Хорошо беспросветно

Кацуки, которому недавно исполнилось семь, развалился на диване, поджав под себя ноги и положив на них коробку от конструктора, служащую подставкой для альбомного листа. Он старательно вырисовывал один из многочисленных тоннелей станции в открытом космосе, по которому летел космический корабль, спасаясь от преследователей. Нужно было добавить больше оранжевого и желтого, чтобы взрывы смотрелись красочнее. Больше взрывов, а еще больше лазерных выстрелов, а еще… — Закончила! — Сидящая на диване рядом мать победно вскинула руки, перед этим закрыв файл с написанной статьей. — Что ты делаешь, а, Кацуки? — Она пронзительно посмотрела на рисунок, который он прикрыл рукой. — Ничего, отстань, — недовольно пробормотал он. Кацуки, вообще-то, еще не успел нарисовать лазеры. И космос выглядел не как космос, а как грязь, поэтому следовало раскрасить все фиолетовым. — Ой, да брось, покажи любимой маме свой шедевр. — Шедевр? — Кацуки озадачено посмотрел на нее. — Это что? — О, это произведение искусства, которое настолько поражает воображение людей, что они восхищаются им. — Мицуки доброжелательно улыбнулась. Кацуки перевел задумчивый взгляд на свой рисунок… да, его мама была права, это — действительно шедевр, поэтому, так уж и быть, она может немного повосхищаться. — На. — Он протянул ей рисунок, и до него донесся аромат готовящейся еды на кухне. Отец стоял у плиты и готовил ужин. — Ого, это… это летающая ракушка? — Это космический корабль!! — возмутился Кацуки, подпрыгивая на диване. — Отдай, ты ничего не понимаешь в шедеврах! — Кацуки вцепился в листок бумаги и картон, пытаясь вырвать их из цепких рук. — У меня было «отлично» по изобразительному искусству в школе! — вторила ему мать, не отдавая бумагу; несколько карандашей, лежащих не диване, упали на пол из-за их возни. — Это было слишком давно! — Кацуки получил свой рисунок обратно. — Ах ты! Я глубоко оскорблена! Кацуки закатил глаза и вздохнул, на всякий случай держа помятый по краям рисунок на вытянутой руке — подальше от всяких любознательных личностей в комнате. Любой бы дурак признал в этой летающей штуке корабль. Да и какая ракушка может быть в космосе? Его мама определенно ничего не понимала в космических битвах. — Дай мне второй шанс, а? Кацуки? — Мицуки наклонилась к нему, наигранно выпячивая губы. — Ка-цу-ки? — Кацуки надулся (для вида). И все же протянул ей рисунок. — Итак… — Она удобнее села, обнимая недовольного сына за шею, сложившего на груди руки. — Это космический корабль. — Да. — Кацуки кивнул, поглядывая на рисунок. — И он летит по тоннелю. Вот это тоннель. — Он указал пальцем на серые плиты. — А за ним гонятся плохие парни, но я их еще не нарисовал. А вот это, — Кацуки достал из-под листка еще один рисунок, — дверь, к которой они летят, чтобы выбраться и подорвать все. — Ого. А они успеют выбраться? — Поинтересовалась Мицуки, внимательно смотря на красочные рисунки. — Или дверь закроется, и им придется сражаться с плохими парнями? — Это тупо. — Кацуки покачал головой. — Они просто подорвут дверь, чтобы она не успела закрыться. Если она закроется, то им точно конец, потому что у плохих парней много лазеров. Надо не забыть нарисовать лазеры. Дай. — Кацуки забрал рисунок вместе с картонкой и, наклонившись, подобрал красный карандаш с пола. Он успел сделать только несколько неровных линий (они такими и должны быть, наверно), прежде чем отец выглянул из коридора, зовя их на ужин. …ладно, лазеры могут и подождать. — Как всегда великолепно, — сказала Мицуки, целуя мужа в щеку; Кацуки протянул излюбленное «фу» и плюхнулся на стул, беря в руки столовые приборы. Вернувшись из школы, он так нормально и не пообедал, сразу бросившись смотреть мультики (и конечно же делать домашнюю работу, просто под мультики было веселее решать примеры). — Завтра мы обедаем у моей подруги! — напомнила Мицуки, садясь напротив него. — Да. — Кивнул отец, накладывая себе порцию лапши с