так же счастлив, как и вы с мамой? — Шото поднялся. — Нет, я отказываюсь. — Хочешь сказать, что будешь счастлив с этим выходцем из Трайтона? — Энджи скривился, и его усы опустились. — Да, буду, — сказал Шото. О, он был самым счастливым человеком последние дни. Он сделал шаг в сторону холла. — У него нет ничего. Ни образования, ни достойного рейтинга, ни перспектив. Шото проигнорировал его. — Шото! — Энджи схватил его за руку и остановил. — Подумай, черт возьми! Я не для этого растил тебя! — Я подумал. У меня было на это два месяца. — Он вырвал руку, направляясь в сторону холла, но замер, не оглядываясь. — Можешь не волноваться по поводу своих баллов, поскольку я официально мертв и не испорчу тебе ни карьеру, ни жизнь. Шото вышел из гостиной, оставляя Энджи смотреть на его прямую удаляющуюся спину. Тодороки поднялся на второй этаж и подошел к закрытой двери. Минус одна проблема в лице отца, если тот, конечно, не избавлялся от него прямо сейчас, отправляя штрафы и сообщая о беглецах в доме — ИРС Тодороки молчал, не издавая вибрацию, поэтому он предположил, что тот пытается осмыслить свою жизнь и воспитание сына, проходящее без его участия. Минус одна проблема не делала вторую проблему в лице Бакуго меньше. Тодороки постучал в дверь. — Бакуго, нам нужно поговорить, — произнес он. — Бакуго? Из-за двери не раздалось ни звука, только холод из-под нее пробежался по ногам. Тодороки передернуло от догадки; он не видел Бакуго весь день, тот не спускался на первый этаж и даже по второму этажу не разносилось шагов, сопровождаемых еле слышным скрипом. У Тодороки не потемнело перед глазами, только пространство сузилось до размера двери напротив; пара секунд до взрыва и уничтожения маленькой вселенной, носящей название его имени. Тодороки дернул ручку, и та поддалась. Дверь открылась. Тодороки влетел в комнату, в которой черным силуэтом около открытого окна на подоконнике сидел Бакуго. Пустые в кромешной темноте провалы глаз были направлены на улицу, с которой доносился холодный ветер и льдистыми прикосновениями проносился по светлым волосам. — Свали, — хрипло произнес Бакуго, не поворачиваясь в его сторону. Тодороки закрыл за собой дверь, с трудом поддавшуюся из-за сквозняка, и последняя полоска света исчезла, скрывшись в коридоре. Он стоял на месте, упрямо смотря на Бакуго и не видя его; очередная стена, чего ты ожидал, наивный маленький Тодороки. — Я сказал тебе уйти, глухой ты... — Я никуда не уйду, пока мы не поговорим. Бакуго подскочил, громом опускаясь на готовый затрястись от его гнева пол. Тодороки не вздрогнул, не испугался даже, он, давно привыкший к его импульсивности, текшей по закоулкам вен, только подбородок с вызовом приподнял. — Мне тебя пинками выгнать?! — закричал Бакуго, делая грузный шаг в его сторону; мышцы, скрываемые под черной кофтой, на его руках и плечах напряглись. — Можешь попробовать. В прошлый раз, когда Бакуго (не) выгонял его из квартиры, Тодороки не заметил не озвученное «не уходи», отталкивающееся упругим мячиком от стен. Второй раз повторять свою же ошибку он не собирался, даже если ради этого придется побыть тем злополучным мячиком и сыграть в пинг-понг. — Двумордый, думаешь, я шучу? — Бакуго подошел к нему вплотную, разъяренным зверем глядя в спокойные глаза. Бакуго схватил его за ворот, сталкивая их лбы и шипя в губы, пока Тодороки пытался поймать уроненный вздох от резкой близости, от которой шум в ушах поднялся и глаза затопило. — Убирайся. И оттолкнул его. — Нет, — уверенно повторил Тодороки, удержавшись на ногах. Бакуго тяжело дышал, его грудь вздымалась сломанной дугой, пока из полураскрытого рта слетали шумные выдохи, а лоб испещряли хмурые складки, в которых прятались невысказанные слова и спрятавшиеся обиды, наверно, на весь мир. — Твой папаша отдал тебе билет, так что вали к чертовой матери отсюда! — Ты слышал? — Тодороки одернул задравшийся свитер. Бакуго все-таки спускался вниз? Он хотел поговорить с ним? — Я не взял билет. — А? — сорвалось с удивленно раскрывшихся губ, и бушевавший гнев слетел, утопая в холоде комнаты. — Я сказал отцу, что не полечу без тебя, — объяснил Тодороки. — Как ты