курицей. — Она обещала приготовить те пирожные, которые тебе нравятся, — обратилась она к приободрившемуся сыну. — Но тебе, наверно, придется остаться дома… эх-эх, я все еще так сильно оскорблена. — Мицуки наигранно покачала головой под возмущенный вздох Кацуки, у которого лапша соскользнула в тарелку. — Шутка! — Она лучезарно улыбнулась и потрепала недовольного сына по голове. — Конечно же ты не останешься один! У Бакуго перед широко распахнувшимися глазами потемнело. — Ты… ты спятил?! — закричал Бакуго. Он схватил Тодороки за грудки, отчего тот выронил пистолет, и споткнулся о бесконечные провода. Они повалилась на пол, задевая пошатнувшийся шкаф. — Ты… нахрена?! — Бакуго вцепился в его руку, не чувствуя свою, стянул с запястья напульсник, отшвыривая в сторону, и отшатнулся от ударившего по глазам нуля, запущенного таймера и извещении о потери ста баллов. Будто на него выплеснули кислоту. Та попала на грудь, растворяя куртку и одежду под ней, и добралась до кожи — потому что по-другому не удавалось объяснить то болезненное жжение, от которого все плыло в водовороте из разбитых… разбитых маленьких Бакуго, превратившихся в осколки. — Я подумал, что не переживу, если ты умрешь, — сказал Тодороки, не поднимая глаз с бегущих назад цифр. — А я? — прошипел Бакуго, сжимая запястье; Тодороки поморщился. — А я, мать твою?! Об этом ты, ублюдок, подумал?! — Бакуго согнулся пополам, чувствуя затапливающие горло слезы. Их приходилось давить, как назойливых тараканов, но те все равно выползали наружу, отчего лицо Тодороки так некстати расплывалось перед глазами. Тодороки положил руку на его затылок, впутывая пальцы в мокрые от дождя волосы и успокаивающе гладя по макушке; делал, блять, вид, что его чертовы пальцы не дрожали. — Это я должен был убить его! — Что-то пошло не по плану не только у него, да? — Тодороки притянул его ближе, вдыхая запах дождя в волосах и зарываясь в них носом. Судорожный выдох пронесся над ухом цепляющегося за его предплечья Бакуго, стискивающего зубы до сводящей челюсти. Перед его зажмуренными глазами разрасталась темнота, в которой едва уловимыми очертаниями-силуэтами появлялись люди из уже почти что прошлого — улыбались или скалились — черт разберет. Разве что делали беспросветную тьму-пустоту кромешной и глубокой; в нее только падать и падать оставалось, разводя руки в стороны, под которыми не чувствовалось ни ветра, ни холода. Пус-то-та. — Ты же обещал мне, — сипло произнес Бакуго, потерянно вжимаясь в его плечо и не обращая внимания на начинающий болеть лоб. — Ты мне обещал, — повторил он, широко раскрывая кривящийся в рот. — Ты мне обещал, мудак, ты мне обещал, обещал! — Извини, — глупо пробормотал Тодороки и зажмурил глаза. Крепче обхватил — хотя куда уже — трясущиеся в рыданиях плечи, не зная, что еще мог сделать, пока по его венам несся отравляющий яд, готовящийся остановить сердце. Сердце Бакуго тоже собиралось остановиться. — Помнишь, мы смотрели «Матрицу»? — спросил Тодороки, вжимаясь в его висок носом. — Ты реально считаешь, что сейчас подходящий момент вспомнить эту херню? — Предлагаю вспомнить сцену из третьего фильма. Когда Тринити… Бакуго отстранился от его плеча и впился в губы, целуя до выбитого дыхания, стука зубов и трусящихся друг о друга носов. В последние дни Бакуго начал думать, что Тодороки ему, наверно, не хватит никогда. Ни спутанных после сна волос, которые иногда хотелось привести в порядок самому (перфекционизм давал о себе знать), ни едва заметных улыбок уголками губ, ни ступора перед бытовыми заботами, ни разговоров-споров, обычно выводящих из себя (если это не касалось Тодороки), ни теплоты объятий в особенно холодные осенние ночи, ни поплывшего взгляда. Сейчас Бакуго убедился, что Тодороки ему действительно не хватит. Несколько десятков лет (можно больше; а, да, уже нельзя) смогли бы притупить нехватку двумордого, если бы тот просыпался и засыпал с ним в одной кровати, но — бегущее время на его таймере считало иначе. Время утекало из-под пальцев так же, как и утекал Тодороки, отдающий в соленом поцелуе всего себя. Без бантика и подарочной упаковки, без фейерверка и праздничного салюта. Тесно прижимался к нему, открывал рот, позволяя перенять инициативу, и почти не дышал, потому что зачем вообще дышать; какой только идиот придумал легкие, сейчас пожираемые пламенем от нехватки кислорода. Бакуго не отрывался — судорожно проводил языком по губам и деснам и бесконечно долго (мало) касался чужого податливого языка — и не пытался остановить тяжело катящиеся слезы, которые он еще пару дней назад пообещал себе никогда не лить (но у них тут у обоих проблемы с обещаниями, так что какая уже разница). Зато Тодороки стирал их большим пальцем, проводя по горящей щеке, и Бакуго никогда не хотел остановить время так сильно, как сейчас. Все это было для него слишком. Если где-то есть лимит падающего дерьма в виде смертей тех, за кого он был готов отдать свою чертову жизнь, то давно было уже пора бить в колокола, извещая о том, что вы — на небесах, в котлах или хрен знает где еще — все охренели. Ну правда. Хва-тит. Бакуго бы сказал Тодороки, что он конченный идиот, что у него нет мозгов, что в университет он свой поступил и доучился до четвертого курса только потому, что ему повезло. Может быть, когда-нибудь Бакуго сказал бы, как сильно тот дорог ему. Бакуго так много хотел ему сказать. Тодороки оторвался от него, целуя в мокрые щеки, и задумчиво замер, не отрывая от них губ. — По-моему, пять минут затянулись, — произнес Тодороки, все же отстранившись. Бакуго моргнул пару раз и шмыгнул носом, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он вполне мог потерять ход времени (об этом он и просил, но они же не в сказке), но все же... — Да, — и не узнал свой охрипший голос, из-за чего пришлось прочистить горло. — Да, что за… — Бакуго схватил его за руку, смотря на ИРС, на котором замерли пугающие 00:00. — Почему ты не умер? — Я не знаю, — Тодороки потерянно смотрел на таймер и не чувствовал в своем самочувствии никаких перемен. — Почему ты не умер?! — Откуда я знаю?! Бакуго повернул ИРС и увидел сбоку полную капсулу с ядом. На несколько секунд повисло глухое молчание. Перед ними всплывали отрывки-воспоминания последних дней. — Это из-за того электрошокера, — понял Тодороки. — Шокер, — вторил ему Бакуго. Облегчение начинало медленно подступать к ним, таща за собой теплый плед, из которого опустошенный Бакуго выпал и упал на ледяную землю, отрешенно смотря в потолок. Если бы потолок свалился на него, он бы, наверно, не был против. Расположился бы разве что удобнее, чтобы тяжелые плиты раздавили его, превращая в месиво все не-тело. Бакуго чувствовал себя тем не-телом (да и не-Бакуго). — Ты не почувствовал, что капсула не вошла? — спросил он, еле ворочая языком. — Нет… видимо. — Тодороки смотрел на свой ИРС так, будто тот был пришельцем из другой вселенной, заплутавшим на просторах космоса. — Я убью тебя сейчас, — безжизненно. — Тодороки, мать твою, я убью тебя. Бакуго не видел, чем занимался Тодороки. В голове царила зловещая тишина. Водоворот мыслей, в который его уносило минутой назад, исчез, оставляя после себя душащий штиль. Море успокоилось, выбросив его на пустынный берег глотать песок и пустым взглядом смотреть наверх. Вместо неба над головой и погружающего под собой потолка он видел ржавые балки. Одна балка на потолке, вторая, третья, чет… — Я снял с него ИРС, — произнес Тодороки, держащий в трясущейся от пережитого руке белый браслет. — И достал из него флэш-накопитель. Вероятно, про него было написано в той тетради. Бакуго с трудом сел, потирая переносицу грязными пальцами; впрочем, какая, нахрен, разница. Посмотрел на свои ботинки, испачканные в мокрой земле, на брызги от дождя, оставшиеся пятнами на джинсах, на пистолет, лежащий у его ног, и медленно поднялся, не ощущая собственного тела. Все это просто… ебаный, блять, пиздец. — Бакуго? — позвал