вообще мог подумать, что я... — прикусил губу от уколовшей обиды, — что я после всего сяду в самолет? И под «всем» Тодороки имел в виду не только их отношения, от которых на сердце каждый раз оставались все новые кровоточащие раны-шрамы, а вообще все, что произошло за месяцы: переулок и поезд в четвертом, ночь на автостоянке и театра со сплетенными пальцами в темноте, один рейд и другой, когда значимость собственной жизни утекала проточной водой на второй план. — Ты кретин. — Одна ярость в Бакуго сменилась другой, вновь заклокотавшей в груди и поднявшей новые извержения. — Ты злишься на меня за то, что я отказался брать билет, или за то, что считал, что я его возьму, но я этого не сделал? — спросил Тодороки, склоняя голову; догадка проскользнула перед ним, ударяя хвостом по лбу. Бакуго нахмурил нос и сжал пальцы. Тодороки сделал шаг к нему. — Не лезь ко мне! — Бакуго отступил. — Тогда перестань закрываться от меня, — твердо произнес Тодороки. — Да кто ты такой, чтобы я перед тобой... — Парень, который в тебя влюблен? — предположил Тодороки, вставая ближе. Бакуго замолчал, продолжая стоять с открытым ртом. — Парень, в которого влюблен ты? — Иди к черту, — произнес он дрогнувшими губами, опуская глаза. — Только если ты пойдешь со мной, — уже тише произнес Тодороки, подходя к нему вплотную и еле сдерживая себя от того, чтобы ткнуться носом в место между шеей и плечом. — Пожалуйста, поговори со мной. — О чем?! — Бакуго схватил его за плечи, то ли желая оттолкнуть, то ли... — О том, что эти идиоты подохли по своей тупости?! Я говорил им! Я предупреждал! Ты ни черта не понимаешь, ты не можешь... — Почему я ничего не понимаю? — Тодороки перехватил его руки, сжимая запястья. Бакуго попытался вырваться, но Тодороки лишь сильнее сдавил их. — Они были… они могли стать и моими друзьями тоже! Бакуго застыл. Боль от крепко стиснутых пальцев на запястьях померкла. Тодороки, обычно внешне спокойный, спокойный даже тогда, когда Даби собирался прибить их обоих или черт знает что еще, сейчас смотрел на него загнанно, так, что самому становилось невозможно вздохнуть. Бакуго стиснул зубы, расслабляя руки. — Я... у меня никогда не было друзей, — тихо произнес Тодороки, глядя сквозь понурую челку. Он, в целом плохо разбирающийся в социальных отношениях и видевший, как те зависели от цифр на ИРСе, никогда не был тесно связан узами с кем-либо из знакомых в Лэдо. Поэтому те отношения, в которые он был втянут (не сказать, что сильно по своей воле), оставили на нем след и вырезали его же. — Мне тоже... мне тоже больно. Бакуго дернулся. — Мне не больно, мне все равно, ясно? — Бакуго... — Свали... — Тодороки ослабил хватку, и Бакуго выдернул руки, потирая покрасневшие запястья. — Свали и возьми тот билет. Найди, я хрен знает где, работу, женись там на ком-то, заведи... Тодороки вспыхнул. — Ты с ума сошел?! Я влюблен в тебя! — закричал Тодороки, и Бакуго вздрогнул от громкого признания. — Меня разрывает только от того, что я вижу тебя! Я постоянно думаю о тебе и дышать не могу без тебя! Как я могу уехать?! — Тодороки закрыл глаза, сдавливая пальцами переносицу; он только что отцу признавался, что влюблен в парня, лез за этим эмоционально-неуравновешенным идиотом в самую задницу, чтобы... — О чем ты вообще... — Ты тоже хочешь сдохнуть?! — Бакуго схватил его за свитер, стягивая ткань в кулак. — Как и они?! Чтобы еще и ты?.. Хватит с меня, я больше… — Я не собираюсь умирать, — произнес Тодороки и убрал руку от лица. Бакуго, взъерошенный и раскрасневшийся от эмоций, стоял перед ним, пока взгляд его глаз метался по комнате, не задерживаясь ни на одном предмете, а рука, растягивающая свитер, дрожала то ли от напряжения, то ли еще от чего. — Они тоже не собирались, — продолжил пришедший после очередного ступора Бакуго. — И?! Ты видишь их здесь?! — Развел руки в стороны, искривляя лицо и тонкую полоску губ, от которой у Тодороки сдавило спазмом горло. — Эй, Киришима, как дела на работе?! — Бакуго повернулся направо, маша руками пустоте. — О, Каминари, ты опять обманул покупателя?! — Повернулся в другую, натыкаясь на воздух. — Деку, привет, пошел к черту, Деку! — заявил