Тодороки. Бакуго обернулся, глядя на труп Курокавы и не испытывая ничего. Он мог бы спустить в его тело все патроны или разбить голову об монитор, смакуя процесс превращения мозгов в кашу. Сдохшая причина всех его проблем лежала перед ним, в собственной лужи крови — исторический момент. Исторический момент, сопровождаемый серой дымкой в голове и отсутствием любого намека на ликование. Бакуго подобрал пистолет негнущимися пальцами, убрал его за пояс и направился к выходу. Дождь закончился, но серость облаков продолжала накрывать собою город. Бакуго глубоко вдохнул свежий воздух, от которого закружилась голова. Кажется, его тошнило, но там хрен разберет; Бакуго себя-то по частям собрать-разобрать не мог. Насильственное погружение в режим слоу-мо. Пребывание в пространстве полного вакуума. Тодороки вышел следом за ним, прикрывая за собой дверь и стараясь не смотреть на оставленные трупы; Бакуго не обратил на них внимание. Он направился по исхоженной дороге наверх, к лестнице, проверяя карманы на наличие сигарет. Чуть не поскользнулся на грязи, даже не заметив этого (если бы перед ним возникли рейдеры, он бы обратил на них внимание уже после того, как его череп разлетелся бы на куски). Пачка не сразу оказалась в его трясущихся(?) руках. Он достал сигарету, разрывая верх пачки. — Бакуго, я… Пустота внутри сменилась подступающей злостью. Бакуго развернулся и швырнул пачку в Тодороки. — Ты чертов ублюдок!! — закричал Бакуго. Пачка, прилетевшая Тодороки в лоб, упала ему же под ноги. — Ты просто ублюдок! Ты… — Бакуго чувствовал, как бурлила жарящая злость в крови, и смотрел на то, как медленно опускались плечи Тодороки. — Ты убил его, хотя это должен был сделать я! — Бакуго шагнул вперед, крепко сжимая кулак; сломанные ногти впивались в ладони. — И ты чуть не подох… ты… блять! — Бакуго сжал зубы, продолжая оставлять красные полукруги. — Я думал… я думал… После исчезнувшей пустоты в его мыслях царил отупляющий сумбур. Будто на него вывалили грузовик информации, которую он не был в состоянии обработать (перегрузка системы, просьба обратиться в техцентр; возможно, поломка не подлежала ремонту). Слишком много мыслей и разрывающих чувств, отказывающихся выражаться словами. Бакуго хотел просто… просто покрывать тупого двумордого матом и орать-орать-орать, как его все это заебало. В голове Бакуго пронеслась мысль о том, что сейчас, конкретно, черт возьми, сейчас, нужно было залезать на мотоцикл и валить. Подальше от этих никчемных чувств, которые варят его заживо, подальше от разрывающей боли в груди и подальше от тупого, невыносимого двумордого, смотрящего на землю и сжимающего правое плечо. — Я думал, что тебе конец, — наконец произнес Бакуго, сжимая губы и чувствуя на них металлический привкус крови. — Ты собирался умереть там, — сказал Тодороки, поднимая глаза на него. — Что я должен был… — Стоять и не рыпаться. — Если бы я стоял и не рыпался, мы бы сейчас не разговаривали. — Тодороки нахмурил брови, и его отрешенный взгляд налился уверенностью (и чем-то еще, что Бакуго не мог разобрать). — Тебя бы не было здесь. — Пошел ты. — Бояться потерять дорого человека — это нормально. — Тодороки сделал неуверенный шаг вперед. — Заткнись, — прошипел Бакуго. — Не нужно устраивать мне сеанс психотерапии. — Я и не пытаюсь. — Зато ты пытался сдохнуть! — Мнимое спокойствие слетело с него, позволяя вырваться клокочущей в груди ярости. — Я пытался защитить тебя! — Тодороки повысил голос, и Бакуго, не ожидавший этого, резко вдохнул, раскрыв рот. — Не нужно ме… — Это ты пытался умереть! — продолжил он, впечатывая в Бакуго слова правды. — Ты даже не отрицал этого! — Взгляд Тодороки суматошно бегал по безликой, холодной улице, после дождя казавшейся еще более мрачной. — Я пообещал тебе, что не умру. А ты пообещать мне это забыл?! — Его лицо исказилось в мучительный гримасе, и Бакуго, собирающийся высказать все, что думает о нем, замер, потеряв