он стоящему сбоку шкафу. — О-о-о, Сэро, ты сего... Тодороки подошел к нему со спины и крепко обнял, так, что свои руки заболели; стиснул грудь, уткнулся носом в затылок, зажмуривая глаза, пока Бакуго пытался вырваться. — Отпусти меня, черт возьми! Отпусти меня!! Они не удержались на ногах и упали на кровать. Тодороки придавил весом своего тела перевернувшегося Бакуго, закрывшего глаза ладонями и сжавшего зубы так, что скулы задрожали. На него смотреть было невыносимо больно, словно его самого протыкало лезвиями мечей и сабель, перерезало ими вереницы суставов, чтобы добраться до сгустка стучащей печали. — Меня все это так достало, — произнес Бакуго трясущимися губами едва слышно. Тодороки только крепче сцепил пальцы на его предплечьях, обозначая свое присутствие и поддержку. — Черт. Черт. — Тодороки обхватил одну его руку, чтобы отвести от лица, и увидел наполнившиеся слезами глаза. — Почему все опять умирают? У Тодороки едва колени не подкосились. Он порывисто наклонился к нему и обнял, утыкаясь носом в место рядом с ухом и сгорая от желания поцеловать, стереть поцелуями катящиеся слезы, скрывающиеся за волосами и одеждой. Он услышал судорожный вздох и почувствовал неуверенно обхватившие его спину руки. — Я не умру, — прошептал он в тишину комнаты, зарываясь пальцами в растрепанные волосы и медленно перебирая их. — Врешь, — шмыгнул носом отвернувшийся от него Бакуго. Тодороки ткнулся лбом в его висок, не позволяя себе большего. Он еще никогда так сильно не проклинал рейтинговую систему и цифры на ИРСе Бакуго. — Нет. Обещаю. — Я убью тебя, если ты сдохнешь. — Хватка на спине Тодороки стала сильнее, и он поддался ей, наваливаясь на Бакуго, только локти успел поставить, чтобы уж совсем не давить. — Чего-то такого я ожидал, — улыбнулся Тодороки, губами касаясь кожи у щеки и проводя по мокрой дорожке губами, пока другую Бакуго старательно стирал рукавом. — Заткнись. — Если ты сдохнешь, я тебя тоже убью, — пообещал Тодороки. — Ты стрелять нормально не умеешь, о чем ты вообще, кретин, — Бакуго ущипнул его за бок, и Тодороки сдавленно зашипел. — У меня есть нож. — Ну вот и засунь его себе в задницу. — Ты как всегда добр. — Да. Из открытого нараспашку окна в комнату проникал леденящий ветер, и это было почти смешно (истерично смешно, никак иначе), потому что даже здесь, в Лэдо, в доме с толстыми стенами и камином в гостиной, лежать на одной кровати было холодно. Тодороки мог бы подняться и закрыть его, но и отпускать притихшего Бакуго он не хотел, поэтому продолжал лежать рядом, прижимаясь близко-близко продолжая успокаивающе перебирать пряди. — Эй, — произнес хрипло Бакуго, прерывая устоявшуюся тишину, — Тодороки. — Тодороки приподнялся на локте. — Трахни меня. Тодороки дар речи потерял, моргнул пару раз, как бы не веря, и едва не потянулся к ушам, чтобы проверить слух. — Что за выражение лица?! — возмутился Бакуго, спихивая его с себя. Тодороки приподнялся и уселся на колени, смотря на него сверху вниз. — Заманчиво, — сказал он; очень заманчиво, при условии, что у него в горле пересохло, и сердце бросилось в бега. — Но я не могу. — Издеваешься? — выплюнул Бакуго и вскинул бровь. Тодороки взял его за левую руку, на которой выделялся белый ИРС с плачевными пятьюдесятью тремя. — У нас не хватит баллов на то, чтобы переспать. — Тодороки показал цифру на ИРСе. — Дерьмо, — выругался он. — Но я запомню. — Улыбнулся Тодороки, замечая на щеках смущение. — Завались. А поцеловать? — М? — Поцеловать хватит баллов? Не разбираюсь в этой вашей математике. Тодороки помотал головой, поджимая губы. Будто если бы баллы позволяли, он этого не сделал, ну конечно. — Я говорил Токоями закинуть мне больше. — Тебе и ста было бы мало. — Тодороки задумчиво посмотрел на лежащий на подоконнике телефон. — Но если так хочешь мой поцелуй, можешь посмотреть новости. Шесть часов одной программы, и я весь твой. — Ты не настолько мне нравишься, — сощурился Бакуго и притянул Тодороки к себе за плечи, укладывая рядом. Тодороки уткнулся в его макушку, зарываясь носом в растрепанные пряди, и спустя несколько минут почувствовал, как Бакуго расслабился в его руках.