слова. — Бакуго… — Тодороки судорожно вздохнул сквозь сжатые зубы и попытался поднять руку, чтобы прикрыть ею лицо, но только болезненно дернул ею, — я же люблю тебя. — Он доверчиво поднял глаза на Бакуго, видя растерянность на его лице. — Я люблю тебя, понимаешь? Мне жаль, что я заставил пережить тебя это снова, но… но если бы… — Тодороки так и не закончил предложение (Бакуго бы все равно его не услышал). Бакуго никто и никогда не признавался в любви (влюбленность — это же другое, да? нет?), и он никогда не рассчитывал на то, что такой человек, во-первых, найдется, во-вторых, не будет послан им на все четыре стороны. В любой другой ситуации… в любой другой ситуации он, может, был бы счастлив услышать это от тупого двумордого. Любой другой ситуации, наверно, не могло бы произойти с ним, потому что вся его жизнь шла по пизде еще с подросткового возраста, поэтому атмосфера тотального пиздеца была под стать. (То, что он на самом деле — по словам Тодороки — собирался умереть, Бакуго решил проигнорировать. …И не собирался он, он просто… любил доводить дела до конца). — Ты можешь хоть сто раз признаваться мне в любви, но нехрен оправдывать свою глупость чувствами. — Твоя жизнь — это не глупость, — пробормотал Тодороки, сжимая свое плечо. — И я готов сто раз. — Заткнись. Что с твоей рукой? — Бакуго сощурился, смотря на его плечо. Разъедающий на части гнев смывался уходящими в море волнами. Бакуго подошел к нему, отводя левую руку от плеча. — Не знаю. — Тодороки нахмурил брови. — Наверно, я вывихнул плечо. — Что ты… — Бакуго зарычал, крепче вцепляясь в его здоровую руку и в гневе дергая уголком глаза. — Ты тупой, я объяснял тебе, как нужно стрелять. — Я сделал так, как ты. — А? — Бакуго недовольно вскинулся. Тодороки отвел взгляд, пожимая здоровым плечом. — Сначала сделал, а потом… — Бакуго несильно ударил его в живот, — подумал, — на выдохе договорил Тодороки и прислонился лбом к чужому взмокшему виску, не говоря ничего о болезненной хватке на запястье. Какое-то время они стояли молча, слушая шум завывающего ветра у границы забора и шорох волочащихся по земле листьев, сталкивающихся друг с другом и сплетающихся в несимметричные фигуры. — Я тоже, — произнес Бакуго, чувствуя теплое дыхание на своей щеке. — М? — переспросил Тодороки, но так и не добился от него ответа; только разглядел, как его кончики ушей покраснели. — Что мне сказать, чтобы ты не бросил меня здесь? — тихо спросил Тодороки позднее, прикрывая глаза и почти не дыша. — Почему я должен бросить тебя? — Бакуго свел брови в недовольстве. Он отстранился, но не отпустил его руку. Тодороки выпрямился и встретился взглядом с горящими красным глазами. — Ты совсем идиот? Не только плечо вывихнул, но еще и мозги вышиб? — Бакуго цыкнул и развернулся, направляясь к мотоциклу и чувствуя на своем затылке облегченный взгляд. — Шевели ногами. Нам нужно в бюро. Он все еще злился. Не настолько, чтобы скинуть Тодороки с мотоцикла — хотя. — Я врежу тебе, когда мы разберемся с бюро и вылечим твою руку. — Я могу высказать свое несогласие? — Тодороки крепче вцепился в него и поднял ноги с земли, когда Бакуго завел двигатель. — Рискни. Они появились на главной площади через двадцать минут, когда тучи начали постепенно рассеиваться. Холодный ветер носился между рядами лавок, подбирая редкую опавшую листву и волоча ее по мокрому асфальту. Попавшиеся им на пути прохожие были слишком заняты своими мыслями, чтобы обратить на них внимание, когда они слезли с мотоцикла. Бакуго задержал взгляд на экране, на котором недавно мелькали портреты, и искоса поглядел на место неудавшегося восстания. Тяжесть последних дней оставалась усталостью на его плечах и пустотой в голове. Тодороки коснулся рукой его плеча, несильно сжав, и кивнул в сторону бюро. Они направились к автоматическим дверям здания. Те приветливо распахнулись перед ними, и Бакуго нацепил на себя капюшон. Тодороки поправил кепку и последовал за Бакуго, старающимся не привлекать внимание работников, уделяющих время только-только подошедшим жителям. Они подошли к лестнице за поворотом, на которую не допускался никто, кроме персонала бюро. — Здесь есть лифт, — тихо сказал Тодороки, тревожно посматривая по сторонам. Охранника, обычно стоящего рядом со входом в бюро, не оказалось возле автоматических дверей. То, что оставшиеся в городе рейдеры в настоящий момент патрулировали бедные районы, сыграло им на руку — встречаться с ними лицом к лицу здесь означало было встретиться со смертью. Бакуго не знал, то ли им слишком везет, то ли — наоборот. — Если нас засекут, лифт окажется нашей могилой, — произнес он, открывая дверь и натыкаясь на спускающегося с лестницы молодого охранника. — Черт, — выругался он и, перепрыгивая через несколько ступенек, перехватил зазевавшегося охранника и приложил его затылком об стену. — Теперь-то нас никто не заметит, — произнес Тодороки, усаживая бессознательного парня удобнее. — Завались. — Если бы они находились на улице и не планировали устраивать массовую перезагрузку, сравнимую с актом нападения на страну, он бы закурил. — Давай, нам наверх, перебирай ногами быстрее. Они добрались до пятого этажа, прежде чем услышали, как открылась дверь внизу, и кто-то из персонала обнаружил охранника. Они оказались на шестом, последнем, куда вела лестница, и Бакуго, не дав Тодороки отдышаться после быстрого подъема, схватил его за здоровую руку и потащил на этаж. — Нам нужен директор. — Бакуго изучал таблички, висящие на кабинетах, в которых сидело высшее руководство бюро. Стены коридора были стерильно белыми, и несколько растений, за которыми не требовался серьезный уход, располагались на невысоких темно-коричневых столиках, разбавляя белизну. — Зачем? — спросил Тодороки, спешно следуя за несущимся в конец коридора Бакуго. В коридоре им попалась женщина в строгом костюме, слишком погруженная в бумаги на руках, чтобы обратить на них внимание. — Придурок Шинсо говорил про седьмой этаж, на который нет доступа ни у кого, кроме директора. Если здесь и есть штука, которая может устроить блядский «бум», то она там. Тодороки кивнул, и чуть не врезался в спину резко остановившегося перед директорской дверью Бакуго. Когда-то Бакуго подумывал о том, чтобы и его отправить на тот свет, вслед за ублюдком Курокавой… Он глубоко вздохнул и дернул ручку, открывая дверь. Они нашли директора, сидящего за огромным столом. Из окон его кабинета открывался вид на весь первый район, в котором только-только начиналась ранняя утренняя жизнь. — Что вы себе позволяете? Я не разрешал вам… — директор недоговорил, поднимая на них взгляд и сразу же широко распахивая глаза. Раздался пронзительный сигнал тревоги, сообщающий о том, чтобы сотрудники немедленно покинули здание. На лице директора вместо первичного замешательства появились пятна страха. Он схватил со стола ножницы, готовясь обороняться. — Вы… вы же должны быть мертвы, — с трудом проговорил он и тяжело сглотнул. — Сюрприз, блять. — Бакуго подскочил к нему и выбил из его рук ножницы. Скрутил его, приложив лицом об стол, и поднял, дезориентированного. Он всегда считал управляющего тем еще трусливым дерьмом, только и способного что лебезить перед Курокавой, и, в общем-то, не ошибся. — Вы… вы не понимаете, вы делаете… вы совершаете ошибку! — кричал он, когда Бакуго вытаскивал его тушу из-за стола. — Вас сожгут, как и ваших… почему вы живы?! — завизжал он. После того, как к его виску был приставлен пистолет, его тон стал любезным. — Мы могли бы… решить все мирно? Мы же деловые люди, разве не так? — повторял он сладким голосом, пока двери кабинетов распахивались, и персонал вылетал из своих рабочих гнезд. Тодороки повернул замок на двери прежде, чем ее успели открыть с той стороны. — Прошу прощения, вы в порядке? Вы… вы еще здесь? — раздался тонкий женский голос. Бакуго сильнее надавил на затылок управляющего дулом пистолета в немой угрозе. Тот продолжал трястись от страха и загнанно смотреть в дверь, за которым находилась его спасительница. — Пойдем, управляющий наверняка уже внизу. Самым первым выбежал, можешь не сомневаться, — раздался глухой мужской голос, в котором сочилось презрение. Раздались шаги, и две тени, показавшиеся снизу двери, скрылись. — Пожалуйста, мы ведь можем… — Да завались ты, или мы снесем тебе башню, — прошипел Бакуго, плотнее прижимая к его виску оружие с единственной оставшейся пулей. На директора слова Бакуго произвели неизгладимое впечатление. Когда суматоха на этаже стихла, а звук тревоги наконец перестал раздражать уши, Тодороки открыл дверь, и они вышли в коридор, осторожно смотря по сторонам — мало ли, какой-нибудь придурок решил, что тревога придумана для всех, кроме него. Однако на этаже оказалось пусто, только двери нескольких кабинетов был широко распахнуты из-за паники их хозяев. Тодороки подошел к лифту и вызвал его, пока Бакуго крепко держал управляющего, покрасневшими глазами смотрящего на открытую лестницу. Приехал лифт, и лестница оказалась за закрытыми дверями. Седьмой этаж встретил их пустым белым (снова) коридором с единственной автоматической дверью напротив лифта. — Вводи пароль, код, прикладывай отпечаток пальца, языка, мне плевать, — приказал Бакуго, толкая директора носом к цифровой панели. — Нет, я… я не могу… вы хоть представляете!.. — Дуло пистолета на затылке заметно ускорило процесс набирания кода, подтверждение с помощью отпечатка пальца также не заставило себя долго ждать. Автоматический замок известил об открытии, и дверь поддалась. Тодороки открыл ее, проходя внутрь помещения, в котором свет создавали две тускло горящие люминесцентные лампы светло-голубого цвета. Они надоедливо гудели, вторя кондиционерам. — Я представлял его меньше, — сказал Тодороки, обхватывая болящее плечо после того, как случайно дернул им. Бакуго и управляющий вошли в помещение, в центре которого располагалось огромное устройство. — Компьютер, да? — протянул Бакуго, рассматривая три огромных монитора, расположенных возле друг друга. Они были подключены к широкой панели с множеством кнопок, за которой стоял массивный, тихо работающий черный системный блок. — Эта штука не похожа на компьютер. Шинсо идиот. — Сомневаюсь, что ему довелось увидеть его. — Тодороки подошел к панели, принимаясь искать, куда вставить накопитель. Бакуго потряс директора за плечо и подтолкнул к панели, хваля себя за то, что не вырубил этого никчемного урода сразу же после открытия двери. — Сделай так, чтобы я мог перезагрузить эту махину. — Что?.. — он испуганно повернул голову к нему. — Выстави на экран поле ввода для кода. Директор поднял трясущиеся руки над панелью, набирая комбинацию клавиш. Бегущие строчки на центральном мониторе сменились большим пустым полем ввода. — Где… где Курокава? — спросил директор, боясь взглянуть на своих похитителей. Он еле стоял на ногах от переживаемого стресса, и пот, скопившийся у его висков, стекал по шее. — Если будешь задавать много вопросов, отправишься следом за ним, — спокойно ответил Бакуго, готовясь достать из кармана тот злополучный пароль (он помнил его наизусть, но на всякий случай…). — Я нашел, — оповестил Тодороки, подключая накопитель к панели управления. — Неужели вы?.. — Директор распахнул в ужасе глаза. Бакуго вырубил вспотевшего от страха мужчину, и тот развалился на полу бессознательной тушей. Он переступил через его тело, чтобы набрать код с клочка бумаги. — Ты хотел сделать это с самого начала. — Тодороки подбородком указал на директора. — Не говори мне под руку. Бакуго ввел последние буквы (его потряхивало от мандража, но он старался игнорировать это) и проверил правильность написания (в третий раз; хрен знает, что будет, если они сделают ошибку… подорвется все здание?). Набранный код черными символами отпечатывался на зрачке его глаз. Бакуго посмотрел на подошедшего Тодороки, уверенно кивнувшего ему. Бакуго нажал на кнопку.